Вагон 7, место 15

Лиду Виго посвящается

Речь, с которой автор обращается к самому себе:

Весьма печальный удел, дорогой мой, прослыть разумной половиной самого себя. С первого же дня нашего существования я имею лишь одно право — содрогаясь, наблюдать за вашей жизнью днем и узнавать о ней ночью, когда сон соединяет нас в единое существо и мы невольно обмениваемся своими секретами. Вы приговорили меня к молчанию. Я один из сиамских близнецов, которого распутный брат, заткнув ему рот, вовлекает в самые безумные авантюры. Продолжайте в том же духе, если хотите, чтобы я исчез окончательно. Поскольку вы любите детективные романы, вас наверняка привлечет подобного рода нелепость. Убийство у сиамских близнецов: Додикус убивает Родикуса. Но похоронят-то нас обоих вместе.

И все же этой ночью я делаю попытку изменить ход вещей. Пусть моя кровь вольется в ваши жилы, а не ваша в мои. Ведь речь идет о вашей работе, о вашем творчестве. Выслушайте меня.

* * *

Вы упорно придерживаетесь весьма опасной теории, трактуя проблему индивидуальности в искусстве. Помню, много лет назад вы вписали в черную записную книжку фразу одного из собратьев по перу: «Для начинающего романиста весьма полезно обратить внимание читателя на те особенности его произведения, где сильнее всего проявляется авторская индивидуальность». Вы были в ту пору начинающим писателем и могли бы извлечь урок из столь разумного совета, но вы заключили эту запись всего одним словом: «Чудовищно!» Для вас любой писатель — романист или нет, начинающий или маститый, — когда он слишком печется о своей «индивидуальности», просто ловко манипулирует игральными костями, передергивает карты с единственной целью достичь быстрого успеха. В то время как писатель, одержимый своим ремеслом, преданный своему искусству, мечтает не о том, чтобы поставить их себе на службу, но о том, чтобы послужить им. и тем самым отдает им предпочтение перед своей собственной личностью. Вы полагаете, что он должен расставлять самому себе всевозможные ловушки, идти непроторенными путями, вести борьбу там, где нет уверенности в победе, одним словом, взять своим девизом «вопреки», а не «благодаря». И когда я шепчу вам: «Не следует насиловать наш талант», вы возражаете мне с тем нетерпением, которое является одной из ваших слабостей: «Какой еще талант? Кто из нас столь проницателен, чтобы знать свои возможности? Наш долг поставить все на карту. А уж тогда поглядим, рухнут ли талант и «индивидуальность», или устоят, заставят себя уважать».

* * *

И вы действовали, следуя этим безрассудным принципам. Чего только вы не перепробовали за пятнадцать лет! Эссе, поэма, исторические очерки, путевые записки, критические заметки о литературе, скульптуре, живописи. танце, музыке, кино. Воистину пестрая картина! Да еще сказки, романы, новеллы. И каждый раз вы искали (вою особую форму — вам необходимы ваши знаменитые ловушки, вот до чего дошло ваше безумие! Вам доставляет удовольствие, обращаясь к воспоминаниям детства, представлять их выдумкой, написанной бессильной, дрожащей рукой шестидесятилетнего старца (в то время как вам в ту пору было двадцать пять лет). Сочиняя страшные истории на ночь, вы избираете в качестве рассказчика какого-нибудь циничного сноба, донельзя спесивого. И поскольку читателю неведомы ваши творческие поиски, он то расхваливал вас как премилого старичка, то ругал как тщеславного юнца. Столь противоречивая реакция доставляла вам нездоровую радость. Что касается тех, кто, не зная вас по-настоящему, все же знал вас чуть больше, то они заявляли, что ваши книги написаны «с завидной легкостью». Весьма, удачное выражение, если учесть, как медленно вы продвигаетесь от страницы к странице! Но вы и не думали огрызаться, вас это веселило, как и всё прочее.

* * *

И все же настал день, когда я подумал было, что победил. Вы опубликовали большой роман в двух томах, что составляло лишь первую часть жизнеописания. Вы оповестили читателей о последующих частях романа, и я рассчитывал, что теперь уж наверняка вы не станете больше отвлекаться ни на что другое. Вовсе не потому, что представлял вас тогда более разумным, чем сейчас. Но не могли же вы оставаться равнодушным к тому приему, который был оказан вашим книгам: вам нравится нравиться. Дружеские чувства, уважение, которыми вас повсюду окружали, позволили мне наконец надеяться, что я получу небольшую передышку. Я был готов уже простить вам все безумства юности, искренне расценить их как «творческие поиски», «годы ученичества». Приближалось наше тридцатилетие: подходящий возраст, чтобы стать рассудительным. Так мечтал ваш обманутый рассудок.

Конечно, мне известно, что у нас под рукой лежит уже довольно пухлая папка с продолжением вашего романа. Но с какой поразительной медлительностью движется дело! Да разве эта папка была единственной... Сколько работ вы начинали, и, по вашему мнению, весьма значительных! Неужели вы так уверены в долгой жизни, что можете преспокойно переходить от одного дела к другому, нисколько не заботясь о том, чтобы завершить хоть одно из них? Я знаю, что это не так. Мысль о смерти почти неотступно преследует вас. Вас не покидает память об утраченных друзьях, вы горько сожалеете об их незавершенном творчестве. Почему бы вам не поразмыслить над их судьбой, с тем чтобы облегчить свою собственную! Можно подумать, что, напротив, эта тоска питает ваше безумие, побуждает вас спешить, хвататься за все — и вовсе не потому, что некое предчувствие предупреждает о тщете всего (я бы это знал), но потому, что с каждой секундой она все больше убеждает вас в скоротечности всего сущего, исчезающего с лихорадочной поспешностью, в том, что дыхание жизни, каким бы долгим оно ни казалось, всего лишь мимолетный вздох.

* * *

Надо ли, рассказав о радостных мечтаниях в год нашего тридцатилетия, напоминать вам о бездне, в которую вы меня ввергли почти тотчас же. Казалось бы, ничто не позволяло предугадать подобное несчастье. Но неожиданно вы опубликовали новый роман, детективный роман! И отнеслись к этому весьма серьезно.

Я не стал бы возвращаться к столь печальному факту, дорогой мой, поскольку вам все же удалось выйти из этой неслыханной авантюры, не слишком замарав себя (но все же немного замарав), если бы внезапно, в последние ночи, наши сны не поведали мне, что вы готовы повторить этот шаг...

Что это? Просто легкомыслие, наваждение или некая мрачная ожесточенность, обнаруживающая неожиданную склонность к самоубийству? Разве вы не представляете себе все последствия своего нового безумства? Не задумываетесь о времени, в которое мы живем, и о том, какими трагическими, но вполне реальными тайнами всецело поглощен наш ум?

* * *

Вы упрямо тешите себя иллюзией, что выкажете достаточное уважение к читателям, предложив им плод немалых своих усилий, и следовательно, вам нечего больше о них беспокоиться. Именно это кажется мне сейчас невозможным, если даже предположить, что это вообще когда-то было возможно. Уже в течение нескольких лет происходящие в мире события — впрочем, это скорее лишь начало их, лишь подступ к самим событиям, — порождают между массами и интеллектуалами, во всяком случае теми, кого волнует судьба и будущее человечества, некое движение, взаимное обогащение какой-то новой энергией. Мы были подготовлены к этому с первых же шагов нашей юности. Мы все время сохраняли эту готовность и эту причастность. (Следует признать, что на этот счет я могу высказать вам лишь свое удовлетворение.) По что полезного и поучительного для себя найдут в детективном романе именно эти знакомые и незнакомые друзья, чьи свидетельства и вопросы задевали вас за живое, неотступно преследовали, те, что требовали, чтобы вы, как и все остальные писатели, помогли им выразить свои мысли, разобраться в самих себе и объяснить другим. Какой найдут они здесь отголосок, отзвук той каждодневной драмы, среди которой вынуждены существовать?

* * *

Вы не шевелитесь. Казалось бы, наше уснувшее тело безмятежно отдыхает. Подозреваю, однако, что последуют самые решительные возражения, мне случалось уже наблюдать, как яростно вы защищали других, и вряд ли вы проявите меньше резкости, когда дело касается вас. Прежде всего вы утверждаете, что та или иная форма романа не исключает ни единого из достоинств, присущих романическому жанру в целом. По главное, вы требуете — не так ли? — права на развлечение. Вы даже уверены, что тут нечто большее, чем право, — долг. Долг автора, а следовательно, также и читателя, каким бы он ни был, особенно когда он утомлен. Получать удовольствие — возможно, первейшая жизненная потребность. Если это принимают без всяких оговорок, когда речь идет о живописи, о музыке или спорте, о пище или любовных радостях, короче, почти всех формах искусства, заявляете вы, — почему же отказывать в том письменному творчеству? Обычно еще соглашаются признать такое право за поэзией: она может воспевать лунный свет, и никто не обвинит ее в том, что она «предает свое высокое назначение». Прозаик требует этого права также и для себя, права на чувственное наслаждение писанием, которое жалуют поэту и которое влечет за собой столь необходимое наслаждение чтением.

* * *

Берегитесь, отвечали вам на это ваши друзья, и я, в свою очередь, так же отвечу. Как отличат ваш роман от тех романов, которые вы первый осуждаете, поскольку они выступают союзниками, пособниками некоего непоследовательного и коварного мира, особенно упорно старающегося сохранить себя? Может, вы к тому же дадите

достаточные «гарантии», чтобы не судить о вас по одним лишь внешним признакам? Я знаю вас, вы этого не сделаете. А если бы даже сделали, разве вы заставите кого-то поверить, что ваше будущее творчество не станет отличаться от прошлого и что столь дорогие вашему сердцу игры не уведут вас на опасный путь? Еще раз скажу, я знаю, что вы всегда действовали подобным образом. Увы! мой дорогой друг, повадился кувшин по воду...

* * *

Пора кончать. Мы заворочались в своей постели, ночь близится к концу. Должен ли я снова замкнуться в своем молчании? Или же я наконец смог убедить вас? И услышу от вас при пробуждении: «Вы правильно рассудили, рассудок мой. Я не примусь за прежнее»?

Ответ автора:

ВАГОН 7, МЕСТО 15

Глава первая ОТЪЕЗД

Как печально выглядит Северный вокзал! Он наверняка показался бы мне иным, если бы в тот вечер я уезжал в Кельн, Амстердам или Осло. Конечная цель путешествия бросает отблеск своих радостей или тревог и на самый пункт отправления. Но я не рассчитываю этой ночью уехать дальше Онуа, и мне не удается вызвать в своем воображении ничего, кроме какой-то зловещей провинции. Зловещей и обледеневшей, поскольку сейчас подмораживает. Миловали теплые мягкие дни, зима очистила землю и небо от всего, что навевало мечты о весне. Если бы те наши края не были такими безлюдными. Не то чтобы я нуждаюсь в зрителях. Одиночество как нельзя лучше соответствует особенностям моей работы, по крайней мере той, которой я собираюсь заняться сегодня. Но от того лишенного обычного оживления перрона, по которому , точно бессильные тени, бредут железнодорожные

служащие, веет чем-то тревожным, настораживающим. Освещение здесь столь скудное, что все лица кажутся похожими одно на другое — усталые, посипевшие от холода, лишенные всякой надежды. Что за дурацкая мысль прийти за двадцать минут до отправления поезда! Но это не моя вина.

Убить на вокзале целых двадцать минут... Я сначала прогулялся вдоль вагонов, прекрасных металлических вагонов, сверкавших точно ракеты. На моем вагоне две надписи, первая: ПАРИЖ — БРЮССЕЛЬ. Под ней одна-единственная цифра: 7. Как будто так уж необходимо было нумеровать вагоны в такой ненастный вечер, когда почти все места в поезде свободны, когда путешественник, устроившись в уголке у окна, клянет собственную предусмотрительность, из-за которой потерял столько времени! Вот наконец я в коридоре вагона, где все же не так холодно, несмотря па опущенное стекло. Я курю. До чего забавно курить, когда у тебя усы! Особенно такие густые, как у меня сегодня. Эта шутка может плохо кончиться, если не быть осторожным.

«Подушки, одеяла!» Гляди-ка, подушки теперь в бумажных наволочках? Когда я был маленьким и мы с отцом уезжали отдыхать, он мечтал о такой вот реформе. Никакой личной заинтересованности тут не было: и речи идти не могло о том, чтобы мы с ним воспользовались подобной роскошью. Короче говоря, очень давно я не путешествовал ночью. И уж совсем-совсем давно я не путешествовал зимой. Даже не припомню, когда в последний раз был на Северном вокзале. Знаете ли вы, что теперь па Северном вокзале все надписи даются на двух языках, как в Бельгии? На французском и па эсперанто? Кто бы поверил, что эсперанто существует! Выход — eliro; расписание прибытия поездов — horaro de alveno; багаж — pakajoj, Особенно мне нравится pakajoj. В этот вечер у меня нет pakajoj. Может, надо было вернуться домой... А если в дороге захочу прилечь? А, да ладно!

Подушки не пользуются успехом: поезд прибывает в Брюссель еще до полуночи. Однако мой сосед по вагону зовет проводника и берет у него две подушки. Великолепно! Я говорю — мой сосед по вагону, а не по купе. Потому что во всем вагоне нас всего двое — он и я. Только бы никто больше не сел до отправления! Я уверен, что никто и не сядет. Наш вагон находится в голове поезда, впереди нас только багажный и почтовый вагоны; чем ближе время отправления, тем меньше опоздавших успеют сюда добежать. Даже разносчики со своими тележками не решаются забираться так далеко. Мы у самого конца крытого перрона, а дальше уже — небо. Если взглянуть направо, можно разглядеть заводскую трубу и две крыши больницы Ларибуазьера, на которых заметны неясные, словно бы затерянные следы снега, а там, в вышине, с ними перемигиваются несколько очень ярких звезд. Ох и холодно же станет часа через два! Налево смотреть бесполезно: стекло (да и стекло ли это?) совершенно черное, грязное, отвратительное. Совсем рядом пыхтит невидимый паровоз. Вагон чуть дрогнул: это наш поезд, мы скоро отправляемся. Белый шипящий нар вырывается из-под колес. Пусть уж нас немножко согреют!

Проходит еще пять минут. Тягач тащит по перрону целую вереницу тележек, он спешит к почтовому вагону. Десятки мешков. Если поезд тотчас же пе отойдет, я наверняка погружусь в философские размышления о содержании этих серых мешков «Пост-Франс» — о печалях и радостях, просьбах и лжи, мошенничестве и кражах... Настоящий ящик Пандоры. Вот великолепная острота! Жаль, что я тут один.

Восемь часов. Поезд трогается так мягко, неслышно, что заметить это можно, только глядя в окно. Итак, мы поехали. И я вдруг испытываю какую-то радость, чувство освобождения. Нет ничего мучительнее, чем застывшее ожидание, ощущение его бесполезности. Мы еще не покинули пределы Парижа, а поезд уже набирает скорость. Превосходный поезд! Никаких остановок до самого Онуа. Двести шестнадцать километров за два часа шесть минут: больше ста километров в час. А потом...

Я поднимаю стекло и устраиваюсь поудобнее.

«Пари-Суар», «Энтрансижан». Ничего того, что меня интересует. Напрасно я ищу сообщения «в последний час», «в последнюю минуту»... Однако все вроде бы должно было начаться около полудня? Нет, ничего. Тем лучше. Будем довольствоваться чтением официальных новостей за день. Положение внутри страны не слишком блестящее, ситуация в Европе и во всем мире ненамного лучше. Передовицы исполнены самого мрачного пессимизма. Но меня это мало задевает. Разве я перестаю от этого быть добрым французом? Наоборот. Это как раз и есть признак доброго француза, когда общие соображения уступают место личным заботам. Впрочем, сегодня вечером меня можно извинить...

Короткий звонок. «Первое блюдо!» Никем не останавливаемый официант вагона-ресторана доходит до самого конца коридора. Пустынность вагона огорчает его, и он спешит вернуться назад, чтобы сообщить скверную новость своему начальству. Я знаком подзываю его.

— В котором часу второе блюдо?

Официант насмешливо качает головой.

— Его не будет, мсье. Подумайте только, такая уйма народу! Я такого еще никогда не видел. Не желаете ли билетик на первое блюдо?

Упорство, с каким он называет так единственное кушанье, предлагаемое пассажирам, вызывает у меня улыбку.

— Нет, благодарю вас.

Он удивленно смотрит на меня, но добавляет:

— Если вы все же передумаете... Мы постараемся вас пристроить.

Я не пойду в вагон-ресторан. Я съел на всякий случай сандвич часов в семь. И с меня достаточно. Бывают дни, когда от волнения сосет под ложечкой, а в иные нервничаешь так, что забываешь о голоде, жажде, сне. Ну вот, я мог бы сейчас немного соснуть, вроде бы ничто этому не мешает; бояться мне некого, еще целый час ничего не надо предпринимать — целый долгий час... Но нет. Несмотря на укачивающий монотонный перестук колес, я не усну. Наоборот, меня одолевает желание двигаться, ходить, прыгать, перелезать через изгороди. Уже куда-то испарились чувство облегчения, разрядки, радость от того, что мы едем. Может, выкурить сигарету? Нет, лучше трубку. При усах это надежнее. Я предпочитаю трубку.

Сквозь клубы дыма я тщательно изучаю купе: зная план своего купе, я буду знать и все остальные. По отношению к другим пассажирским вагонам, это ближайшее, примыкающее к тамбуру купе седьмого вагона. И следовательно, последнее в вагоне по ходу поезда. Все здесь как и положено в первом классе: шесть мест — три и три, друг напротив друга — широких и удобных, для чиновников высокого ранга. Подлокотники, подголовники. На потолке три лампочки: одна синяя, сейчас не горящая, обрамленная по бокам двумя белыми, и все это внутри чаши из искусственного хрусталя. Две сетки для pakajoj. Вешалки. Что, если снять пальто и шляпу? Но мне кажется, сними я пальто — и буду чувствовать себя каким-то незащищенным, лишусь возможности постоять за себя. Глупость. Достаточно переложить из одного кармана в другой некий небольшой предмет... Вот и готово.

Продолжим наше обследование. По одну сторону двери выключатель. По другую — кнопка сигнала тревоги. Тут дело тонкое. Прыжок, протянутая рука, и ничего больше! Надо будет оставаться перед дверью, предупреждать каждый жест, каждое движение. Ладно.

Над одним из диванчиков зеркало. Господи, до чего же я забавно выгляжу с этими усами! Они наверняка не делают меня неузнаваемым для того, кто умеет читать во взгляде. Будет надежнее надеть шляпу, надвинуть се на глаза. Здравствуйте, мсье! Вы не внушаете доверия. Только ваша трубка, старая добрая трубка знакома и привычна мне и кажется вполне добропорядочной па этом чужом лице.

Напротив зеркала, в рамке красного дерева, великолепная фотография «Пещеры Гента». Огромное подземное озеро, по которому плывет лодка с туристами, оленями так, как одевались в 1910 году. Начальник экспедиции стоит на носу с горящим факелом в руках. Может, пот поезд бельгийский? Да нет, белая филейная вышивка повторяет на каждом сиденье слово «Северный». Может, просто реклама? Какое это имеет значение. Важен только сигнал тревоги.

Поезд летит на полной скорости под равномерный стук колес, которого я уже не замечаю. Проехали Шантийи — мы в пути уже двадцать минут. Рядом с кнопкой сигнала тревоги появляется контролер.

— Ваш билет, пожалте.

Это старый железнодорожный служащий, тучный, с одышкой. Он тяжело дышит, вытянув трубочкой губы: точь-в-точь толстая, трепыхающаяся рыба. Он рассматривает мой билет с одной стороны, потом с другой, пробивает его. Крутой поворот дороги вынуждает его прислониться к косяку двери.

— Вот и снова настали холода, — говорю я ему.

Он возвращает мне билет, но не произносит ни слова, так что мои запал пропал даром. Ему предстоит еще проверить билет у моего соседа, и на этом его обход кончается. Я встаю, время от времени просто необходимо немного размять ноги! Не покидая своего купе, я слежу взглядом за одышливым контролером. Вот он притрагивается пальцами к своей каскетке с золотыми листика-ми, улыбается, кланяется. Ему явно знаком этот пассажир. ПИ поскольку он ничего у него не требует, легко предположить, что этот пассажир — владелец льготного билета.

— Добрый вечер, мсье, — говорит контролер. — Вот и снова настали холода!.. Благодарю вас, мсье.

Он склоняется еще ниже. Когда выпрямляется, в толстой руке у пего зажата сигара. Огромная сигара, опоясанная блестящим колечком. Эту роскошную сигару он прячет на дне каскетки.

— Сегодня вечером совсем никакой работы. — говорит контролер. — Можно подумать, весь народ вымерз! Теперь вернусь к себе, немного вздремну До Онуа... До свиданья, мсье! До скорого!

Я поспешил сесть, прежде чем он закончит свою фразу. Но он проходит мимо меня, даже не взглянув. Как удачно он выразился: «До скорого!» До скорого? Отправляйся почивать с миром, болван.

На всех парах пролетаем Крей. Полдевятого. Надо бы взглянуть, что там происходит. Я выхожу в коридор, делаю шаг вперед... Стоп! Еще шаг, и мое любопытство может быть замечено. Впрочем, и оттуда, где я стою, вполне можно его удовлетворить. Мой единственный сосед складывает газету. Над ним на верхней сетке покоится сложенное вчетверо пальто, подкладкой наружу, лежащая плашмя каскетка мирно соседствует с небольшим pakajoj, красивым саквояжем из свиной кожи. Из кожаной записной книжки торчит визитная карточка. Я знаю, что можно на ней прочесть: Габриэль Марион, 25, улица Франклина, 16-й округ.

Господин Марион встает. Он кладет газету на маленькую сетку, рядом с книгой в бумажной обложке, купленной в одном из киосков Северного вокзала. Потом стягивает с руки перчатки из толстой коричневой кожи. Все его жесты размеренны, неторопливы. Как может человек оставаться таким спокойным, когда за ним следят? Любое животное на свете почувствует в такие минуты, что ему грозит опасность. Да, природа не обострила наших чувств...

Положив перчатки рядом с газетой и книгой, господин Марион проводит рукой по лбу. по глазам, зевает, его явно клонит ко сну. Черты лица его расслабляются. И теперь этот худой, суховатый деловой человек становится похож на усталого, преждевременно состарившегося обывателя. До чего же быстро некоторые умеют сбрасывать свою личину!

Большим пальцем он ловко выдергивает галстук из-под жилета, шелковый темно-синий галстук в белую крапинку, очень красивый галстук. Вытаскивает из него круглую жемчужную булавку, закалывавшую узел, и втыкает в отворот пиджака. Потом быстро снимает галстук и воротничок, они тоже занимают свое место на нижней сетке. Теперь этот тип готовит себе постель, намереваясь лечь. Он убирает подлокотники, кладет две взятые у проводника подушки. Затем спускает шторку на окне, поворачивается, чтобы взглянуть на шторки в коридоре. Отступаем! Несмотря на шум поезда, я слышу. как задвигается дверь купе. Когда я снова выхожу в коридор, я убеждаюсь, что шторки и тут опущены. Клетка захлопнута. Вот теперь-то и наступает ночь. Интересно, который час? Без двадцати девять. Сейчас раскурю трубку, снова попытаюсь читать. До девяти часов что-либо предпринимать бесполезно. Я возвращаюсь в свое купе. Мне казалось, что я возбужден и сна ни в одном глазу, но стоило мне представить себе, что мой сосед улегся на нижней полке и уснул, как меня тоже охватила сонливость, от которой закладывает уши, пощипывает глаза, я начинаю томительно сладко зевать во весь рот. До чего же предательски убаюкивающее это мерное постукивание колес! Я должен сопротивляться, защищаться. думать о том, что мне предстоит. Еще двадцать минут, еще полчаса...

Замечание автора

Пусть эти полчаса останутся в тени: мое повествование представляет только факты. Но прежде чем сообщить, что ожидание окончилось, я изложу вам одну историю, а читатель пусть задумается, так ли уж она далека от той, что я рассказывал.

Глава вторая ЧЕМОДАН

За неделю до событий, о которых мы начали свой рассказ, 12 января, примерно в половине одиннадцатого утра, на площади Согласия перед одним из самых красивых отелей Парижа остановилось такси. Двое посыльных бросились к нему. Но дверца машины распахнулась, прежде чем они успели коснуться ее; они увидели сидящего в такси человека самой заурядной наружности — в пенсне, с бородкой клинышком, в черном поношенном пальто и видавшей виды шляпе, — он смотрел на них с некоторым страхом.

— Это еще что такое? — процедил сквозь зубы один из посыльных.

Они привыкли обмениваться репликами, почти не разжимая губ.

— По ошибке, — отозвался другой посыльный.

Однако профессиональная выучка заставила их поклониться и протянуть руку к маленькому чемоданчику, который составлял весь багаж путешественника. Но робко, хотя в то же время решительно человек с бородкой клинышком отказался от их помощи. Он вылез из такси, держа в руке свой чемоданчик, убогий вид которого вполне соответствовал внешности его владельца.

С большим трудом извлек он из кармана кожаный бумажник. Все его движения были какими-то лихорадочными и неловкими. Чтобы расплатиться с шофером, ему пришлось зажать чемоданчик между коленями. При этом он чуть не сбил со своего носа пенсне. Крахмальная манжета на левой руке, ни на чем не державшаяся, соскользнула вниз, и этот твердый негнущийся обруч крепко обхватил кисть до самых кончиков пальцев. Время от времени незнакомец вскидывал глаза, словно черпая новую порцию страха в проносившихся мимо автобусах и легковых машинах, в потоке пешеходов, в свистках конного полицейского. До чего же трудным оказалось для него отсчитать два франка пятьдесят сантимов, которые требовалось уплатить по счетчику! За время этой бесконечной операции посыльные утвердились во мнении, что человек этот принадлежал к тем темным маклерам, не отличающимся ни умом, ни обаянием, которых, однако, считают нужным использовать некоторые фирмы по одним им ведомым причинам. В чемоданчике наверняка находились подготовленные для подписания контракты или образцы всякой редкой продукции, способной заинтересовать какого-нибудь сказочно богатого промышленника из Японии или Нового Света, для которых отель этот был своеобразным штабом. Но молодые люди ошибались. Поскольку, расплатившись наконец с таксистом, человек с бородкой клинышком спросил взволнованным голосом, ни к кому вроде бы не обращаясь:

— Как бы получить... номер?

Ошеломленные посыльные радостно вспыхнули. Чтобы получить номер, мсье должен просто проследовать за ними в «приемную». Они проводили его с подчеркнутой любезностью, а он в ответ раскланивался, неловко шаркал ножкой. Этот балетный номер наконец прекратился, когда, повернув налево, они вошли в зал, где находились стойка с регистрационными карточками, касса, окруженная медными поручнями, огромные трубы пневматической почты и молодой человек в визитке, с прилизанными волосами, истинный образец серьезности и элегантности. То был господин Бенои, старший администратор. Господин Бенои нахмурил брови. Какой-то коммивояжер осмелился проникнуть в отель через парадный вход? Подобно трусливым собакам, посыльные, казалось, готовы были распластаться перед администратором на брюхе. Они одновременно выдохнули шепотом:

— Мсье желает получить номер.

В отеле видели всякое. Но это только так говорится — для отеля подобного класса существуют вещи невиданные и неслыханные. К примеру, тут никогда еще не видели — во всяком случае за те три года, что здесь служил господин Бенои, — чтобы человек, выглядевший так, как этот незнакомец, выразил желание поселиться в отеле. Администратор, нарушая элементарнейшие незыблемые правила своего заведения — он даже забыл поклониться, улыбнуться гостю, — без всяких официальных представлений объявил:

— Мсье, в нашем отеле не существует номеров дешевле, чем за 90 франков.

— Меня это нисколько не удивляет, мсье, — с глубочайшим убеждением отозвался путешественник.

И он снял шляпу. Пораженный администратор добавил:

— В день!

— Само собой, в день! В таком заведении, как это...

Незнакомец сделал полный поворот. С того места, где oн стоял, ему были видны вестибюль, люстры, так уютно освещавшие все вокруг, тонкой работы панели на стенах, ярко горевшие дрова в монументальном камине. Напротив — широкая дверь вела в великолепную гостиную с позолоченной мебелью, большими зеркалами, шторами из старинного розового шелка. Исполненный уважения взгляд вновь прибывшего перешел затем с ливрей посыльных на фраки лакеев. И наконец остановился на безупречном силуэте господина Бенои.

— Можно подумать, что находишься в Версале, — прошептал он, словно вспоминая, как в предыдущей жизни его там встречал мажордом в визитке.

Надо ли принимать невероятное? Наконец на лице администратора появилась улыбка, он, хотя и несколько сдержанно, приветствовал гостя.

— А из номера, — отважился наконец спросить робкий путешественник, — видна площадь Согласия?

Улыбка господина Бенои закончилась гримасой, за которую всякий другой служащий получил бы от администратора выговор.

— На площадь Согласия выходят только очень большие апартаменты, со множеством комнат, предназначенные для знатных семейств и сопровождающих лиц. Эго роскошные апартаменты, очень дорогие...

— О, — разочарованно протянул незнакомец, — и ни одного номера поменьше?

Он бросил мимолетный взгляд на входную дверь, которая служила и для выхода из отеля. Господин Бенои перестал улыбаться. Он испытывал какое-то мучительное ощущение беспокойства и неловкости: впервые в жизни почувствовал неуверенность в себе. Он почесал лоб длинным изящным пальцем. Потом прошептал, словно против воли:

— На несколько дней мы могли бы, конечно, предоставить небольшие апартаменты на шестом этаже: гостиная, спальня, ванная комната, большая терраса. Номер угловой, очень комфортабельный. 200 франков в день, включая налог.

Сквозь непрочно сидящее пенсне глаза путешественника радостно засияли.

— Ну вот, видите!.. — с ласковым одобрением проговорил он, словно добился наконец трудного признания и получил доказательство исключительного доверия. —- Это должно быть великолепно...

Он взглянул на свой чемоданчик, и стыдливая улыбка осветила это жалкое лицо. Он медленно произнес:

— Двести франков в день!

Казалось, он замирал от счастья при мысли, что будет платить двести франков в день за номер в отеле. Тогда, словно посыльных уже не было поблизости и они не могли расслышать его слов, господни Бенои заорал во все горло:

— Возьмите вещи у мсье!

Его вдруг охватил запоздалый страх, пробравший до самых костей. С пылающими щеками он подумал о том, что «сутана еще не делает монахом», что «не следует судить о вине по сосуду, его содержащему» и что «в птице ценится мясо, а не оперение». Он припоминал знаменитые примеры непостижимых инкогнито, рассказы о монархах, которых принимали за жалких лавочников. Многочисленные и убедительные иллюстрации к этому уже многие годы предлагал кинематограф. Не далее как вчера он смотрел фильм, героем которого был слуга в отеле, оказавшийся наследным принцем. Господин Бенои, который как-никак разбирался в подобных делах, счел такой сюжет нелепостью. Не то, чтобы он никогда не нанимал в услужение князей или принцев. Но то были русские князья, принцы из прошлого, а может быть, даже и лжепринцы. И сейчас он спрашивал себя, не слишком ли легковесно отнесся к истории, изложенной в фильме, Разве у того долговязого короля, по полгода играющего в теннис в Каннах, у того короля с Севера, который в Париже обычно останавливается в их отеле, разве у него более блестящий вид, чем у только что прибывшего незнакомца? Хоть они и различаются ростом, зато пенсне у обоих одинаковое. Может, это памятный подарок одного монарха другому, кузена кузену?

Тем временем путешественник с энергией, неожиданной для столь тщедушного человека, все еще отчаянно защищал свой чемоданчик. Он крепко прижимал его к груди вместе со своим котелком, а господин Бенои дрожащими от волнения руками подталкивал его к лифту с занавесками из старинного розового шелка.

Преодолев пустынную лестничную площадку, где царила тишина, путешественник на цыпочках вошел в маленькую гостиную в стиле Людовика XVI, это была угловая комната. В левое окно, выходившее на просторную террасу с очень высоким парапетом, можно было видеть мост Согласия, Бурбонский дворец и позади голых черных ветвей деревьев прекрасные здания набережной Орсэ. А дальше — сотни и сотни крыш, над которыми возвышался с одной стороны круглый и блестящий купол Дома инвалидов, а с другой — высокие острые шпицы церкви святой Клотильды. Голубеющее небо, усеянное маленькими белыми облачками, освещало, оживляло эту горделивую и немного грустную картину и чудесным образом разливало над зимним Парижем волнующий свет первых весенних дней. Бесшумно сновали машины, сверху казавшиеся совсем игрушечными. Незнакомец обернулся к господину Бенои.

— Как хорошо, — прошептал он с глубоким волнением.

Лицо господина Бенои приняло выражение скульптора или живописца, чья скромность не в силах победить сознание своей гениальности.

Оставалось осмотреть саму гостиную, ее обстановку (которая, возможно, и не была подлинной, но согласно последующим словам новоявленного жильца вполне «производила впечатление»), а также две соседствующие комнаты: спальню, настоящую «спальню для новобрачных», тоже в стиле Людовика XVI, с двумя телефонами в изголовье кровати; ванную комнату, просто чудо какое-то! Обе эти комнаты не выходили на площадь Согласия, однако перед окнами не высилось никаких зданий, и тут тоже глазам гостя во всю ширь открывалось небо.