Флот решает всё (СИ)

По истечении этого срока Остелецкий вошёл в синий вагон второго класса, предъявив, как это и полагается, усатому краснолицему кондуктору билет и плацкарту. Тоже, между прочим, невозможное дело для настоящего флотского — строгим, хотя и неписанным сводом правил было категорически не рекомендовано ездить в вагонах второго класса и, конечно, пользоваться конкой. Его же статус офицера по Адмиралтейству позволял и то, и другое; чем Остелецкий и воспользовался, устроившись у вагонного окна и достав из саквояжа давешний бювар. Поездка предстояла долгая, и потратить это время следовало с пользой.

'…Ашинов Николай Иванович. Несомненный авантюрист, получающий искреннее удовольствие от своих затей, буквально упивающийся ими. Причём это относится к любой стороне его жизни — всё в нём противоречиво, всё окутано плотной завесой тайн и мистификаций. Начать хотя бы с происхождения: то он выходец из терских казаков, с отрочества ушедший «гулять» за границы отечества, то некий загадочный «вольный казак» — странная для русского слушателя формула, охотно сглатываемая иностранным слушателем, падким до экзотики.

В официальных бумагах, выправленных Министерством внутренних дел, он значится то сыном пензенского или саратовского купца, то как мещанин из Царицына, то вообще уроженцем области Терского казачьего войска. Отец его девятьюстами десятинами земли в Царицынском уезде, полученной им якобы в подарок от бывшего своего барина, женившегося на его дочери. То есть некоторая авантюрная жилка была у этой семье в крови — и Николай Ашинов унаследовал её целиком.

Будущий «атаман вольных казаков» окончил царицынское уездное училище, поступил в Саратове к казённую гимназию, но окончить её не смог — был изгнан за неуспехи в учёбе и дурное поведение. Вернувшись в Царицын, он некоторое время зарабатывал верблюжьим извозом, но позже научился извлекать пользу из своего неоконченного гимназического образования — составлял для царицынских торговцев бумаги юридического характера, а иногда даже представлял их интересы в суде.

Но карьера доморощенного адвоката не привлекала прирождённого авантюриста — хотя и помогала добывать средства для сравнительно безбедного существования. Отцовское «имение» к тому времени было продано за долги, и от всех девятисот десятин остался лишь крошечный клочок земли, островок на Волге. Ему-то Ашинов и обязан своей первой скандальной известностью — пока лишь в масштабах уезда.

Дело в том, что царицынские обыватели издавна ловили здесь рыбу, косили сено, заготавливали хворост — и вообще пользовались островком, как общественным владением. Власти, к которым Ашинов обратился с требованием оградить его собственность от вторжения посторонних, защитить свою эту собственность, предпочли устраниться; судебная тяжба тянулась долгие месяцы, а тем временем островок оставался проходным двором, где каждый творил, что хотел. И тогда он решился утвердить свои права силой. Он нанял две дюжины дагестанских горцев из числа сосланных в Царицын за участие в восстании, и запретил не только приставать к острову, но даже ловить возле него рыбу. Горцы, которые несли службу ревностно, охотно пуская в хот не только кулаки, но и плети и дрючки, навеи на обывателей такой страх, что те оплывали островок десятой дорогой. Царицын полнился рассказами о свирепых головорезах-кавказцах, подогревавшихся в особенности по ночам, когда всякий желающий мог видеть горящие над тёмной водой костры и слышать протяжные песни на чужом языке, исполняемые гортанными голосами. Это было сущее разбойничье гнездо, и тем более было удивительно, что подобное самоуправство в итоге сошло Ашинову с рук. И эта первая одержанная победа, пропитанная духом авантюры убедили молодого человека, что наглость и бесцеремонность могут при правильном подходе привести к успеху…'

Остелецкий глянул в окно. Апрель давно перевалил за середину, но поля были покрыты снегом, ноздреватым, посеревшим, пропитанным талой водой. По обочинам торчали деревья с чёрными, изломанными, словно костлявые руки мертвецов, ветвями; в стороне то и дело мелькали то домик обходчика, то покосившийся амбар, то кучка изб, крытых почерневшей соломой — деревенька. Больше смотреть было решительно не на что, и он вернулся к бумагам.

«…Царицынские подвиги Ашинова стали началом его скандальной известности. Через два года он объявился в Петербурге, где принялся ходить по просветительскими благотворительным обществам, а так же по редакциям газет. От того, что он там рассказывал, вытягивались физиономии даже у столичных репортёров, съевших собаку на высосанных из пальца сенсациях. Но — наглость берёт не только города, но и кабинеты главных редакторов; к тому же Ашинов в очередной раз пустил в ход своё незаконченное гимназическое образование, и 'сказочнику», умеющему гладко выстроить свою речь и заинтересовать слушателей, поверили. Не все, возможно — но ведь лиха беда начало?

В самом деле, мудрено было принять почти что мюнгхаузеновские байки о казачьей вольнице, триста лет назад гулявшей по южному приграничью, а когда Россия железной рукой навела там порядок — перебравшейся в сопредельные азиатские государства. Если верить Ашинову — в диких горах Анатолии, Курдистана, Турецкой Армении, в камышовых плавнях Прикаспия и по сей день обитает великое множество «вольных казаков». Они унаследовали образ жизни своих лихих предков — не сеют хлеб, не разводят скот, живут с охоты, рыбной ловли, а по большей части — зарабатывают на существование, нанимаясь в охрану купеческих караванов. И вот этим самым «вольным казакам» надоело скитаться на чужбине и складывать буйны головы за чужие барыши, в безвестности, далеко от могил пращуров. Считая себя верноподданными русского царя, они решились просить прощения за былые грехи, свои и предков, и просят разрешения вернуться в пределы Отечества, и не куда-нибудь, а на Черноморское побережье Кавказа, где собираются основать новое, Черноморское казачье войско. С ам же Ашинов, как человек образованный, но не чуждый духа «вольных людей» и пользующийся их всемерным доверием, взялся представлять их интересы перед российскими властями, для чего и явился в Санкт-ПеВот так, не больше, и не меньше!

Следующие несколько страниц, где говорилось об усилиях Ашинова, направленных на реализацию этой затеи, о поисках высокопоставленных покровителей, о первых опытах в привлечении средств через благотворительные и прочие общества, о создании где-то в окрестностях Сухума «станицы Николаевской», на которые тамошнее начальство выделило двести четвертей муки и тысячу семьсот рублей, каковые ценности были немедленно разворованы, Остелецкий пролистал без особого интереса. Итог был ему известен — авантюра с Черноморским войском оказалась сплошным надувательством, но обрушившись с изрядным треском и пылью она, как ни странно, не похоронила под своими обломками своего вдохновителя…'

Состав замедлил ход и остановился, лязгнув вагонными буферами. Со стороны площадки кондуктора послышалось бряканье колокола: «Станция Бологое, стоянка час!» Вениамин сложил бумаги в саквояж, надел шинель и вместе с другими пассажирами направился к выходу из вагона. Ресторан на этой станции, служащей своеобразным водоразделом Николаевской железной дороги, соединяющей старую и новую столицы, не может не быть приличным. Да и уму дать некоторый отдых не помешает, вернуть восприятию былую свежесть и остроту и, несколько долгим изучением документов. Когда поезд тронется — он вернётся к этому занятию.

Российская Империя

Николаевская железная дорога.

Станция Бологое, далее везде.

Три коротких гудка, звон станционного колокола, три коротких гудка, которым ответило звяканье колокольчика кондуктора — «поезд отправляется!» Сцепки залязгали, застучали реборды на стыках, унылые станционные строения поплыли в окошке назад, уступая место столь же унылому пейзажу, состоящему из серого снега, чёрных голых ветвей, да покосившихся домишек. Венечка открыл извлечённый из саквояжа бювар, попутно пожалев о слишком уж быстро закончившемся отдыхе. Можно, конечно, попредаваться блаженному ничегонеделанью ещё полчасика — но в апреле темнеет довольно рано, а при тусклых огоньках вагонных свечей, которые с наступлением сумерек зажигает кондуктор, не очень-то почитаешь.

…Это была газетная вырезка из французского, судя по надписи под рисунком, издания. С литографического портрета на Венечку смотрел человек в черкеске, с копной буйных волос и широким лицом, обрамлённым густой русой бородой. Здесь же были приложены несколько вырезок с описаниями внешности Ашинова, данными разными людьми, по разному к нему относившимися. Вот, к примеру, газетная статья, приводящая слова французского финансиста де Константена, большого поклонника «вольного атамана. 'Выражение его лица было кротким вопреки светлой бороде, которая, соединяясь с волосами того же цвета, делала нимб у его лица и походила на львиную гриву. Его глаза были голубыми, а руки деликатными и женственными». Остелецкий покачал головой: это почти поэтическое описание контрастирует с другим, сделанным ашиновским недругом, литератором Лесковым: «Коренастый, вихрастый, рыжий, с бегающими глазами». А вот как отзывается о нём известный петербургский публицист Валериан Панаев: «Ашинов, вообще, был редкий тип, необычайной энергии и смелости. Он обладал благородными инстинктами, широким и тонким политическим умом; при грубоватой, по-видимому, манере, у него крылось деликатное сердце. Имея немало врагов и завистников, можно было любоваться остротой и быстротой находчивости ответов, когда он встречался с ними в обществе. Коротко говоря, это была цельная, могучая натура, возмущавшаяся до глубины души всем неблагородным и подленьким, и сверх всего, несмотря на отсутствие образования, имел стремление и вкус ко всему изящному». И тут же, рядом с этим панегириком личности «вольного атамана» вырезка из статьи «в 'Петербургских ведомостях»: «Герой крупного и непечатного красноречия, сыпавшегося, словно из мешка по адресу всех лиц, которые нраву его несколько препятствовали».

Да, подумал Остелецкий, противоречив, противоречив во всём — и это при том, что внешне столь несхожие, описания личности Ашинова не так уж и противоречат одно другому. Скажем, когда это склонность к «непечатному красноречию» в русском человеке не могло ужиться бок о бок со стремлением к высокому, изящному и справедливому? Уживается, и даже очень просто — ему ли, флотскому офицеру, не знать этого?

«…Главной целью, которой столь упорно добивался теперь авантюрист, стала аудиенция у цесаревича, атамана всех казачьих войск. Однако тут нашла коса на камень — все попытки проникнуть к наследнику престола терпели неудачу. Ашинов начал терять терпение — в ход пошли безграмотно составленные письма от некоего мифического „войскового круга вольных казаков“, собирающегося в полнейшей тайне, где-то в Малой Азии. Авторы этих писем призывали „вольного атамана“ наплевать на затею с переселением на Черноморское побережье — „не нужны мы Белому Царю, так и пёс с ним, как-нибудь обойдёмся!“, — и вместе с ними покинуть владения персов и османов, перебравшись в Африку, в страну православного чернокожего владыки, абиссинского негуса Иоанна.. Здесь же содержалось упоминание о якобы состоявшемся визите посланца французских властей в Алжире, предлагавшем „вольным казакам“ щедро хорошо оплачиваемую службу в африканских владениях Третьей Республики. Француза якобы послали подальше — „казаки не наёмники, да ещё и у лягушатников, коих наши предки бивали“, — однако намёк был очевиден: Ашинов пытался запугать своих оппонентов тем, что „вольных казаков“ могут переманить на иностранную службу, что никак не пойдёт на пользу Российской Империи…»

Ещё в Морском корпусе, изучая на уроках географии карты Африки, раскрашенные в цвета разных колониальных держав (по большей части, английские и французские, но и бельгийские, португальские, испанские) — Венечка Остелецкий испытывал недоумение, даже некоторую досаду: а отчего среди этой пестроты вовсе нет российских цветов? Подобные эмоции, несомненно, возникали у образованных молодых людей, гимназистов, реалистов, кадетов и студентов во всех уголках Российской империи — так что нельзя не признать, что авантюрист Ашинов сделал безошибочный выбор, намечая место для своей будущей «станицы». Не только деньги, собранные петербургскими, московскими и нижегородскими благотворителями, не только интересы государства, но и могучая сила, заключённая в воображении и душевном порыве этих сотен, тысяч искренних, полных энтузиазма юношей — вот что вполне могло превратить авантюрную затею' вольного атамана' в реальность.

Остелецкий отодвинул бювар и снова уставился в окно. Так — то оно так, кто бы спорил, но всё же неплохо было бы подкрепить прожект Ашинова и энтузиазм юных россиян чем-то более существенным. Но время для этого ещё придёт, а пока следовало продолжить знакомиться с личностью вольного атамана. И не только его, как выяснилось — правы, правы французы, с их сакраментальным «Cherchez la femme». Женщину следует искать даже в такой истории — а может быть, как раз и именно в такой…

'…в 1880-м году, почти через год после окончания столь счастливо завершившейся для России войны с Англией, после в армии отменили эполеты для нижних чинов кавалерийских полков. Не успели драгуны и уланы распрощаться с остатками былой роскоши наполеоновских ещё времён, как грянула новая беда: вышел указ о расформировании гусарских полков. Узорные чакчиры, шитые золотом ментики и доломаны, заставлявшие трепетать сердца барышень — всё это разом кануло в небытие, оставшись только на страницах романов да воспоминаниях. Но свято место пусто не бывает, и дамы устремили свои взоры на казаков, чьи мундиры сохранили прелесть ушедшей эпохи. Конечно, бородачам-станичникам далеко до гусар по части галантной науки, но и они заняли почетное место в романтической хронике конца 19-го века. Газеты тогда пестрели заметками о брачных аферистов, двоеженцев, выдававших себя за казаков. Вот и Ашинов подсуетился — вскружил голову сестре известного киевского миллионера.

Прочитав краткую характеристику этой девицы, Остелецкий не смог сдержать усмешки: да, парочка подобралась что надо. Спутница атамана ничуть не уступала в авантюризме своему супругу. София Ивановна Ханенко (кстати, праправнучка гетмана Правобережной Украины) подражая европейским аристократкам минувших веков вознамерилась путешествовать в мужском костюме — и она в самом деле повсюду сопровождала Ашинова в одеяниях пажа или слуги.

Молодожёнов тянуло в дальние страны. Эксцентричных супругов, попугайски разряженного казака и родственницу миллионщика в облике юного «пажа», встречали во многих городах арабского Востока и юго-восточной Африки. Прежние киевские знакомые считали чету Ашиновых буйнопомешанными — они не понимали, что заставляет тех оставлять удобную городскую жизнь и годами глотать пыль далеких дорог. Киев к подобному не привык, а вот в Европе таких эксцентричных типов было предостаточно, стоит вспомнить хотя бы Венечкиного душевного друга барона Греве и его жену Камиллу. Они вполне способны были вдруг, ни с того ни с сего, отказаться от устроенной, комфортабельной жизни (хотя, по большей части, охотно пользовались её благами) и отправиться куда-нибудь на край света, в дикие горы или африканскую саванну. Или, как в случае с четой Греве — вокруг мыса Горн и дальше, к охваченному войной западному побережью южноамериканского континента [1].

Ашиновы побывали во многих странах, но более всего их привлекала Абиссиния, древняя православная империя, жители которой веками боролись за веру своих предков. Во французской колонии Джибути супруги познакомились с абиссинскими монахами-паломниками, и Ашинов, всего за два месяца, составил первый русско-абиссинский словарь. Супругу же «атамана» глубоко поразил облик вождя местного полукочевого племени Магомета-Лейту. «Вылитый Александр Сергеевич Пушкин!» — объясняла позже София восторженным киевским и петербургским знакомым, — ведь предки поэта тоже были родом из Эфиопии!

Сам Лейту, человек широкой натуры, был польщён подарками гостя из России и предложил Ашинову побрататься. Тот, разумеется, согласился. Две недели новоиспечённые побратимы пьянствовали на чисто российский манер, а в перерывах между попойками гоняли туда-сюда по саванне верхом, осматривая и владения «черного Пушкина». Заодно — заглянули в заброшенную турецкую крепость Сагалло, стоящую на берегу залива Таджура, недалеко от города Обок. Там хозяйничали французы, и Лейту, с подозрением относившийся к этой нации, отказался продавать им свои земли, но всё же позволил водрузить над развалинами Сагалло флаг Третьей Республики.

Но это было делом давним — теперь же, в порыве великодушия, подогретый водочными парами, вождь подарил Сагалло и окружающие земли своему побратиму. Казак проникся — и в благодарность посулил абиссинскому вождю восемь тысяч русских винтовок военного образца, чем окончательно привёл Лейту в восторг.

Игра, таким образом, намечалась вполне серьёзная. Ашинов примерял на себя роль предводителя заморской колонии с портом, крепостью, и восьмитысячным отважным союзным войском. Он имел уже некоторый опыт организации казачьих поселений — в 1879-м году, сразу после победоносного окончания войны, он затеял и с треском провалил попытку воссоздания Черноморского казачьего войска. Тогда дело кончилось громким скандалом и многочисленными обвинениями в растратах, но теперь-то всё просто обязано было сложиться иначе! Вольный атаман уже видел себя эдаким абиссинским Ермаком, готовым поклониться царю африканской землицей, а то, что новые подданные, в отличие от сибирских инородцев и татар Кучума принадлежали к православной (ладно, монофизитской, но кто станет вникать в подобные тонкости?) вере, делало затею ещё привлекательнее. Новая Запорожская Сечь на берегах Красного моря — что может быть веселее? «Сарынь на кичку» — и берегитесь, британские пароходы!

Впрочем, так далеко планы Ашинова, конечно, не заходили. Война, как и было сказано, закончилась; заключённые договора снова сделали океаны свободными для морской торговли. Тем не менее, рассуждал Ашинов, русское морское ведомство наверняка заинтересуется перспективой устроить в заливе Таджуру угольную станцию для клиперов и броненосных фрегатов, отправляющихся на Дальний Восток — благо недавняя морская кампания, выигранная с таким блеском, подтвердила эффективность российской военно-морской доктрины.

Свою африканскую авантюру Ашиновы начали с переименования Сагалло в станицу «Новая Москва». В наскоро сооружённых возле крепости хибарах обосновались десяток казачков из «атаманского конвоя»; французский флаг, давно уже выгоревший под абиссинским солнцем, содрали, как ненужную тряпку, и на его месте подняли русский триколор.

Скандал разразился изрядный. Французские газеты наперебой возмущались выходкой «furieux Cosaque Ataman» [2]. Сам же Ашинов, который предпочёл временно убраться с африканского континента, появился в Киеве и имел там оглушительный успех. Обыватели с Крещатика наперебой рассказывали друг другу, что в Новой Москве уже четыре сотни казаков; что основатель станицы был принят самим императором эфиопов Иоанном IV и везет с собою на воспитание дочь и наследника эфиопского престола, что его сопровождают черные монахи с письмом своего монарха к царю Александру Третьему.

Ашиновы всячески старались поддерживать эти слухи. Они на самом деле привезли с собой «племянницу негуса» по имени Оганесс. Были, правда, злые языки, утверждавшие, что смуглоликая барышня — никакая не родственница абиссинского императора, а девица по имени Аришка, которую София Ашинова подобрала в Константинополе, новой столице только что учреждённого государства Юго-Славия, где на троне сидел родной брат российского императора — и взяла оную особу в услужение. Но это уже не имело значения — восторженную толпу не смущал даже вполне приличный русский язык «эфиопки». А уж атаман продемонстрировал киевской публике самых настоящих «абиссинских священников» — последние сомнения отпали.

Правда, и тут нашлись Фомы неверующие, утверждавшие, что один этих священнослужителей — поп-расстрига откуда-то с Кубани, но таким уже никто не верил. Да и как верить, если сам киевский митрополит Платон произнёс пылкую речь в защиту абиссинского «прожекта»? Да что там митрополит — Ашинов ухитрился стать своим человеком в окружении будущего премьер-министра Витте, служившего тогда в Киеве по путейской части.

В это же время же «вольный казак» близко сошёлся с редактором газеты «Киевское слово» профессором Антоновичем. Его дом на Новой Владимирской быстро превратился в своеобразный штаб «абиссинской экспедиции». У профессора собирались сливки киевского общества — сановники, профессора, финансисты, обладающие немалым весом и в Санкт-Петербурге. Так что, когда несколькими месяцами спустя, Ашинов отправился в Санкт-Петербург, он точнознал, что следовало говорить министрам и что можно просить у царя.

Поистине, смелость — или наглость! — города берёт! Ашинова, разумеется, не удостоили встречи с императором, не того полёта была птица, — однако, кое-кто в окружении венценосца с благосклонностью принял прожект абиссинской кампании. Не нашлось особых возражения и против другой, не не менее важной части прожекта — он позволил Синоду направить с Ашиновым духовную миссию из четырёх десятков монахов во главе с отцом Паисием. А главное — ему разрешили открыть по всей стране сбор средств в пользу абиссинского духовенства и церквей, и запретил препятствовать «вольному казаку» Ашинову набирать волонтеров и переселенцев для станицы «Новая Москва». Столичная публика тем временем зачитывалась статьями о поселениях «православных казаков» в Африке; «Современные известия» на полном серьёзе писали:

«Ермакъ и Кольцо триста л ѣ тъ тому назадъ покло нились царю Сибирью, нын ѣ вольныя казаки , т ѣ же и такіе же , кланяются Русскому Царю Абиссиніею . Продолжаютъ он ѣ славить русское имя , являть русское мужество и на верховьяхъ Нила , и въ пустыняхъ Судана , и въ пажитяхъ Месопотаміи» .

А известный путешественник, доктор Елисеев, припоминал, что

«…еще въ 1882 г., въ бытность мою въ Египт ѣ , я слышалъ о нашихъ казакахъ , пробирающихся въ Абиссинію и кое — гд ѣ живущихъ среди бедуиновъ Суакимской пустыни . Съ 1883 г . начинается бол ѣ е постоянное движеніе вольнаго казачес тва на Востокъ черезъ Анатолію, Палестину и Суэцкій перешеекъ…»

Петербургская эскапада Ашинова имела ещё один результат, едва ли не самый важный из перечисленных выше, о котором Ашинов знать не мог. Его «Прожект» привлек пристальное внимание графа Юлдашева, руководителя департамента военно-морской разведки, и теперь доверенный помощник графа Вениамин Остелецкий катил в Москву, чтобы самолично присмотреться к «атаману».

По результатам этих «смотрин» и будет приятно решение: зарубить ли затею на корню, или всё же окажет оказать поддержку этому несомненному, хотя и талантливому авантюристу? Разумеется, устраивать его встречу с Государем Юлдашев не собирается, а вот устроить так, чтобы Ашинов получил в своё распоряжение необходимые средства, оружие, судно, способное доставить его «переселенцев» в Африку — это дело друго, это вполне по силам Юлдашеву и возглавляемому им ведомству. Причём провернуть всё предстоит без лишнего шума. Пусть публика думает, что это своего рода частное предприятие, а уж что выйдет из него дальше — это, как говорят в Одессе, из которой Ашинову предстоит отправиться в свой африканский вояж, будем посмотреть.

[1] Эти события подробно описаны в третьей книге цикла, «Курс на Юг».

[2] (фр.) неистовый казачий атаман

IV

Москва,

Воронцовская улица,

дом мещанина Фаддея Анисимова.

На заднем дворе дома номер пять по Воронцовской улице приткнулся к стене покосившийся дровяной сарайчик. Его уже много лет не использовали по прямому назначению — законный владелец дома соорудил новый, более обширный навес ближе к чёрному ходу, через который таскали дрова для кухни, и сарайчик оказался в безраздельном распоряжении Матвея. Раньше он хранил там сокровища, бесценные для всякого мальчишки; позже к коллекции стали добавляться старые журналы и книги, которые юноша не хотел держать дома. Фаддей Лукич, по роду своей деятельности привыкший проявлять внимание к тому, что хранят и прячут окружающие — тюремный надзиратель, как-никак! — ни разу не поинтересовался, чем занимается сын в стареньком сарайчике. Видимо, бдительности тюремному надзирателю хватало и на службе; в результате Матвей получил в своё полное и безраздельное владение несколько квадратных аршин под щелястой крышей, на которых мог делать всё, что душе угодно.

Со временем в сарайчике появился старый стол, приспособленный под верстак, кое-какие инструменты, а в земляном полу Матвей с помощью своего приятеля-реалиста Коли Вяхирева выкопал и оборудовал тайник глубиной в человеческий рост. К этому вопросу ребята подошли со всей ответственностью: тщательно подогнанную крышку из дверки выброшенного на свалку шкафа каждый раз присыпали землёй, и утаптывали сверху так, что стоящий на ней человек ничего бы не заметил. Это было необходимо — ведь узнай Фаддей Лукич о содержимом тайника… нет, Матвей даже думать об этом не хотел. Сейчас в тайнике хранилось несколько картонных коробок, стеклянных банок, а так же бутыль с мутной жидкостью — результат похода своего на аптечный склад. Когда Матвей вернулся туда на следующий день, ему без всяких возражений наполнили принесённую емкость азотной кислотой — «крепкой водкой», как выразился отпускавший товар приказчик. Он, правда, был не тот, что вчера — но какая, в конце концов, разница? Химикаты есть химикаты, кто бы их не отпустил.

В ящиках на самом дне тайника скрывалось ещё несколько коробок; Матвей извлёк их одну за другой, сложил в углу сарайчика, аккуратно закрыл крышку, слегка присыпав её землёй. Конечно, отец не заходит сюда, но… мало ли? Хотя — снаружи, за поленницей, дежурит Коля Вяхирев; если что, он свиснет, и Матвей постарается скрыть следы.

Объяснение на подобный случай было у него заготовлено заранее — на верстаке разложены гимназические тетради, учебник по химии и книга «Занимательные опыты». Отец испытывал немалое уважение к учёности сына и, слава Богу, ничего не понимал в химии. А уж сам Матвей загодя наплёл отцу о том, что занимается в школьном химическом кружке и готовится к неким загадочным «испытаниям».

Ладно, пора браться за дело. Для начала — гремучая ртуть, она же ртутная соль фульминовой кислоты. Вещество, употребляемое для начинки ружейных капсюлей и запалов бомб, а именно запал собирался изготовить сегодня Матвей.

Прежде всего, для этого нужна ртуть. С ней проблем не возникло, правда пришлось пожертвовать тремя лабораторными термометрами, похищенными из кабинета химии. Вот ещё одна польза от химического кружка! Учитель охотно пускал «кружковцев» в лабораторное помещение, так что стянуть термометры оказалось проще простого. Заодно Матвей прихватил коробочку с лабораторными весами и набором разновесок. Сейчас пригодились и они — процесс требовал точнейшей дозировки ингредиентов.

Капля тяжёлой металлически блестящей жидкости весила ровно пять граммов — гимназический «химик» приучил своих учеников пользоваться «французской», то есть метрической системой. Матвей перелил ртуть в большую пробирку, добавил туда азотную кислоту. Перемешал содержимое пробирки заранее приготовленной стеклянной палочкой, нагрел на синем пламени спиртовки. В растворе появились пузырьки и он начал зеленеть — наступил момент растворения природной серебряной амальгамы.

Юноша осторожно, по капле, перелил раствор в большую колбу. Жидкость (это был этиловый спирт) занимала только треть объёма; когда первые капли раствора попали в стеклянный пузырь, его затянуло красноватыми парами. Матвей тщательно закупорил колбу и приготовился ждать.

Примерно через полчаса красные пары приобрели белый цвет — процесс вступил в конечную стадию. Матвей выдернул пробку и долил в колбу дистиллированной воды. Теперь предстояло отфильтровать раствор и промыть готовый продукт, удаляя следы кислоты.

Весь процесс занял около полутора часов. Теперь распоряжении Матвея были полтора листа влажной промокательной бумаги, покрытые мелкими белыми кристаллами. Это и была чистейшая гремучая ртуть; гимназист аккуратно пристроил листы на полку под самой крышей сарая, где им предстояло сохнуть. Потом он соскоблит кристаллики кусочком бумаги — щепкой, ни в коем случае не ножом! — и ссыплет в крошечную круглую коробочку из-под гомеопатических пилюль.

Пора было переходить к следующему этапу. Матвей спрятал бутыль с кислотой, тщательно ликвидировал следы химических опытов и выложил на верстак жестяную коробку, пару пустых консервных банок, ножницы для резки металла и медный паяльник в форме заостроённого молоточка.

Идея кислотного взрывателя очень проста. Разумеется, о его конструкции нельзя прочитать в журнале «Нива», но ведь именно для этого и существуют товарищи по борьбе, верно? Пачку тетрадных листков с подробным изложением всего, что касалось изготовления опасного устройства, две недели назад передал Матвею Аристарх. Гимназист не стал интересоваться, где студент «технологички» раздобыл эти сведения — борцы с тиранией должны строго придерживаться правил конспирации. А это значит: никаких лишних вопросов, каждый знает только то, что необходимо для дела, и никак иначе!

Вместе с инструкцией студент передал Матвею плоскую жестяную коробочку. В ней, завернутые в вату, хранились четыре стеклянные трубочки особой формы — единственный элемент, который Матвей не мог изготовить самостоятельно. Для этого, кроме профессиональных навыков, нужны были ещё и стеклодувные приспособления; Аристарх как-то упомянул, что трубочки с двумя дутыми шариками на концах изготовлены в Финляндии, в подпольной мастерской. Один из шариков был сплошной, в другом было оставлено отверстие. Через него трубочку предстояло наполнить кислотой, на это раз серной, а потом закупорить. Для этого понадобится крышечка, аккуратно вырезанная из листовой меди, и самый обыкновенный паяльник. Молодой человек уже освоил эту нехитрую операцию на обычных пробирках, втихаря позаимствованных в том же химическом кабинете. Паяльник и всё необходимое для пайки было приобретено на Сухаревке.

Трубочке с кислотой предстояло стать главным элементом запала. Для взрыва — «детонации», как написано в инструкции — достаточно одного, но для надёжности рекомендовалось изготовить два. Трубочек было четыре — две пойдут на «рабочие» запалы, а одну предстоит использовать для проверки конструкции. Оставалась четвёртая, запасная трубочка, но Матвей рассчитывал, что она не понадобится.

Полтора часа ушло на то, чтобы большими ножницами вырезать из старой консервной банки несколько прямоугольных кусков жести. строго отмеренных размеров. Ещё минут двадцать Матвей пыхтел, выгибая их по схеме, а потом взялся за паяльник. Паять жесть куда проще, чем медь со стеклом; три жестяных цилиндрика длиной в полтора пальца и диаметром, достаточным, чтобы в них точно вошёл шарик на конце запальной трубки, были скоро готовы. С одного конца каждый из цилиндриков был теперь запаян, другой оставался открытым.

В «опытовую» трубочку вместо кислоты он налил воду и ещё несколько минут возился с паяльником. Потом отложил запаянный сосуд на заранее подготовленную тряпицу и принялся рыться в ящике.

На свет появились два куска свинца. Матвей отлил их из старой вагонной пломбы — чтобы раздобыть её, им с Николаем пришлось вечером пробираться на запасные пути железнодорожной станции. Форма для отливки представляла собой толстый диск с отверстием посредине. Когда готовая деталь остыла, юноша аккуратно проточил по внешней стороне желобок, а потом разрубил готовое изделие надвое. Теперь он сложил обе половинки вокруг запальной трубки, после чего аккуратно, чтобы не раздавить хрупкую штучку, обмотал проволокой и закрепил. Теперь свинцовая чушка охватывала трубочку, но не плотно, а с зазором — так, что могла свободно скользить по ней от одного шарика до другого. С ней следовало обращаться еще осторожнее — стоит сделать резкое движение, и грузик раздавит хрупкое стекло. А ведь там будет кислота, напомнил себе Матвей, и она может обжечь руки, даже если не вступит в реакцию с другими компонентами запала.

Диаметр грузика оказался подобран верно -собранное устройство точно входило корпус запала, а именно ими и были только что спаянные жестяные цилиндры. Матвей затолкал в один из них ватный шарик, насыпал поверх него немного зубного порошка. Потом, задержав от старательности дыхание, осторожно ввёл внутрь запальную трубку с грузиком. Оставалась заключительная операция: обернуть заранее подогнанную пробковую затычку медной фольгой и плотно заткнуть жестяной цилиндр.

Положив готовый, пока ещё холостой запал на столешницу, Матвей провёл рукой по лбу. Он вспотел, руки едва заметно дрожали. А ведь это никуда не годится, упрекнул себя гимназист, что-то будет, когда место воды, зубного порошка и безобидной ватки займут не в пример более опасные вещества? Надо работать над собой, упрекнул он себя, без хладнокровия нет настоящего революционера.

Самая деликатная часть процедуры была позади. Матвей аккуратно обернул «запал» ватой, уложил в коробку из под монпансье, плотно обвязал бечёвкой, стараясь не трясти «бомбу» и, несильно размахнувшись, швырнул её в угол. Ничего не произошло, но Матвей ничего и не ждал. Он торопливо — теперь можно было уже не деликатничать! — разрезал бечёвку, вытряхнул на ладонь жестяной цилиндрик, зубами выдернул пробку. На ладонь посыпалось стеклянное крошево, за ним последовал свинцовый грузик. Матвей куском проволоки извлёк на свет ватный шарик — тот слипся от впитавшего воду зубного порошка. Отлично, подумал гимназист, всё сработало так, как и должно было сработать! Хотя — разве могло быть иначе? Он в точности следовал инструкции, тщательно проверяя результаты каждой операции.

Будь в трубке кислота, она, стоило свинцовому грузу, раздавить стекло, тут же попала бы на смесь бертолетовой соли с сахаром. Смесь воспламенялась и, в свою очередь, производила взрыв заряда гремучей ртути — его при опыте заменял ватный шарик — а от него уже предстояло сдетонировать самой бомбе.

Оставалось получить последний запала ингредиент, бертолетову соль. Но ею, подумал Матвей, придётся заняться в другой раз. Простейший химический опыт: пропустить хлор через калиевый щёлок, и готово. Это можно сделать в кабинете химии; его одноклассники не раз делали нечто подобное, сооружая самодельные петарды. Скоро стемнеет, да и Коля наверняка извёлся на своём посту. Матвей сложил готовые жестяные цилиндрики в коробочку, тщательно упаковал стеклянные трубочки и выглянул наружу.

Вечерело. На дворе легли глубокие осенние тени. Реалист-караульный сидел, нахохлившись, на старом тележном колесе и играл с рыжим котёнком. Матвей недовольно скривился — часовой называется! Но от замечания воздержался — в конце концов, товарищ провёл на посту больше трёх часов, тут кто угодно одуреет от скуки…

— Коль, я закончил! Иди сюда, поможешь!

Им предстояло ещё убрать все следы сегодняшней работы, присыпать землёй крышку тайника и, для верности, завалить её всяческим хламом. Матвей был доволен, половина работы сделана. Оставалась самая опасная её часть. Его Матвей отложил на потом — во-первых из-за того, что инструкция не рекомендовала долго хранить опасную смесь в готовом состоянии, а во вторых, если уж быть честным, он попросту боялся взяться за столь деликатное дело. Возню с запалом можно было объявить любопытством или, на крайний случай, сравнительно безобидной шалостью — какой гимназист не пробовал соорудить петарду и взорвать её в кабинете, скажем, латиниста? А вот изготовление взрывчатой начинки бомбы — это другое дело. Если до сих пор вся «революционная деятельность» Матвея и его товарищей сводилась в общем, к безобидной болтовне, то, стоит начать работать с гремучим студнем — и всё, дороги назад уже не будет.

Матвей ещё раз перелистал инструкцию. Он уже понял, что большая её часть — это неведомо как попавшие в руки товарищей по борьбе выдержки из полицейского отчёта о деле народовольца Кибальчича, того, кто изготовил бомбу для царя-освободителя:

«…Вс ѣ эти св ойства были отлично изучены т ѣ ми , которыя р ѣ шились прим ѣ нить ихъ къ снаряду , употребленному для выполненія преступнаго замысла : он ѣ взяли гремучій студень съ камфорою . Для воспламененія была употреблена гремучая ртуть , огонь для которой долженъ былъ сообщи ться стопиномъ, напитаннымъ бертолетовой солью и антимоніемъ. Для сообщенія гремучей ртути огня воспользовались свойствомъ с ѣ рной кислоты … »

А ведь он собирается сделать именно это, не так ли? И значит, виновен в «преступном замысле»; чтобы довести его до конца, осталось одно — получить гремучий студень. Что ж, для этого всё готово, и он точно знает, что надо делать.

Кстати, напомнил себе Матвей, надо не забыть и подробно описать всё, что было сегодня сделано, в дневнике. Гимназист начал вести записи вскоре после того, как познакомился с Аристархом и увлёкся идеей революционной борьбы. Когда-то его дневник станет бесценным историческим документом, его назиданием грядущим поколениям борцов с тиранией.

* * *

Москва,

Большая Бронная.

Спустя два дня

Апрельский стылый ветер гнал на Москву длинные шеренги свинцово-серых туч. Он трепал оборванные афиши на тумбах, рвал зонтики из рук прохожих. На улице было по вечернему сумрачно; мутно-серый сумрак царил и на душе у Матвея. Он брёл по булыжной мостовой Большой Бронной, втянув голову в поднятый воротник гимназической шинели. Ветер гнал перед ним скомканный газетный лист, и от этого, веяло такой беспросветной тоской что хотелось завыть в голос. Дела были хуже некуда. И даже ещё хуже, если это вообще возможно…

Отец, больше года не проявлявший интереса к сарайчику-лаборатории, неожиданно нагрянул туда с инспекцией. Нет, он не нашёл подпол с запасом химикалий и лабораторным оборудованием, а хоть бы и нашёл — он всё равно ничего бы не и понял в бутылях с реактивами и тонком химическом стекле. Хуже.

Зато выудил из-за верстака жиденькую пачку брошюр.

Одного названия — «Катехизис революционера», — отпечатанного на скверной обёрточной бумаге слепым шрифтом, хватило, чтобы повергнуть надзирателя Таганской тюрьмы в ужас. А стоило наугад прочесть хотя бы несколько строк…

Революціонеръ вступаетъ въ государственный, сословный и такъ называемый образованный миръ и живетъ въ немъ только съ ц ѣ лью его полн ѣ йшаго, скор ѣ йшаго разрушенія. Онъ не революціонеръ, если ему чего-нибудь жаль въ этомъ мир ѣ , если онъ можетъ остановиться передъ истребленіемъ положенія, отношенія или какого-нибудь челов ѣ ка, принадлежащаго къ этому міру…