Танец кружевных балерин

В том, что рассказывала сейчас мама, было что-то неправильное. Ну да, точно. Вчера старушка говорила Снежане, что уже много лет не забирается на стремянку, потому что боится упасть. В последний раз это было после ее семидесятипятилетия, когда она специально переставила все книги так, чтобы наверху оказались гарантированно ненужные.

Снежана нахмурилась. В свете случившегося вчерашний рассказ о том, что кто-то специально усыпляет соседку, чтобы ночью безнаказанно искать что-то в квартире, выглядел совсем иначе. А что, если минувшей ночью по совету Снежаны она не стала пить свой отвар? В результате, проснувшись, когда неизвестный злоумышленник проник в дом, смогла встать с постели, отправилась в библиотеку, увидела там чужака, а тот, оказавшись неготовым к тому, что его застукают, ударил Лидию Андреевну по голове, а потом инсценировал несчастный случай? Пожалуй, надо поговорить с Зиминым, когда он придет, и все ему рассказать.

– Ладно, идите, почитайте книжку, – распорядилась мама. – Я пока бульон фрикадельками заправлю. Таточка их любит. Через сорок минут будем обедать.

– Миша приедет, – сообщила Снежана. – Я ему позвонила, что Танюшка расклеилась.

– Ну приедет, и хорошо, – откликнулась мама. – Повидаетесь, заодно и накормлю его, горемычного.

Временами мамина любовь к зятю Снежану раздражала. Ну надо же, даже не сердится, что он их с дочерью фактически бросил. Впрочем, это же мама, она ко всем людям относится хорошо, даже если они этого не заслуживают.

Зимин появился ровно в час дня. По нему всегда можно было сверять часы. И это тоже иногда вызывало сильнейшее Снежанино раздражение. Собранный, пунктуальный, деловитый, серьезный, ответственный. Тьфу.

– Ну, как Татка? – спросил он, раздевшись в прихожей и глядя на появившуюся в дверях жену.

Приходя, он открывал дверь своим ключом, как будто по-прежнему здесь жил и просто возвращался с работы. Отобрать у него ключ, что ли, или замки поменять? Пока Снежана злилась, он, не дожидаясь ответа, обошел ее в дверях, словно она была неодушевленным предметом, прокричал в кухню: «Здравствуйте, Ирина Григорьевна», получил в ответ ласковое «Добрый день, Мишенька» и прошел в гостиную, где на диване под одеяльцем возлежала наследная принцесса Татьяна Михайловна Зимина.

– Привет, доченька, – услышала Снежана, а следом восторженный Танюшкин вопль при виде обожаемого папочки.

– Миша, сколько у тебя времени? – спросила она, войдя в гостиную.

Обнимающий дочь Зимин повернулся, осмотрел ее настороженно, словно этот простой вопрос сулил неприятности.

– А что?

Эта привычка отвечать вопросом на вопрос ее тоже злила неимоверно, но если она хочет решить проблему, то нужно не злиться, а расположить его к себе.

– Мне нужно с тобой поговорить. После обеда не получится, потому что мне нужно будет укладывать Танюшку спать. Если ты подождешь, пока она уснет, то мы сможем поговорить потом.

– Я не смогу ждать, – ответил он и поджал губы. – Мне нужно вернуться на работу не позднее двух.

– Тогда варианта два: либо во время обеда, либо сейчас, но мне нужно, чтобы ты меня выслушал.

– Сейчас я бы предпочел пообщаться с дочерью. Я и так мало ее вижу.

– Ты мог бы видеть ее гораздо больше. – Как она ни старалась, а в голосе все равно проскочило осуждение. Зимин это почувствовал, его широкая спина тут же окаменела, и лицо тоже, как будто он сжал челюсти в попытке сдержать ответные резкие слова. – Хорошо, поиграй с ней пока. Я помогу маме накрыть на стол, заодно попрошу ее покормить Танюшку, чтобы мы могли поговорить. Это важно.

– Кому?

– Я бы хотела сказать, что мне, и посмотреть на твою реакцию, но на самом деле это может быть важно для возможного следствия.

Вот теперь Снежане удалось пробиться через его броню.

– Какого следствия? Во что ты опять вляпалась?

Это «опять» было таким обидным, что у Снежаны на глаза навернулись слезы.

– В прошлый раз в расследование меня втянули вы с Лилей, – сказала она с трудом, так сильно перехватило горло от обиды. Лилей звали ее клиентку и приятельницу, помощницу руководителя Следственного управления. Именно Лилия Лаврова впервые привела в ее дом Зимина, и за это Снежана ей, разумеется, была благодарна. – И сейчас я тоже никуда не вляпалась. У нас сегодня умерла соседка, живущая в квартире под нами. Так получилось, что вчера я была у нее дома, а потому точно знаю, что обстоятельства ее смерти крайне подозрительны.

– Сколько лет было соседке? – спросил Зимин, которого дочка тянула за рукав, пытаясь привлечь внимание и показать какую-то игрушку.

– Восемьдесят два.

– Да, крайне подозрительно, что человек умирает в восемьдесят два года.

Заметив возмущенный жест жены, он устало добавил:

– Хорошо, за обедом ты все мне расскажешь. А пока дай нам с Танюшкой возможность поиграть, будь человеком.

Кипящая от возмущения Снежана удалилась на кухню, где мама уже накрывала на стол.

– Что ты к нему все время вяжешься? – спросила мама спокойно.

– Кто? Я?

– Ты, ты. Снежинка, если ты хочешь что-то получить от другого человека, то нужно уметь просить, ну или ловко обводить вокруг пальца, а не требовать в лоб. Особенно если этот другой – мужчина. Тем более такой сложный, как твой Миша.

– То есть ему можно быть сложным, а мне нельзя. И вообще, похоже, он уже не мой.

Мама только вздохнула.

– Порежь хлеб и достань приборы, пожалуйста. Миша, Таточка, обедать.

Когда уселись за стол, мама начала с зятем оживленную беседу про входящие в моду нейросети. У Снежаны была прогрессивная мама, интересующаяся всякими новинками. Сама она говорила, что это позволяет мозгам не закисать, а значит, поддерживать молодость. Обычно Снежана не имела ничего против маминых увлечений, но сегодня злилась: время, отведенное следователем Зиминым на обед, таяло на глазах, а она так и не приступила к своей просьбе и формулированию возникших подозрений.

За разговором о нейросетях съели салат и суп. Сцепив зубы, Снежана кормила Танюшку бульоном. Дочка ела не то чтобы неохотно, но довольно вяло. Глазки у нее были осоловелые, видно, что болеет. К вечеру, скорее всего, снова поднимется температура. Ирина Григорьевна поставила перед дочерью и зятем тарелки с пюре и котлетами. Ловко вытащила внучку из ее детского стульчика.

– Иди к бабушке. Ты второе явно не будешь. Пойдем, я тебя баиньки уложу. Скажи папе «пока».

Девочка охотно пошла к бабушке на руки, обняла за шею, замахала Зимину ладошкой.

– До свидания, мое солнышко, – отозвался тот. – Спи и поправляйся во сне.

Подождав, пока Ирина Григорьевна с Татой выйдут из кухни, он взял в руки вилку, деловито приступил к поглощению второго, исходившего ароматным паром, покосился на жену.

– Ну, и что ты хотела со мной обсудить. Рассказывай.

– Миша, вчера ко мне поднялась соседка из квартиры под нами. Лидия Андреевна. Она просила зайти к ней, что я и сделала после работы. Старушку беспокоило, что по ночам в ее квартире кто-то ходит, предварительно опоив ее снотворным, подсыпанным в перемолотый шиповник, который она заваривала на ночь.

Скептическое выражение на лице Зимина не сулило Снежане ничего хорошего. Но он молчал, внимательно слушая, как делал всегда, когда собирал информацию.

– Она обратилась ко мне, потому что знает, что ты работаешь в правоохранительных органах. Она отсыпала мне этот чертов шиповник, потому что просила сдать его на анализ.

Брови мужа поползли вверх.

– И ты обещала?

– Разумеется, нет. Я понимала, что это звучит как бред. Но шиповник взяла, думала, она забудет или я потом как-нибудь отбрехаюсь. Но сегодня она умерла, понимаешь?

– Понимаю. Все люди смертны. И это просто совпадение.

– Скорее всего, я бы подумала точно так же. В конце концов, Лидия Андреевна уже очень пожилой человек, и описываемые ею ночные симптомы, которые она принимала за отравление, могли быть признаком нездоровья. Но, Миша, участковый сказал маме, что она пробила себе голову краем стола, упав со стремянки в библиотеке. Но дело в том, что она семь лет не взбиралась на эту стремянку именно потому, что боялась с нее упасть. Она сама мне об этом вчера сказала.

– Она могла семь лет на нее не залезать и именно сегодня утром передумать. Но я вижу, что ты делаешь какой-то другой вывод, причем далекоидущий. Позволь узнать какой?

– Что неизвестный злоумышленник действительно мог быть реальностью. Просто накануне вечером она не выпила свой отвар, который лишил ее возможности двигаться, встала, когда услышала подозрительные шаги, поймала его на месте преступления, и он, запаниковав, ударил ее по голове, а потом инсценировал несчастный случай. При виде стремянки и наших потолков нетрудно догадаться, как это сделать. И далекоидущий вывод из этого действительно вытекает. Если бы старушка увидела в квартире незнакомого человека, то ему было достаточно оттолкнуть ее и убежать. Она была маленькая и хрупкая. Но он именно убил ее, а нужда это делать была у него только в одном случае.

– И в каком же? – Ирония на лице мужа читалась так явно, что Снежане захотелось его хорошенько стукнуть.

– Если Лидия Андреевна его узнала, – тихо сказала она.

– Смею надеяться, что довольно хорошо тебя знаю. – Зимин доел свой обед, встал из-за стола, убрал посуду в раковину, машинально залил водой, чтобы не засохли остатки еды, взял с подоконника предназначенный ему стакан киселя, примостился поудобнее, сделал большой глоток. – А потому смею предположить, что у тебя уже есть идея, что я должен с твоими предположениями сделать. Только не говори, что мне надо предложить коллегам открыть уголовное дело по факту падения со стремянки восьмидесятидвухлетней старушки. Ты не можешь всерьез хотеть выставить меня посмешищем.

Снежана глубоко вздохнула, стараясь удержать рвущийся наружу гнев. Он не смеет так с ней разговаривать, не смеет. В конце концов, именно она догадалась, где ее знаменитая прапрабабка спрятала сапфировый крест, из-за которого поднялось столько шума. Она взрослая, умная женщина с хорошо развитой интуицией. И если она чувствует, что со смертью соседки дело нечисто, лучше бы к ней прислушаться.

– Я предлагаю под каким-нибудь предлогом сдать шиповник, который я захватила из соседской квартиры, на анализ. Если в смеси не найдут никаких сильнодействующих веществ, значит, смерть Лидии Андреевны не криминальная и мне придется поверить, что она вдруг решила достать что-нибудь с верхних книжных полок. А если найдут, то это будет поводом для открытия уголовного дела без страха выставить себя посмешищем.

– Никакого «если». – Зимин допил кисель и со стуком поставил чашку в раковину, давая понять, что разговор окончен. – Твоя соседка что, резидент вражеской разведки? Или у нее в квартире совершенно случайно спрятаны сокровища царя Соломона? Зачем кому-то пробираться к ней по ночам? Что можно у нее искать?

– Я не знаю, – растерянно сказала Снежана. – Конечно, у нее полно антикварной мебели и всяких безделушек, довольно дорогих. Но она слышала шаги несколько ночей подряд, а за это время все ценное можно было уже вынести.

– Вот именно. Рад, что твое разыгравшееся воображение не до конца победило голос разума. А потому закончим на этом. Засим прощаюсь, вечером позвоню, чтобы узнать, как Танюшка, завтра постараюсь заехать, но пока не знаю во сколько.

– Шиповник не возьмешь? – с унылой обреченностью спросила Снежана.

– Разумеется, нет.

Он вышел из кухни, и спустя пару минут хлопнула входная дверь, сообщая, что следователь Зимин удалился. Что ж, надо признать, это сражение она проиграла. В спальне мама по-прежнему укладывала Танюшку спать, поэтому Снежана прошла в мастерскую, села к стоящему там большому закройному столу, перебрала валяющиеся на нем наброски и сколки, которые стали элементами коллекции для будущей выставки. Уныло посмотрела на панно. Такими темпами она не только к первому апреля не успеет, а и к началу лета не справится.

Рука потянулась к фигурке подаренной ей накануне соседкой танцовщицы, поставленной на полку с альбомами, в которых хранились работы ее мамы, в прошлом тоже автора нескольких кружевных коллекций. Хрупкие фарфоровые завитки приятно холодили пальцы. Удивительное мастерство, конечно. Она вернула статуэтку на место. Некогда рассиживаться. Нужно вымыть посуду, чтобы хоть немного разгрузить маму от домашних дел и, пока спит Танюшка, сплести сегодняшнюю норму кружевного узора, чтобы не выбиваться из графика.

Несколько дней она так и делала, подчиняясь жесткой внутренней самодисциплине. В любую свободную минуту садилась за валик с коклюшками, радуясь, что затеянное панно становится все больше. Ее работа, когда-то казавшаяся бескрайней, наконец-то двигалась к концу. Теперь Снежана была точно уверена, что к исходу марта управится. Дочка потемпературила и пошла на поправку, так что за нее Снежана больше не волновалась. В ателье все шло по плану, а с заезжающим каждый день мужем Снежана больше не ссорилась и к обсуждению странной смерти соседки не возвращалась.

Ей вдруг стало казаться, что она и впрямь все придумала. Аргументы, приводимые Зиминым, звучали логично. Ну что можно искать в квартире внизу три ночи подряд? Правда, Снежана посещала ее только один раз, да и вообще не была настолько близка с соседкой, чтобы быть уверенной в том, что в ее доме не хранятся какие-то значимые ценности. Но тот, кто мог о них знать, вряд ли возвращался бы снова и снова.

Старушка-соседка умерла во вторник, а в четверг вечером в квартире Машковских раздался звонок в дверь. Они никого не ждали, но на пороге стояла женщина лет пятидесяти со смутно знакомым лицом. Снежана где-то видела ее раньше, но сейчас не могла точно сказать, где именно.

– Здравствуйте, – сказала женщина. – Я могу зайти? Мне бы Ирину Григорьевну.

– А, Галина Михайловна, добрый вечер. – Мама появилась в прихожей, показывая жестом Снежане, что она справится сама. – Заходите, пожалуйста. Что-то еще случилось?

Галина Михайловна? Кажется, именно так звали домработницу Лидии Андреевны, ту самую, что обнаружила тело. В Снежане проснулся уже улегшийся было сыщицкий азарт. Интересно, будет очень неприлично выспросить подробности?

– Я попросить пришла, – продолжала тем временем женщина, заходя в квартиру. – Понимаете, завтра похороны Лидии Андреевны, земля ей пусть будет пухом. Такая хорошая женщина была, такая добрая. Мы ведь с ней двадцать лет душа в душу жили. Вот все годы, что я в их квартире прибиралась. И платила она мне щедро, и подарки к праздникам дарила, и в положение всегда входила. Вот если, к примеру, я заболею или мне по делам каким уехать надо, так она завсегда с пониманием относилась. А уж как благодарила за то, что я убираюсь чисто, так и не сказать.

– О чем вы хотите попросить, Галина Михайловна. – Мама тактично прервала словесный поток, возвращая беседу в деловое русло. – На похороны прийти? Боюсь, мы недостаточно хорошо друг друга знали, хоть и прожили всю жизнь в одном подъезде.

– Нет-нет, похороны будут совсем скромными. Племянница мужа Лидочки Андреевны со своей семьей, две подруги, когда-то больше было, но возраст, сами понимаете, в последние годы только три их и осталось, соседи из второй квартиры на Лидочкиной площадке, вот и вся траурная процессия. Понимаете, я тоже очень хочу попрощаться и на кладбище съездить, чтобы все по-человечески было. А Ирма, это племянницу Лидочкиного мужа так зовут, просит, чтобы я дома осталась. На мне же поминальный стол, нужно, чтобы к их возвращению все готово было, накрыто и с пылу с жару. Хоть и конец февраля, а студено еще, замерзнут они на кладбище-то. Вот я и подумала, вы не согласитесь на хозяйстве побыть, пока я на похороны схожу? Нет, вы не подумайте, я все приготовила уже. Сегодня целый день у плиты стояла. Нужно будет только все из холодильника на стол к положенному часу выставить, солянку разогреть и пирожки в духовке тоже. Я бы показала.

Мама, добрая душа, разумеется, была готова согласиться. Ее хлебом не корми, дай помогать людям.

– Конечно, Галина Михайловна! – вскричала Снежана, опережая маму и делая шаг вперед. – Я с удовольствием завтра с утра останусь в квартире Лидии Андреевны и сделаю все, что вы скажете. Мы так хорошо пообщались накануне ее смерти, что я чувствую себя обязанной помочь. А мама с Танюшей останется. Во сколько мне прийти?

Ирина Григорьевна во все глаза смотрела на дочь. Потом улыбнулась, видимо понимая, что той хочется снова оказаться в соседкиной квартире, недаром же она считала ее смерть подозрительной. Мама, в отличие от Зимина, понимала, что дочке скучно и снова хочется почувствовать ветер приключений на щеке. Помочь с поминальным столом и под шумок обследовать квартиру – в этом не было ничего криминального. И опасного тоже. Пусть развлекается.

– Отпевание в церкви в одиннадцать, – все так же зачастила Галина Михайловна, – значит, уйду я в половине. Вы придите минут за десять, я к тому моменту стол накрою, так что просто покажу, какую еду куда ставить. А когда с кладбища выезжать в сторону дома будем, я вам позвоню, и вы супчик подогреете и все остальное тоже. Лады?

– Лады, – согласилась Снежана.

Назавтра в двадцать минут одиннадцатого она с некоторым трепетом уже стояла перед дверью нужной квартиры. Только в понедельник она была здесь и, уходя, даже представить себе не могла, что в следующий раз переступит порог в день похорон хозяйки.

Открывшая ей Галина Михайловна была одета во все черное. На голове траурная повязка. Этот обычай Снежана считала ужасно уродливым. Сама она тоже надела с утра черную водолазку и черные джинсы. Неудобно было появляться перед родственниками и друзьями умершей старушки не в трауре. Покосившись на дверь, ведущую в библиотеку, она невольно поежилась, представив, как хлопочущая сейчас здесь домработница обнаружила мертвое тело.

– Страшно было? – спросила она, не уточняя, что имеет в виду.

Галина Михайловна сразу ее поняла.

– Страсть господня. Я в дверь-то в то утро звоню-звоню, а она не открывает, Лидия Андреевна, ласточка моя. Ну, думаю, может, к подружке ушла, не собиралась, правда, но та ведь и захворать могла. Не девочки ведь уже. Ну, я ключики свои достала, дверь открыла, захожу в прихожую, в доме тишина. Я разделась, покричала хозяйку-то для приличия, не отвечает. Ну, думаю, точно ушла. Глядь, а в прихожей на вешалке шубка ее висит. Каракулевая, значит. Она зимой-то всегда в ней ходила. Пуховики современные не признавала. Говорила, ее так папа воспитал, что женщина должна носить меха. И ботики меховые внизу стоят, и сумочка на комоде под зеркалом. Тут меня охолонуло, что, видать, случилось что. Я сразу в спальню, а там кровать разорена, а Лидочки-то и нет. Я на кухню тогда побежала. Она ж, как с постели вставала, первым делом чайник ставила, а пока он закипал, в ванную, душ принимать, а потом уж кровать застилала, в домашний костюм одевалась и завтракать шла. Такая была щепетильная в этом плане, никогда себе не позволяла в ночной сорочке и в халате за стол сесть.

– А дальше что было? – Снежана остановила очередной словесный поток, все эти детали ей были ни к чему.

– Ну, на кухне ее тоже не было. И в ванной. И в туалете. Я в гостиную и библиотеку уж напоследок заглянула. Нечего ей там было делать до завтрака-то. Ан нет, в библиотеке моя голубушка оказалась. Голова в крови и угол стола в крови. Я как увидела, так мне самой чуть плохо не стало. Я закричала и кинулась в «Скорую» звонить. Да куда там. Поздно уж было. Видать, в полах халата запуталась, лебедушка моя. Она всегда длинные халаты носила, в пол. Вот запуталась и упала.

Снежане вдруг показалось, что домработница сейчас сказала что-то очень важное. Вот только думать об этом было некогда, потому что Галина Михайловна спохватилась, что опаздывает, и повела ее на кухню, показывать, какие приготовленные блюда стоят в холодильнике, какие на плите и в каком порядке их нужно выставлять на стол, подогревать и подавать. Взяв со Снежаны заверения, что она все запомнила, и записав номер телефона, чтобы позвонить с кладбища, домработница отбыла, предложив напоследок выпить чаю с испеченными ею рогаликами.

– Чай я свежий заварила, – причитала она, застегивая немаркий практичный пуховик. Ее явно с детства не учили, что женщина должна носить шубу. – Хороший чай, настоящий, азербайджанский. Лидочка Андреевна очень его уважала.

Снежана невольно вспомнила, как соседка подливала ей чай, чтобы было погорячее. Действительно, хороший, вкусный, умело заваренный чай. Отчего-то у нее вдруг защипало глаза. Вот ведь странность. Никогда они с соседкой не были близки, годами жили рядом, не общаясь, а поди ж ты, она даже разрыдаться готова от осознания того, что старушки больше нет в живых.

Галина Михайловна ушла, а Снежана то ли от нечего делать, то ли от подспудно живущего в ней жадного любопытства прошла по притихшей осиротевшей квартире. Кровать в спальне теперь была аккуратно застелена, кровь на полу в библиотеке, куда Снежана заглянула с некоторой опаской, отмыта. Видимо, домработница прибралась перед поминками, наведя в квартире порядок.

Стремянку, стоящую у окна, она осмотрела особенно внимательно, но ничего подозрительного не обнаружила. Задрала голову, пытаясь понять, что именно Лидии Андреевне могло так срочно понадобиться, но, понятное дело, выяснить это сейчас не представлялось возможным.

Находиться в комнате, где Лидию Андреевну настигла смерть, было неприятно. Даже озноб пробегал вдоль позвоночника, хотя особо чувствительной Снежана себя не считала. Она вышла из библиотеки, притворив за собой дверь, прошла в гостиную, включила свет, потому что день выдался насупленным, хмурым. Накрытый скатертью стол уже был заставлен посудой. Приборы и салфетки разложены. Графин с морсом, бутылка водки и две вина, красного и белого, поставлены. Действительно все готово, остается только принести миски с салатами, тарелки с блинами, вазочку с кутьей, разогретые пирожки, а потом разлить по тарелкам огненную солянку. С мороза да под водку – лучший способ согреться.

Взгляд Снежаны упал на музыкальную шкатулку. Она подошла поближе, преодолевая неловкость, потому что не привыкла без спроса трогать чужие вещи, покрутила ручку, извлекая незамысловатую, но довольно приятную механическую мелодию, разрезавшую горестную тишину квартиры. Кажется, Лидия Андреевна говорила, что эту шкатулку ее отец привез из Германии, из квартиры, где по невероятному стечению обстоятельств жила семья Клеменса Фалька.

Наверное, ужасно было пленному солдату увидеть в чужом доме дорогие его сердцу предметы. Шкатулку, фарфоровый сервиз, серебряный поднос и фарфоровые статуэтки. Снежана подошла к пианино, чтобы хорошенько разглядеть фигурки, одну из которых Лидия Андреевна ей подарила, и не поверила своим глазам. Кружевные балерины исчезли.

Снежана зачем-то заметалась по квартире, хотя прекрасно понимала, что вряд ли кто-то после смерти хозяйки переставил их в другое место. Да и сама Лидия Андреевна сделать этого не могла. На пианино статуэтки стояли всегда, а старушка чувствовала себя хранительницей семейной истории и традиций. Получается, в квартире все-таки кто-то был. Кто-то, кто убил хозяйку, инсценировал ее смерть от несчастного случая и, уходя, забрал с собой статуэтки из дрезденского фарфора. Но зачем?

Следующая мысль, пришедшая ей в голову, была такой острой и внезапной, что Снежана даже зажмурилась от того, как резко у нее заломило в висках. Постояв мгновение, она со всех ног бросилась обратно в кухню, туда, где стояла жестяная банка с узором, изображающим распускающиеся листья с прожилками из витой проволоки. Национальный иранский узор минакари, кажется, так говорила Лидия Андреевна. Банка из-под кофе, расписанная вручную, в которой хранились размельченные плоды шиповника.

Снежана осмотрела кухню и еще раз прошлась по всей квартире, после чего могла с уверенностью констатировать очевидное. Ни двух статуэток кружевных танцовщиц, ни жестяной банки с шиповником в квартире Лидии Андреевны не было.

* * *

Наши дни. Александр