Вагон 7, место 15

— Недурно, не правда ли? — спросил господин Жерарден уже более уверенным тоном. — Я купил все это на Бульварах. Вот уж истинно, в Париже есть возможности, о которых и не подозреваешь в провинции. Я полагаю, что могу бывать в этом везде. Надо только сменить башмаки. Я отложил их покупку на завтра.

Он потупился, точно школьник, в ответе которого нашли ошибку.

— У меня не осталось больше денег. Моя тысячефранковая купюра...

— Как! — воскликнул господин Мортимер. — Вы заплатили всего тысячу франков за все вместе? Весьма удачная покупка!

— Да-а-а! — вздохнул господин Жерарден. — И все же деньги утекают так быстро.

Господин Мортимер ободряюще улыбнулся.

— Ну, когда ты миллионер...

— Само собой! — пылко подхватил господин Жерарден. — В сущности, очень трудно изменить свою природу. Когда я получил эти деньги, я дал себе слово вести себя разумно. И я так и поступаю, господин директор, так и поступаю! Но внезапно я начинаю думать, правильно ли я поступаю. Может, лучше было бы пожить в свое удовольствие? В конце концов, спокойная, обеспеченная старость это очень мило, если только доживешь до нее! Разве знаешь заранее? Полагаю, я должен буду потратить немного денег. Этому надо научиться!

Обучение шло в таком темпе, что господин Мортимер первый был поражен. Клиентура отеля, к сожалению, была не слишком многочисленной, и, располагая некоторым досугом, он мог ежедневно уделять внимание новому миллионеру; он был свидетелем необычайной метаморфозы. Господин Жерарден не только перестал дергаться, утратил свои прежние неуклюжие манеры, робкие жесты, неуверенную речь. Но с каждым днем его все больше завораживали достаток и роскошь.

На следующий же день после своего появления в отеле он купил себе трость с золотым набалдашником и вечерние туфли, от чего походка его стала на редкость осторожной: опасаясь, чтобы на лаке не появились морщины, он принимал все меры предосторожности.

На другой день дневные часы, поскольку было воскресенье, он провел в гостиной отеля, читая газеты, наблюдая, как снуют взад и вперед обслуживающий персонал и постояльцы. За отсутствием господина Мортимера он долго беседовал с господином Бенои, потом с Али, который надзирал за работой турецкой кофейни. Вечером он отправился в кинематограф на Елисейских полях.

В понедельник, предварительно заявив, что покупать готовое платье недостойно порядочного человека, он сообщил, что собирается сшить на заказ два костюма и пальто. В этот же день он приобрел очки в черепаховой оправе. Но последнее его приобретение оказалось недолговечным. Господин Жерарден не смог привыкнуть к такой радикальной перемене и через сутки вынужден был вернуться к своему привычному пенсне.

Не смог он приучить себя и к табаку, несмотря на высокое качество сигарет, продававшихся в отеле. Нижнее белье и два больших чемодана из черной кожи были его следующими покупками. Ничто из купленного не доставлялось в отель поставщиками. Господин Жерарден все приносил сам, с тем же тревожным видом обеспокоенного владельца, с каким он относился недавно к чемоданчику с тысячефранковыми банкнотами. Так он потратил не менее десяти тысяч франков.

— Пожалуй, хватит, — сказал он в четверг вечером господину Мортимеру. — Пора возвращаться в Клермон, лажу там кое-какие мелкие дела и потом — хоп! — на Лазурный берег! Безбрежная синева, пальмы, женщины в купальных костюмах... там скучать не будешь, не прав-

да ли? Здесь, мсье, я уж откроюсь вам до конца, я никуда не решаюсь пойти, я чувствую себя не в своей тарелке. Мне кажется, на Юге все будет по-иному. Ведь такое заведение, как ваше, верно, имеет свой филиал в Ницце?

Господин Мортимер заверил, что там они владеют самыми роскошными отелями.

— Но, — добавил он, — самые лучшие в Каннах.

— Нет, нет, — с упрямым видом возразил господин Жерарден, — у меня есть причины выбрать Ниццу.

— О-о, — сказал господин Мортимер. — Ницца великолепна! К вашим услугам будет столько всяких развлечений.

— Я хотел бы прежде всего там...

Оборвав себя на полуслове, господин Жерарден осмелился коснуться кончиками пальцев предплечья директора и, округляя глаза, прошептал:

— Я должен купить жемчужное колье.

— Жемчужное колье! — повторил господин Мортимер, сделав удивленное лицо. — Вас можно поздравить с победой, господин Жерарден?

Тот захлопал глазами.

— Скажем так... будущая победа... объяснение... Кто знает? Может, и женитьба...

Господин Мортимер одобрительно прокудахтал и счел нужным потереть ладони. С видом серьезным и задумчивым господин Жерарден продолжал, словно разговаривая сам с собой:

— Да, это значит метить высоко. Никогда прежде и... Но сейчас... — И уже более определенным тоном заключил: — С женщинами не так-то просто, верно?

— Да, конечно! — заверил директор, который хорошо знал, во что обходятся женщины.

В пятницу утром господин Бенои, отряженный господином Мортимером, сопровождал господина Жерардена на улицу Мира к Фонтену. Посетителей принимал Фонтен-сын, окруженный своим штабом. Телефонный звонок был сигналом к боевой готовности, он уже знал, что может ожидать многого от новоявленного миллионера. Каждый из двенадцати продавцов демонстрировал на своем лице волнение, исполненную энтузиазма и надежды преданность. Можно было подумать, что то прибыл министр, принесший с собой целый набор наград за высокие заслуги в продаже ювелирных изделий.

Утро было тусклое и печальное. Но магазин, вернее, целая череда салонов, которые его составляли, сиял всеми огнями горевших люстр, сверкал многочисленными зеркалами. В первых залах не было выставлено ни одной драгоценности, они мерцали где-то вдали, в демонстрационном зале. Там, куда впервые вступал новый клиент, можно было увидеть лишь столы, по два в каждом салоне. Господина Жерардена попросили присесть перед одним из них; господин Бенои остался стоять рядом с ним, словно личный секретарь Его Преосвященства. Отослав жестом сонм продавцов, склонив в поклоне высокую юношескую фигуру, господин Фонтен уселся по другую сторону стола. Таким образом, он повернулся спиной к одному из огромных зеркал-шпионов, где фигура клиента отражается вся целиком, где он полностью отдан под почтительное, но неусыпное наблюдение служащих в униформе, не то посыльных, не то полицейских. Господин Жерарден, казалось, был нечувствителен к этой умело организованной слежке: он исподтишка бросил на себя в зеркало мимолетный и довольный взгляд. Но, переведя глаза на господина Фонтена, он осознал всю свою ничтожность. Потому что господин Фонтен-сын был красив как бог. Его изящные жесты, его любезные манеры заставляли клиентов, и в первую очередь клиенток, забывать, что он вовсе не элегантный коллекционер. Нетрудно было догадаться, каким жалким выглядел рядом с ним этот разбогатевший провинциал. Умоляюще взглянув на господина Бенои, господин Жерарден заверил его, что согласие может быть достигнуто лишь в переговорах между этими двумя светскими молодыми людьми.

— Господин Жерарден, — объявил господин Бенои, — хотел бы сделать подарок.

— Надеюсь... великолепный подарок? — спросил господин Фонтен, в самом вопросе которого уже содержалось утверждение.

— О да! — ответил, потупившись, миллионер. — Великолепный подарок. — Подняв голову, он добавил с повлажневшим взглядом: — Это для дамы... — и смущенно хихикнул: — ...само собой!

До чего же ловкач был этот господин Фонтен! Он даже не улыбнулся. «Заставьте моего голубчика разговориться! — посоветовал ему господин Мортимер по телефону. — Он это обожает». Лоб молодого человека перерезала складка, словно он старался удержать в памяти множество необходимых сведений во всей их сложности и полноте.

— Для... очень молодой дамы? — спросил он серьезным тоном.

Господин Жерарден медленно покачал головой со снисходительной улыбкой.

— Не очень очень молодой. — Но тут же живо продолжал: — Но не старой, совсем не старой. И красивой...

— Принесите мне коллекции бриллиантовых брошей 33 и 34! — крикнул господин Фонтен одному из служащих. — Мы обычно начинаем осмотр с брошей, — пояснил он господину Жерардену с очаровательной улыбкой.

На дюжине больших картонных листов были представлены коллекции бриллиантовых брошей 33 и 34, каждая лежала в отдельном футляре из красной кожи. И вскоре перед господином Жерарденом оказалось около ста сверкающих драгоценностей, все, по словам господина Фонтена, самое прекрасное и самое редкое, что можно было собрать в Париже. Он созерцал их, взволнованный и восхищенный, прикасался к ним, осмелев, пальцем, и, вздыхая, слушал хорошо обдуманную похвалу, воздаваемую этим сокровищам юным ювелиром. Фонтен-сын объяснял ему, что вот эта брошь может видоизменяться, вот та вдохновлена средневековыми мотивами (господин Фонтен так и сказал: средневековыми), а эта выполнена специально по заказу княгини Руссиловой, увы, тем временем скончавшейся.

— Ну, — сказал, передернув плечами, господин Жерарден, — я не стал бы дарить драгоценность, принадлежавшую умершей.

— Совершенно справедливое замечание, — отозвался господин Фонтен, закрывая футляр.

Выбрать какую-нибудь из брошей было нелегко.

— Понравится ли ей вот эта крупная брошь? — словно разговаривая сам с собой, тихо шептал нерешительный миллионер. — Или вот эта, такой причудливой формы?

— Не сомневайтесь, — рассудительно заявил Фонтен-сын, — все красивые драгоценности красивой даме будут к лицу.

— Это верно, она красива, мсье! — воскликнул господин Жерарден. И словно увидев ее перед собой, задумчиво продолжал: — Такая классическая красота... немного строгая... даже внушающая робость, если не знать ее! Светская женщина...

Господа Фонтен и Бенои, со своей стороны, подтвердили, что данное описание совершенно соответствует облику светской женщины.

— И как светская женщина, — заверил с благосклонной улыбкой ювелир, — привыкшая к роскоши...

Господин Жерарден с жаром воскликнул:

— Именно так, привыкшая, мсье! С раннего возраста. Она принадлежит к одной из самых знатных семей Юга. Не знаю, должен ли я называть ее имя...

Он взглядом просил совета. Господин Бенои кусал губы, господин Фонтен горячо запротестовал:

— Будьте уверены, мсье, мои вопросы имеют только одну цель: услужить вам! Направить ваш выбор на предмет, в наибольшей степени отвечающий вкусам особы, которую вы намерены осчастливить.

— Я прекрасно это понимаю, мсье, прекрасно понимаю! — с легким поклоном отозвался господин Жерарден. — Напротив, это очень мило с вашей стороны. Я предпочитаю даже подробно изложить вам всю ситуацию: возможно, это упростит дело... У вас тут столько прекрасных вещей!..

Он снял пенсне, глаза его беспомощно заморгали. Казалось, он забыл и о брошках, лежащих перед ним, и о самом магазине.

— Я знаком с этой дамой много лет. Прежде я часто встречал ее в довольно приватной обстановке. Как вам это объяснить? В конторе ее мужа. Я был одним из служащих его компании. Крупнейшей компании!

Господин Жерарден принял преувеличенно скромный вид. Он погладил ладонью краешек орнамента стола.

— Я занимал там довольно видное место, достаточно важное для того, чтобы она меня заметила. Она раскланивалась со мной: «Добрый день, господин Жерарден!», «До свидания, господин Жерарден!», «Вы что-то сегодня неважно выглядите!», «О, наверняка тут замешана женщина!»

Он снова надел пенсне и поглядел на двух своих слушателей, словно опасался, что позволил воспоминаниям слишком увлечь себя. Внимание, с каким они его слушали, дало ему силы продолжать:

— Да, она даже такие вещи мне говорила! Но это было неправдой, в моей жизни не было женщины. Или, вернее, была, это было правдой, я много думал об одной женщине... — Он вздохнул. — Ну вот, вы меня понимаете. Когда она входила в комнату, словно луч солнца проникал туда. Всегда декольтированная, в эпоху, мсье (господин Жерарден воздел вверх недрогнувший указательный палец, чтобы подчеркнуть свое замечание), когда это совершенно не было принято! Но она могла себе такое позволить. Может и сейчас. Я видел ее этим летом. Боже, как она прекрасна! Она пришла повидать меня, поговорить о прошлом. Хотя она потеряла мужа, поселилась в Ницце и ей нечего делать в Клермон-Ферране, она все же каждый год приезжает туда. Каждый год...

Голос его стал еле слышным, веки опустились.

— Я могу вам все сказать, господа, вы мужчины. Между нами ничего еще не произошло. Но есть некоторые признаки, которые не могут обмануть. Когда она улыбается мне, я догадываюсь, что я ей небезразличен. Но только что тут поделаешь! У нее хорошая рента, вилла, двое слуг... До последних дней я знал, что и мечтать об этом не смею, я думал, так будет всегда... И вдруг колесо фортуны... — Господин Жерарден обвел взглядом салон, фыркнул и восхищенно закончил свою речь: — И вот я здесь.

Ювелир любезно улыбнулся ему. Потом черты его лица внезапно вытянулись, как у юного офицера, решающегося отступить, чтобы подготовиться к новой атаке.

— Заберите все это! — крикнул он.

Двое служителей поспешили унести образцы, предварительно открывая каждый футляр, чтобы убедиться, что он не пустой. Тем временем Фонтен-сын стоя, засунув одну руку в карман своих брюк, а другой приглаживая и без того безупречную прическу, излагал свои соображения:

— Извините мне, мсье, ту торопливость, с которой я действую. Само собой разумеется, если вы пожелаете вернуться к этим брошкам, мы тотчас же к ним вернемся. Но мне кажется, теперь я догадываюсь, что вам нужно. Вы упомянули декольте этой дамы. Вот мы и постараемся украсить его так, как оно того заслуживает.

Секунду он молчал, потом снова заговорил:

— Жемчуг? Конечно, жемчуг может удовлетворить самый утонченный вкус. Я словно вижу, как мадам сидит здесь вместе с вами (он показал на свободный стул рядом с господином Жерарденом) и выбирает жемчужное колье. У нас имеется удивительного блеска жемчуг. Но

не стоит себя обманывать. Жемчуг подходит не ко всякой коже, есть и такая, что делает его тусклым. Заметьте, это вовсе не означает, что кожа не безупречна! Просто врожденная антипатия...

— Случается, — задумчиво согласился господин Жерарден. — Раз мы уж заговорили о жемчуге, я хотел бы привести сравнение с устрицами. Гурманы терпеть не могут устриц. Это вовсе не означает, что устрицы плохи, или что гурманы вовсе не гурманы!

Господин Жерарден взглядом требовал одобрения, на которое вряд ли смел надеяться. И господин Фонтен сказал:

— Замечательно, когда чувствуешь понимание и поддержку. Итак, никакого жемчуга! И мы приходим к камню самому драгоценному из всех, тому, из которого изготовлены брошки — вы только что ими любовались, — тому, который желала бы иметь среди своих украшений каждая женщина благородного происхождения: бриллианту! Тут не существует никаких физических противопоказаний. Когда бриллиант украшает грудь женщины — это грудь королевы. Неважно, будет ли сверкать один бриллиант в виде кулона, или будет их множество — бриллиантовое ожерелье, струящееся по груди...

Господин Фонтен произнес эти слова медленно, сопровождая их плавным скользящим жестом, напоминающим о переливающейся под солнцем прозрачной струе воды. Господин Жерарден вздохнул. В глазах его появился тревожный блеск желания.

— Бриллиантовое ожерелье! — повторил он. — Я подарю ей бриллиантовое ожерелье! — С притворно равнодушным видом он спросил: — Это наверняка очень дорого?

— Дорого лишь то, мсье, — рассудительно ответил ему любезный Фонтен, — что не стоит своей цены. Господин Бенои может вам подтвердить это, как подтвердит господин Мортимер, как подтвердят все наши клиенты. долгие годы связанные с нашей фирмой, — то, что куплено здесь, никогда не обесценится. Вы сами деловой человек, мсье. Следовательно, даже если вы до сих пор специально не интересовались нашей отраслью, вам наверняка известно о недавном крахе амстердамских ювелиров. Несчастье одних нередко способствует процветанию других. Благодаря этому краху мы смогли приобрести вещи неслыханной красоты, да еще на весьма выгодных условиях! — Господин Фонтен улыбнулся, вспомнив ловко провернутое дельце. — Мсье, — продолжал он, сделавшись вдруг серьезным и даже торжественным, — мы не прибегаем к ухищрениям современной рекламы и, сами знаете, вы нигде не увидите объявлений нашей фирмы. Мы в этом не нуждаемся. Все, за что я плачу, немедленно проверяется самыми строгими экспертами. Стоит ли говорить, что самым строгим из всех по-прежнему остается мой отец?.. Его тридцатипятилетний опыт ювелира обеспечил ему положение, которому, могу сказать это не без сыновней гордости, завидуют наиболее знаменитые из наших собратьев.

«До чего же хорошо подвешен язык у этих ювелиров!» — подумал господин Бенои, с завистью глядя на Фонтена. Ну а господин Жерарден, тот и вовсе слушал с разинутым ртом, словно умоляя: «Говорите еще!» Однако пришло время приступить к делу. Юный Фонтен изящно поклонился и проговорил:

— Извините, что я столь многословен, мсье. Я просто хотел обратить ваше внимание на то, что, намереваясь угодить строгим вкусам благородной дамы, я рассчитываю также, имея в виду ее пользу, предложить вам самое падежное помещение капиталов. Если вы предполагали вложить куда-то сто или пятьсот тысяч франков, то, осмелюсь выразить это с грубой прямотой, таким способом вы сможете надежно поместить свои деньги.

Господин Жерарден спросил с заинтересованным видом:

— И можно приобрести что-то приличное за сто тысяч франков?

Господин Фонтен взглянул на него с одобрением.

— Вижу, мсье, вы полностью в курсе дела. Конечно, можно приобрести что-нибудь приличное, даже, очень приличное! Но ничего необыкновенного.

— Значит, следует, — с упрямым видом спросил господин Жерарден, — поднимать цену до пятисот тысяч франков?

Ювелир сразу дал задний ход.

— Да ни в коем случае! — воскликнул он. — Давайте-ка сейчас посмотрим некоторые наши образцы. Если я правильно понял, вы останавливаетесь на бриллиантовом ожерелье?

В ответ господин Жерарден только кивнул. Принесли сначала одно, потом другое, потом третье ожерелье, переливавшиеся всеми огнями и выполненные с великолепным искусством. Но господин Жерарден уделил им мало

внимания. Каждое из них словно вызывало у него желание увидеть что-то другое, следующую модель, а после третьего ожерелья он, казалось, даже забеспокоился. Ни господин Фонтен, ни господин Бенои не понимали причины этого волнения. Ювелир по-прежнему был красноречив, увлеченно объяснял оригинальность каждой предъявленной вещи. Но слушали его уже невнимательно, он заметил это, и на его удлиненном лице появилась растерянность.

— Извините меня, — сказал наконец господин Жерарден, с тем упрямым видом, какой у него бывал, когда онн чего-то желал или не желал. — Бриллиантовое ожерелье, это ведь не просто колье из бриллиантов, тянущихся гуськом друг за дружкой? То, что вы мне показывали сейчас, очень красиво, очень, очень красиво, но, видите ли, эта дама наверняка предпочла бы что-нибудь менее сложное! Боюсь, что у такой фирмы, как ваша...

— Совсем напротив! — вскричал господин Фонтен с сияющим видом. — И в самом деле, я должен был бы сразу понять, что вы желаете украшение без излишних фантазий, строгое, чистое — солидное украшение! Принесите-ка мне, — приказал он, — то бриллиантовое ожерелье в драгоценной оправе — вы ведь знаете?

Еще бы они не знали! То была классическая модель, которую ныне никто не желал уже носить. Когда перед господином Жерарденом открыли футляр, он просто расцвел.

— То самое? — спросил господин Фонтен.

— Д-д-а-а, — выдохнул миллионер.

После «современных» изделий, которые господин Бенои находил восхитительными, он несколько свысока отнесся к принесенному ожерелью. Но господин Фонтен отнюдь не проявлял высокомерия. Он-то знал цену пятидесяти одному камню, составлявшему его: почти все без дефектов, чистой воды и одинаковые по размеру, великолепно подобраны друг к дружке, образуя безукоризненный каскад. При своем сравнительно скромном виде этот ансамбль стоил дороже, чем три предыдущих колье, где с помощью всевозможных ухищрений скрывались многочисленные мелкие изъяны в камнях. Прибегая к различным техническим терминам, которых заслуживал столь разумный выбор, господин Фонтен сказал об этом господину Жерардену, одобрительно кивавшему головой. Он говорил о «плоскости», о «гранях», о «фальце», обращал внимание на то, что бриллиант в центре весит не

меньше шести карат, он демонстрировал его высоту, его основание. «Чем более глубок камень, тем больше он переливается, играет на свету». Он отмечал размеры колье: сорок сантиметров, «обхват шеи, подчеркнуто скромно и в то же время нарядно», он достал ожерелье из футляра, чтобы продемонстрировать на самом себе, как оно будет смотреться, и проделал это так стремительно, что не показался смешным. Он предложил воспользоваться лупой, чтобы лучше разглядеть платиновую оправу, ее шатоны, ее сеточку... Следуя законам безупречной честности, он показал на некоторых бриллиантах черные точечки, почти невидимые невооруженным глазом.

— Без них, — заметил он, — подобное ожерелье стоило бы больше миллиона!

— А... с ними? — спросил господин Жерарден.

Фонтен-сын изящно вскинул голову, спокойно одобряюще взглянул на него.

— Двести пятьдесят.

Он увидел, как у господина Жерардена задвигалось адамово яблоко, как расширились зрачки за стеклами пенсне.

— Еще три месяца назад, — добавил Фонтен, — за вещь подобного качества мы потребовали бы триста.

— Двести пятьдесят тысяч, — медленно повторил господин Жерарден.

Однако он решился взять в руки ожерелье. Это являлось лучшим доказательством того, что он не сможет устоять перед соблазном. Голос господина Фонтена сделался еще более проникновенным, еще более убедительным. Короче, десять минут спустя дело сладилось. Было решено, что юный ювелир на следующий день в девять часов утра сам принесет драгоценную вещь господину Жерардену в его резиденцию на площади Согласия, где ему и будет уплачена вся сумма денег.

— Итак, с завтрашнего дня я буду уже экс-миллионер! — прошептал господин Жерарден, направляясь в компании с господином Бенои к Вандомской площади. — Я прекрасно сознаю, что мои маленькие покупки на этой неделе уже несколько пощипали мой выигрыш. Но выложить сразу такую сумму...