Комментарии

Н. С-ъ. Л. Н. Толстой о современной литературе (Из беседы с ним).. Биржевые ведомости, 1906, 18 мая, No 9296. Автор статьи - Самуил Захарович Баскин-Серединский (1851-?), киевский поэт и журналист. Был у Толстого 8-9 апреля 1906 г. Д. П. Маковицкий отметил в "Яснополянских записках": "Перед обедом пришел киевский журналист, стихотворец, талмудист Баскин-Серединский. Спрашивал Л. Н. о непротивлении злу, декадентстве, говорил о Талмуде. Читал ему свои стихи. Просил автограф на портрете. Принес два экземпляра роскошного издания книги Ратгауза. Л. Н. пробыл с ним около часу" (кн. 2, с. 103). Позднее, в 1908 г.. Толстой так оценил стихи Баскина-Серединского: "Стихи того отрывка, который вы прислали мне, очень слабы, и я не советовал бы вам заниматься стихотворством" (т. 78, с. 76).

1* Даниил Максимович Ратгауз (1868-1937), лирический поэт, на слова которого писали романсы Чайковский, Кюи, Рахманинов. Сообщение Баскина-Серединского, повторенное также в "Русских ведомостях" в феврале 1907 г., будто бы Толстой считает Ратгауза "одним из самых видных русских поэтов нашего времени", вызывало иронию у Толстого (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 2, с. 107 и 369). Книги Ратгауза (Полн. собр. стихотворений, Спб., 1906, т. 1-2) были привезены Толстому самим Серединским и сохранились в яснополянской библиотеке.

"Новое время". Юр. Беляев. У гр. Л. Н. Толстого

Мы сидели на верхней террасе. Был вечер. Липы стояли в полном цвету и сладко пахли. Стрижи, чирикая, чертили круги над самыми нашими головами. Робко запевал соловей. С лаун-тенниса долетали веселые голоса. Толстой - я застал его, по обыкновению, за чтением - отложил нумер какого-то английского review (*) и усталым голосом сказал:

(* журнала (англ.). *)

- Сейчас прочел статью одного английского публициста (он назвал его) о России. Он пишет, что крестьянам больше земли не нужно, потому что они не умеют ее обрабатывать. Какие пустяки! И тут же рядом прославление Трепова (*1*), который один будто все знает, все понимает... Я высказал свое мнение относительно автора-англичанина, придворная ливрея которого достаточно ясно определилась за последние политические события в России. - А вот и депутаты! - улыбаясь, продолжал Толстой и протянул мне книжку того же review, где были помещены портреты наших думских деятелей. "Знакомые все лица!" И как странно было видеть их здесь, далеко от Петербурга, и склоненную над ними голову Толстого, разглядывающего и улыбающегося... - Вас, конечно, интересует Государственная Дума? (*2*) - спросил я. Толстой поднял голову и ответил: - Очень мало. - Но вы все-таки следите за отчетами думских заседаний? - Нет. Знаю о них больше по рассказам домашних. Если же случится заглянуть в газеты, стараюсь как-нибудь обойти это место... У меня от Думы три впечатления: комичное, возмутительное и отвратительное. "Комичное", потому что мне все кажется, будто это дети играют "во взрослых". Ничего нового, оригинального и интересного нет в думских прениях. Все это слышано и переслышано. Никто не выдумал и не сказал ничего своего. У депутатов нет "выдумки", о которой говорил Тургенев. Совершенно так сказал и один купец, бывший у меня на днях. На то же жалуется мне в письме один умный англичанин. "Мы ждем, - пишет он, - указаний от вашей Думы нового пути, а вы рабски подражаете нам". Недавно получил очень хорошую книгу одного немца: его псевдоним Ein Selbstdenker (*3*), то есть "самомыслящий", - вот этого-то нет и следа в Думе. У депутатов все перенято с европейского, и говорят они по-перенятому, вероятно от радости, что у них есть "кулуары", "блоки", и прочее и что можно все это выговаривать. Наша Дума напоминает мне провинциальные моды. Платья и шляпки, которые перестали носить в столице, сбываются в провинцию, и там их носят, воображая, что это модно. Наша Дума провинциальная шляпка. "Возмутительным" в ней мне кажется то, что, по справедливым словам Спенсера (*4*), особенно справедливым для России - все парламентские люди стоят ниже среднего уровня своего общества и вместе с тем берут на себя самоуверенную задачу разрешить судьбу стомиллионного народа. Наконец "отвратительно" - по грубости, неправдивости выставляемых мотивов, ужасающей самоуверенности, а главное - озлобленности. Толстой, несколько взволнованный, помолчал и начал снова, уже совершенно спокойно: - А у нас теперь первая задача: помирить враждующих. Прекрасная задача. А между тем говорят только о политике. Можно заниматься политикой, но делать ее главной задачей жизни безнравственно. Ведь для человека открыт целый мир, прекрасный мир любви, искания правды, труда, мысли, искусства... Вот чем нужно жить и чем питать других. А ведь об этом никто не хочет и слышать. Словно ничего этого и не было, а всегда были только газеты и Дума. Это обрыв какой-то. И жизнь попала в этот обрыв... Разговор, конечно, коснулся и аграрного вопроса. - То, что я говорил прежде о земельном вопросе, - сказал Лев Николаевич, то говорю и теперь: не отчуждать нужно земли и раздавать их крестьянам, а уничтожить старую вопиющую несправедливость. Я записал сущность моего взгляда. Вот записка по этому поводу (*5*). Пожалуйста, прочтите ее вслух. Я читал: "Полное разрешение земельного вопроса возможно только установлением одинакового равного права всех людей на всю землю..." - Вот это, - прервал меня Толстой, - я прошу вас подчеркнуть: это особенно важно, а это постоянно забывается . Я еще не кончил, как Толстой пожелал развить свою мысль. - Я не могу надивиться, - сказал он, - той ограниченности взглядов как правительственных деятелей, так и думских; как они не видят того, какую непобедимую силу им бы дала постановка вопроса о земле, не в виду сословий и партий, а на основании вечной справедливости, то есть решать вопрос так, чтобы было установлено, повторяю, одинаковое равное право всех людей на землю. Такое решение вопроса умиротворило бы все партии, уничтожило бы многовековую несправедливость. И при теперешнем положении дел такое решение напрашивается само собой для такой земледельческой страны, как Россия. Вместо того чтобы, как теперь, идти в хвосте западных народов, рабски подражая им, мы могли бы, ставши впереди них, им помочь в разрешении их вопросов. Nous avons beau jeu (*). И удивительное дело: никто не пользуется этим.

(* журнала (англ.). *)

Таковы мысли Толстого о земельном вопросе. Великий идеалист, как и всегда, смотрит широко, и проект его поистине грандиозен. Думские приказчики, конечно, будут возражать ему с казенным аршином в руках. Но здесь кстати будет вспомнить:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить,

У ней особенная стать:

В Россию можно только верить (*6*).

Толстой знает Россию и верит в нее. Он заглядывает слишком далеко, потому что духовным глазам его представляется идеальное государство, о котором он только и заботится. Отсюда понятно, что Государственная Дума с ее мелочными, самоуверенными и злобными прениями кажется ему "комичной, возмутительной и отвратительной". Он говорит: - Говоря о таком разрешении земельного вопроса, я не высказываю своего мировоззрения на общественное устройство, а становлюсь на точку зрения самого правительства, считая, что при существовании правительства лучшего разрешения вопроса не может быть. Старый режим невозможен. Но тот новый путь представительства, на который хотят вести нас, еще более невозможен. Русский народ подобен сказочному витязю, который стоит на распутье и читает надписи на камне, сулящие ему гибель на обеих дорогах. России предстоит новый выход. - Какой же это выход? - Какой это выход, я постараюсь ясно высказать в том, что пишу теперь, и потому не буду неясно, кое-как высказывать это на словах. Еще удивляет меня, - продолжал он, помолчав, - неразумная деятельность правительства относительно репрессий. Казалось бы, ясно, что внезаконные репрессии при свободе печати есть самое вредное и пагубное дело. Жертвы репрессий возводятся печатью в героев. Одно из двух: нужно уничтожить либо репрессии, либо свободу печати. Но свободу печати уничтожить нельзя. Стало быть, правительству, для того чтобы не вредить самому себе, нужно уничтожить репрессии. Что касается "исхода" или нового выхода, который, по образному выражению Толстого, должен найти русский витязь, то о нем можно догадаться из логической последовательности философской теории яснополянского идеалиста. Это, конечно, мирный анархизм. Пассивное завладение землею стомиллионным крестьянским населением и устройство жизни на новых началах. О будущей роли правительства в этой теории не может быть и речи. Открытым остается вопрос относительно народностей, входящих в состав Российского государства. Поляки, финны и другие племена интересны только в видах братского единения. Века решат эту проблему русского философа, века и скрепят ее. Я счастлив, что слышал ее от самого Толстого, счастлив, что мир Ясной Поляны коснулся моей души, счастлив, что часть драгоценной мысли мне суждено перенести оттуда, как талисман из страны интеллигентного паломничества...

Комментарии

Юр. Беляев. У гр. Л. Н. Толстого. - Новое время, 1906, 16 июня, No 10867. Об авторе см. ком. к интервью 1903 года. Ю. Д. Беляев вторично был в Ясной Поляне 5-6 июня 1906 г. Толстой отметил в дневнике 6 июня 1906 г.: "Был корреспондент, и я кое-что и о Генри Джордже написал и ему сказал о Думе и репрессиях" (т. 55, с. 230). Д. П. Маковицкий в тот же день записал: "После обеда Л. Н. на балконе с Ю. Д. Беляевым. Около полутора часов разговаривали. Потом гуляли. Л. Н. дал ему записку с переводом из сиднейского "Standart" о системе Генри Джорджа. Когда Беляев уехал, говорили о нем, удивлялись, что ему только 27 лет" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 155-156). Беляев прислал Толстому гранки проведенного с ним интервью, и 12-13 июня 1906 г. Толстой занимался исправлением корректур. В письме Беляеву от 12 июня 1906 г., похвалив его статью. Толстой замечал: "Извините, что я позволил себе некоторые изменения и исключения, и так же, как вы мне, даю вам carte blanche изменять и восстановить исключенное" (т. 76, с. 160). В записной книжке Толстой отметил, что, перечитав интервью, решил "исключить личное" (т. 55, с. 356), убрать упоминание фамилий деятелей Государственной думы А. Ф. Аладьина, С. А. Муромцева, М. М. Ковалевского.

1* Дмитрий Федорович Трепов (1855-1906), московский обер-полицмейстер, а после 9 января 1905 г. - петербургский военный губернатор, известный своей жестокой репрессивной политикой. 2* I Государственная дума открылась 27 апреля 1906 г. и заседала до 8 июля 1906 г. 3* Псевдоним Г. Мюллера, приславшего Толстому свою брошюру "Wahrhelt und Jrritum der Materialistischen Weltanshauung" (Berlin, 1906). 4* Герберт Спенсер (1820-1903), английский философ и социолог, один из родоначальников позитивизма. Толстой относился скептически к его теориям. 5* См. "Единственное возможное решение земельного вопроса" (т. 36). 6* Стихотворение Ф. И. Тютчева (1866).

"Искры". П. Сергеенко. В Ясной Поляне

Пятый час жаркого июльского дня. Пролетка сворачивает с пыльного тульского шоссе и спускается с горы в зеленеющую низину, заканчивающуюся на горизонте темно-зеленым бугром. Это и есть Ясная Поляна. Ее не видно с дороги. Но когда экипаж переезжает небольшой зыбкий мостик, на фоне старинного парка отчетливо вырисовываются две белые круглые башни, воздвигнутые дедом по матери Л. Н. Толстого. Едва экипаж приблизился к башням, как на нас повеяло, точно из фруктового магазина, ароматом яблок. Это давал знать о себе знаменитый яснополянский сад, насаженный в дни хозяйственных увлечений Л. Н. Толстым и наводняющий в урожайные годы всю окрестность своими душистыми яблоками . Я отпускаю извозчика и вхожу в прихожую, полную тенистой прохлады и того особенного степенно-барского порядка, который чувствуется везде в Ясной Поляне. В прихожей опять душистый запах яблок, стоит корзина с яблоками. Постояв в прихожей и побывав на террасе, я отправился наверх. Но нигде не было ни души. Получалось единственное положение, которого я мысленно не примерил к себе, подъезжая к Ясной Поляне... Тут я вспомнил о докторе М. (*1*), который безвыездно живет у Толстых. Я прошел к нему. Доктор, к счастью, был дома и, по обыкновению, писал. У него в комнате тоже пахло яблоками и чувствовался тот особенный, напоминающий турецкую мечеть или синагогу, степенный порядок, который почти всегда сопутствует людям с уравновешенным внутренним миром. Доктор М. - словак и довольно известен в Венгрии как самоотверженный искусный врач и как популярный общественный деятель. Приехав несколько лет тому назад в Россию погостить в Ясную Поляну, доктор крепко привязался к ней, слился с ее интересами и незаметно пустил из своей благородной души во все стороны такие крепкие корни, что их трудно было бы и разорвать теперь без страданий для окружающих. Доктор М. постоянно в труде или в думе и заботе о Льве Николаевиче. Он чутко следит за здоровьем нашего бесценного писателя и еще чутче относится к его духовной деятельности. Прекрасный, незаменимый член Ясной Поляны, между прочим, доктор М., быть может, единственный человек, которому постоянно завидует Л. Н. Толстой. - Я все завидую Душану Петровичу, - говорит он, - завидую его драгоценному качеству - молчаливости. У меня это никак не выходит. И действительно, доктор М. говорит только тогда, когда было необходимо. И милый доктор начал приветливо рассказывать мне о яснополянских событиях. Не вполне владея русской речью и затрудняясь иногда над некоторыми ударениями и выражениями, доктор тем не менее передавал свои мысли ясно, колоритно, с умственным изяществом и всегда с отсветом европейской культурности. Вот приблизительное содержание его речи. - Лев Николаевич чувствует себя последнее время хорошо. Очень хорошо. Было как-то недомогание, были некоторые перебои в здоровье. Но теперь все прошло. Он бодр и светел. Ежедневно совершает продолжительные прогулки то пешком, то верхом. Много отдает времени общению с людьми и усиленно работает. Особенно хорошо работал вчера (22 июля) и окончил наконец свою последнюю работу "Два пути" (*2*). Кроме Александры Львовны (меньшая дочь Л. Н.), переписывающей рукописи отца, никто еще ничего не знает о последней работе Л. Н. Вчера ему так хорошо работалось, что он сам удивлялся своей продуктивности. Давно так не работал. Вообще вчерашний день можно назвать историческим в яснополянских анналах: не было гостей. Просители, дачники и разные посетители, разумеется, были. Но из приезжих никого не было. Удивительный день! На дворе призывно прозвучал голосистый звонок, оповещавший разбредшихся яснополянцев о наступлении обеденного часа. Когда мы пришли с доктором на террасу, заросшую зеленью, за столом сидела только яснополянская молодежь. Графиня Софья Андреевна была с визитом у соседей, а Лев Николаевич в последнее время стал позволять себе вольности и запаздывать к обеду, дорожа рабочим приливом. Подают в Ясной Поляне два обеда: мясной и вегетарианский. По поводу вегетарианства в Ясной Поляне недавно произошел за столом такой эпизод. Приехал англичанин, убежденный вегетарианец. За обедом зашла речь о вегетарианстве. Л. Н. спросил гостя: - Но как же у вас прошел в семье вопрос о вегетарианстве? Мирно? Без неприятностей?.. - Неприятностей? - спросил как бы с удивлением англичанин. - Бури, ужасные бури происходили из-за этого. Л. Н. улыбнулся и тихо проговорил: - У меня бурь не было. Нет. Но свежий северный ветер случается. - Легкий этакий бриз? - Да-да... И благодатный бог веселья пронесся над столом... Только что откушали первое блюдо, как на площадке заскрипели половицы и послышались быстрые шаркающие шаги. Вошел Лев Николаевич. Он был в белой длинной, как рубаха, блузе с отвисшим передом и широким полурасстегнутым воротником. - А, здравствуйте! - весело проговорил он, называя гостей по имени, и начал приветливо здороваться. Он почти не изменился наружно. Только борода несколько отросла и пожелтела, да в выражении лица появилось что-то мягкое. К Л. Н. подошел слуга и своим медлительным, степенноучтивым тоном заявил, что невдалеке от террасы поджидает целая компания посетителей. Действительно, в тени, на скамье, виднелась пестрая группа молодежи обоего пола. - Я сейчас. Оставьте это, - сказал Л. Н. слуге, указывая на дымящуюся суповую чашку. И, засунув правую руку за пояс блузы и быстро шаркая подошвами, Л. Н. направился к ожидавшей его молодежи. Там произошел переполох. Все повскакали и стояли с возбужденными лицами. Л. Н. близко подошел к ним, поздоровался, сказал несколько слов, которые трудно было расслышать, и аудиенция закончилась. Но очевидно, сказанное им пришлось по сердцу посетителям, потому что Л. Н. был уже на ступенях крылечка, а две девушки все еще кланялись ему и взволнованными голосами говорили: - Благодарим вас, Лев Николаевич! Л. Н. присел к столу и с аппетитом начал есть горячий свекольник, усиленно двигая бородою и прислушиваясь к общему разговору. После свекольника Л. Н. с таким же аппетитом заговорил о приходившей молодежи, иллюстрируя обыкновенно свои слова выразительными жестами. Понимая свое исключительное положение, привлекающее к нему людей, Л. Н., очевидно, понимает, что и многие из молодежи тянутся к нему, преимущественно как мотыльки на свет. И он не обжигает им крыльев. Но относится просто и благожелательно, как кроткий дед к внукам, быстро определяя удельный вес их стремлений и делая, по обыкновению, тонкие наблюдения. - Третьего дня у меня были, - рассказывает весело Л. Н. - студенты, все пытаются соблазнить меня революцией. Но кажется, им не удастся это. Нет, едва ли. Рассказывая о посетителях, Л. Н. с добродушной улыбкой вспоминает об одном солдате, который явился в Ясную Поляну с настойчивым требованием, чтобы ему дали здесь бумаги, чернил, перьев и проч. для занятия литературой. - Но почему же он обратился именно к вам с этой просьбой? - спросил один из присутствующих. - Вероятно, как к своему собрату, - поясняет Л. Н. От солдата-сочинителя речь переходит на других "сочинителей". Один из присутствующих заговорил о секретном "толстовском деле", извлеченном из недр III отделения и напечатанном недавно в одном из журналов. Дело касалось обыска, произведенного в 1862 году в Ясной Поляне (*3*), и связанной с этим обыском волокитой, в которой принимали участие все власти Российской империи, от сельского сотского до государя Александра II. Л. Н. не читал этого дела и заинтересовался им. Гость, вынув из кармана оттиск, начал читать: - "Граф Толстой, проживая в Москве, имел постоянные сношения со студентами, и у него весьма часто бывал студент Освальд..." - Освальд? - с удивлением спрашивает Л. Н. - Да, Освальд. - Никогда не слыхал о таком. - Освальд, который и был впоследствии замешан в дело о распространении "Великороссов" (*4*). - Хм!.. - "...Зная, что граф Толстой сам много пишет, и полагая, что, может быть, он сам был редактором того сочинения, частный пристав приказал следить за ним Михаилу Шипову, как в Москве, так и по отъезде в имение его Тульской губернии..." - Какие глупости. - "...В Великом посту сего года привезены были к нему литографические камни..." - Ничего подобного не было. Когда чтение дошло наконец до того места, где бывший шеф жандармов, князь Долгоруков I, предписывает сделать дознание относительно того, что "дом графа Толстого охраняется в ночное время значительным караулом, а из кабинета и канцелярии устроены потайные двери и лестницы...", Л. Н. начал хохотать (*5*). - Даже не верится, что все это было, - говорил он с раскрасневшимся от смеха лицом. - Я знал этого самого Долгорукова. Предобрейший был человек, но весьма ограниченный. И видимо, насытившись "толстовским делом", Л. Н. сложил пальцы в пальцы и уже с ослабевшим вниманием слушал чтение исторических документов, лишь на особенно пикантных местах пропуская через нос: - Хм! Что означало и удивление, и порицание, и недоумение, и многое другое, смотря по обстоятельствам. Солнце скрылось за парком, и вся Ясная Поляна погрузилась в умиротворяющую предзакатную тишину. Кругом было хорошо, как в раю. Л. Н. потянул в себя воздух и спросил: - А вам не слышится запаха яблок? - Отчетливо слышится. - У нас в этом году необыкновенный урожай яблок, - проговорил он, обводя глазами парк и, видимо, продолжая наслаждаться доносящимся благоуханием спелых яблок. - У меня есть моя излюбленная яблоня. Хотите, пойдемте к ней. И мы пошли через парк в яблочный сад, где деревья были буквально усыпаны яблоками и кроваво-красными, и желтоватыми, и круглыми, и продолговатыми всякими. Л. Н. то и дело останавливался и произносил свое универсальное "Хм!" по поводу изобилия яблок. И действительно, тут было целое море яблок. На некоторых яблонях яблоки висели гроздьями, точно гигантский виноград, наклонивши до земли ветки. В воздухе беспрерывно слышались треск обламливавшихся веток и падения яблок, глухо ударявшихся о землю. Наготовить подставки для всех яблонь не было никакой возможности. Сад занимает около 40 десятин с тысячами отягченных плодами яблонь. Мы бродили около часа, то нагибаясь под яблонями, то осторожно обходя их. - Вот и она! - сказал, обрадовавшись, Л. Н., подходя к небольшой яблоне, под которой белело на траве множество небольших желтоватых яблок, отливавших цветом слоновой кости. - Очень хорошие яблочки. Ну, давайте запасаться! И, нагнувшись с юношеской легкостью к земле и почти полуползая по траве, Л. Н. начал собирать яблоки и засовывать их по карманам. Когда карманы наполнились, он начал набирать яблоки в подол блузы, видимо наслаждаясь самим процессом собирания яблок. И едва ли кто-нибудь, не зная Льва Николаевича, признал бы в нем в эту минуту великого писателя русской земли, графа Льва Толстого. Обвисший подол блузы с оттопыренными карманами очень изменил его... Когда мы отошли от милой яблоньки, Л. Н.. заговорил о Кавказе. Дело в том, что я нуждался в сведениях, касающихся кавказского периода автора "Детства" и "Отрочества". И он с трогающей готовностью начал рассказывать об этом. И, точно желая как можно лучше угостить меня, он выбирал самые колоритные эпизоды, причем, говоря о себе, все время сохранял тот полушутливый оттенок, которым проникнуто "Детство" и "Отрочество". Но когда Л. Н. заговаривал о любимейшем спутнике своей юности, о старшем брате Николае (*6*), в голосе его появились мягкие, теплые ноты. Действительно, это была замечательная личность. Он имел огромное влияние на автора "Войны и мира" и до сих пор, кажется, продолжает даже и оттуда оказывать свое благотворное действие, как все хорошие люди, никогда не умирающие в своей духовной сущности. И Лев Николаевич рассказывал, как он вместе с братом поехал на Кавказ, как впервые пришлось ему быть в опасном объезде и как он трусил при этом, но делал вид, что ему, в сущности, в высшей степени безразлично. Рассказывая о Кавказе, о пятидесятых годах, Лев Николаевич иногда вспоминал тонкую, как паутина, но типическую подробность и одним штрихом обрисовывал целый характер или событие. Закончивши какой-нибудь эпизод, он останавливался, поднимал слегка голову и в раздумье говорил: - Что же бы вам еще рассказать? Это так трогало меня, что я не находил слов для выражения моей благодарности. Стало вечереть, когда мы вернулись отягченные яблоками, а я еще и впечатлениями незабвенной прогулки. Л. Н. начал разгружать свои карманы и раскладывать по столам яблоки, чтобы потом угощать ими своих гостей. Нельзя было без улыбки смотреть на эту процедуру. Казалось, неистощимы были карманы Л. Н. Вот он, перегнувшись на бок, шарит рукою в кармане и достает еще яблоко. Думается, что конец выгрузке. - Последнее, Лев Николаевич? - Нет, еще есть, - говорит он, как бы подзадоривающе, и, склонясь на другую сторону, достает из кармана еще яблоко. Наконец все хранилища были опорожнены, и Л. Н. предложил перейти на балкон. Был тихий теплый вечер. Некогда в такой же вечер Л. Н. имел на этом балконе фатальную для него беседу с молодой девушкой, Софьей Андреевной Берс (*7*). Впоследствии, в течение многих лет, Л. Н. встречал на этом балконе утро и проводил мечтательные минуты в тихие летние вечера... Темные купы старых деревьев. Окружавших лужайку, на которую выходил балкон, казалось, плотнее сомкнулись и подступили к балкону, чтобы послушать своего милого хозяина... Из старых лип повеяло вдруг дождевой свежестью, и начал накрапывать теплый и мелкий-мелкий дождик. Но на балконе было так хорошо, что Л. Н. только придвинулся ближе к двери, но не хотел уходить. Наступила продолжительная пауза. Затем Л. Н. тихо заговорил, делая постоянно паузы и повторяя иногда одно и то же выражение, ярче оттеняющее своей повторностью известный смысл. Сводя все поступки человеческие к их первоисточнику - к духовному началу, Л. Н. сосредоточивает свое внимание не на числителях, а на знаменателях явлений жизни и говорит, что из-за смешения этих величин и происходит столько путаницы на земле... Только из-за этого. Вот и его хотят (то один, то другие) втянуть в кашу и сделать из него свое орудие, свой рупор. Но он хочет оставаться самим собою. Он сам умеет писать, и если ему понадобится выразить свое отношение к тому или другому вопросу, то он сам это сделает по силе своего разумения. В такое напряженное время, как настоящее, нельзя не быть достаточно осторожным в обращении со словом. Малейшая неточность может привести к грустным недоразумениям... И как наглядно заметны ошибки на других, относится ли это к отдельным личностям или к целым народам. - Я читаю теперь, - сказал Л. Н., - книгу одного китайца о Японии (*8*). Как ему ясны скрытые пружины всех действий соседнего народа. "Японцы, говорит он, - пожертвовали всем своим достоянием, своими сынами и женщинами для достижения одного, - чтобы Западная Европа не презирала их. И они достигли своего. Но завоевание ли это?" - думает китайский автор. Китай моя симпатия. Но и Япония очень интересует меня. У меня недавно гостил японский писатель Токо-Томи (*9*). Он очень славный. И так ему шло, что он жил в беседке, и его японский костюм, который он надевал здесь! Мы о многом беседовали с ним. Но существуют пункты, где мы, кажется, еще не имеем общих узлов. Так, например, он приводил мне содержание поэмы в честь микадо... У них четверостишие называется поэмой. И вот в этой поэме говорится: "Когда ты сражаешься с врагом, то думай только о победе, но не забывай, что ты должен любить твоего противника". Тут очевидное противоречие. Я сказал это Токо-Томи. Но он, кажется, не чувствовал противоречия. Во всяком случае, он благодарен ему за его приезд... В темноте за деревьями послышались в конце парка стук колес и звон бубенцов. - Кто-то едет на почтовых, - сказал Л. Н., прислушиваясь. - А вы, Лев Николаевич, еще переживаете трепет ожидания перед приездом гостей? - Иногда, конечно. Наступила пауза. Грузный экипаж с увеличивающимся грохотом и подмывающим звоном бубенцов подъезжал к усадьбе. На углу дома экипаж остановился. Кто-то кого-то спрашивал: - А здоровье как? Л. Н. пошел к перилам балкона и наклонился, вглядываясь в темноту. - Кто бы это был? Кто это? - спросил он, возвышая голос. Но в это время экипаж тронулся и заехал за угол дома. Через минуту получилось известие, что приехал В. Г. Чертков. Л. Н. оживился и, поднявшись, пошел встречать редкого гостя (В. Черткову только недавно разрешили въезд в Россию) (*10*). Через несколько минут Лев Николаевич, В. Г. Чертков и другие сидели на балконе, сосредоточив, главным образом, свое внимание, как это всегда бывает, на приезжем. В. Г. Чертков ровным и спокойным тоном рассказывал об Англии, о заграничных друзьях и единомышленниках. Л. Н. тихо и дружески подавал реплики. Через некоторое время все перешли в столовую, где уже весело шумел лучезарный самовар и гостей ждало радушие хозяйки, душистый чай, свежий сотовый мед и другие соблазнительные вещи. Началась оживленная беседа, затянувшаяся до полуночи. Говорили о последних событиях, об искусстве, о религии, о современном положении журнального дела в России и проч. и проч. Л. Н. не только принимал деятельное участие в беседе, но постоянно углублял ее, просветлял и оживлял яркими примерами, возвышенными мыслями и тонким очаровательным юмором. В памяти особенно запечатлелось одно положение. Речь шла о горячем распространителе произведений Л. Н. Толстого. И Л. Н. сказал: - Не скрою, мне приятно, что он распространяет мои писания. Но я не знаю, нужно ли это для него. И вообще не знаю, нужно ли распространять мои сочинения? Хотя хорошо знаю, что мне нужно было их писать... Придя в отведенную мне комнату и стараясь собрать в пучок все впечатления дня, я некоторое время не мог отдать себе отчета, какая перемена произошла во Льве Николаевиче. А перемена была. Я это чувствовал. Прибавился какой-то новый лейтмотив в его песнях. Я начал припоминать все подробности минувшего дня и обратил внимание, что за все время Лев Николаевич ни разу не повысил своего голоса, не нажал педали, не сказал ни одного колючего или раскаленного слова. Он был тих и ласков, видимо ощущая постоянную потребность доброты и благосклонности ко всем окружающим. В нем даже наружно как бы совершенно исчезло все то острое, шероховатое и щетинистое, что некогда так выпячивалось в его активной природе. Он умиротворился и просветлел. Появилась особенная мягкость и "в выражении лица", и в глазах, и даже в тембре голоса. И думалось: не обрел ли он наконец высшего на земле блага - внутренней гармонии, дающей человеку возможность проходить бестрепетно между волнующимися и приветливо между ожесточенными?.. На другой день утром благодатный бог вдохновения не посетил Льва Николаевича. Был ли причиной приезд В. Черткова или слишком напряженная деятельность накануне, но Льву Николаевичу в этот день не работалось. Он несколько раз появлялся на веранде и опять исчезал. Часов в одиннадцать он собрался, чтобы пойти гулять. Но как только он появился на крылечке, от дерева бедных отделились просители и подошли к нему. Он терпеливо выслушивал всех, причем иногда получалось такое впечатление, как будто он был доктором или читателем, а просители - книгами, которые он быстро прочитывал и легко усваивал их содержание. Поговорив с просителями, Л. Н. ушел к себе и через минуту вернулся, оказав большинству денежную помощь. Особенное внимание остановила крестьянка, с лицом, исполненным заботы, пришедшая издалека. Ей надо было оказать материальную помощь и написать прошение относительно ее арестованного мужа. И Л. Н. долго беседовал с нею, видимо увлеченный значительным содержанием этой серьезной книги. Только что удалилась крестьянка, как из-за веранды показалась фигура полустранника в лаптях. В страннике было нечто и как бы лисье и детски простодушное. Он снял фуражку и заговорил о своем положении, но как-то особенно, с полушутливым отношением к самому себе. Л. Н. заинтересовался и этим созданием. Солнце стояло уже почти над головою, когда Л. Н. ублаготворил всех посетителей и, взяв шляпу, направился в парк. Но едва он сделал несколько шагов, как. из-за кустов вышли три мужика с непокрытыми головами, и все разом заговорили о божеской милости. С ними случилась неприятность. Яснополянский приказчик захватил их в лесу с срубленными деревами и составил протокол. Они и решили обратиться в апелляционную инстанцию в лице Льва Николаевича. Он, не останавливаясь, начал расспрашивать мужиков об обстоятельствах дела и скрылся с ними в глубине парка. Перед обедом опять появились группы посетителей, желающих видеть Льва Николаевича. Он опять выходил к ним, смотрел каждому пристально в глаза, словно делая моментальный снимок своим острым взглядом, отвечал прямо и искренно на вопросы, давал просящим книги и, возвратившись на веранду, делился впечатлениями... И перед нами точно мелькала живая фотография. Перед вечером появились еще гости. За вечерним чаем в столовой, после горячей схватки Льва Николаевича с одним гостем в шахматы, опять возникла и продолжалась до полуночи оживленная беседа, постоянно подогреваемая, углубляемая и украшаемая участием в ней Льва Николаевича с его независимыми положениями, сильной аргументацией и бесподобными художественными подробностями. Но и в его тонких замечаниях, и в его юмористических сравнениях, и даже в принципиальных возражениях неумолчно звучал все тот же дивный лейтмотив, который так подкупал и трогал своей умиротворенной мягкостью.

Комментарии

П. Сергеенко. В Ясной Поляне. - Искры, 1906, No 36. Журнал "Искры" пересылался Толстому редакцией. Петр Алексеевич Сергеенко (1854-1930), писатель и критик, много лет был знаком и переписывался с Толстым. Автор книги "Как живет и работает гр. Л. Н. Толстой". П. А. Сергеенко посетил Ясную Поляну 23-24 июля 1906 г.

1* Д. П. Маковицкий. 2* Статья "Две дороги", получившая окончательное название "О значении русской революции" (т. 36). 3* По доносу сыщика Шипова в Ясной Поляне 6-7 июля 1862 г. был произведен в отсутствие Толстого обыск. "Дело 1862 г." было напечатано в журнале "Всемирный вестник" (1906, No 6. Приложение). 4* "Великорусс" - первая нелегальная печатная прокламация в России (1861 и 1863 гг.). 5* Долгорукий (Долгоруков) Василий Андреевич (1804-1868) в 1856-1866 гг. был шефом Корпуса жандармов и начальником III Отделения. О Долгорукове и эпизоде обыска 1862 г. Д. П. Маковицкий записал слова Толстого: "Я его знал, этого Долгорукова, шефа жандармов; добрейший человек был и очень ограниченный, пустейший мот, консервативный. - Далее Л. Н. сказал: - Нельзя себе представить человека, более чуждого политике, чем я был в те времена. Это (обширность "Дела" - 53 номера, - участие в нем министров, царя) мне подтверждает, какое количество глупостей делает теперь правительство" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 184). 6* Николай Николаевич Толстой (1823-1860), старший брат Толстого. 7* Этот разговор на балконе яснополянского дома описан в статье С. А. Толстой "Женитьба Л. Н. Толстого" (см.: Дневники, т. 1, с. 477). 8* Ку Хун-мин. Et nunc, reges, intelligente! Причины русско-японской войны. Шанхай, 1906. (На англ. языке). 9* Токутоми Рока (Кэндзиро) (1868-1927), японский писатель, увлекавшийся идеями Толстого. Был в Ясной Поляне 17-21 июня 1906 г. 10* После восьми лет изгнания В. Г. Чертков вернулся из Англии в Россию и встретился с Толстым 24 мая 1905 г.

"Русское слово". Буайе у Толстого

Известный французский ученый Буайе, путешествующий по России, посетил недавно Ясную Поляну, где он имел продолжительную беседу с гр. Толстым. С содержанием этой беседы Поль Буайе знакомит читателей газеты "Temps". Между прочим, Буайе спрашивал Толстого, как смотрит Л. Н. на современное положение дел в России. Отвечая на вопрос Буайе, Толстой указал, что на днях появится в печати его брошюра под заглавием "Смысл русской революции" (*1*), в которой будут точно отражены его взгляды по настоящему вопросу. "Меня считают старым болтуном, - говорил Толстой. - Но что же мне делать? Не могу же я говорить, что я не прав, когда я уверен в своей правоте! Вопрос, собственно говоря, разрешается весьма просто. Где источник зла, которым страждет Россия и которое, по мнению некоторых (к числу которых я не принадлежу), ведет ее к смерти? Зло в том, что в России нет ни силы (pouvoir), ни власти (autorite). Но необходимо условиться: что разуметь под словом власть? Власть может быть двух видов. Власть внешняя, поддерживаемая силой, не одобренная совестью, - это власть, которая опирается на солдат, жандармов и урядников. Власть внутренняя, основанная на свободном согласии граждан, и следовательно, нравственная и добрая, - это власть, обусловленная всеобщим повиновением закону. К сожалению, в наше время в России мы не имеем ни той, ни другой власти. Я же принадлежу к числу тех, которые думают, что без власти не может существовать никакое общество. Внутренняя власть, о которой я вам говорю, возможна лишь при нравственной связи . А социалисты? Анархисты? Правда, их отрицательная критика справедлива и глубоко верна. Но насколько их построения жалки, насколько они бесплодны, насколько зиждутся на песке! Возьмем, например, 8-часовой рабочий день! А если мне благоугодно работать сегодня 15 часов, а завтра - всего один час?! Так или иначе, перед Россией стоят сейчас два основных вопроса: передача всей земли крестьянам, т. е. непосредственным производителям, и введение единого налога по системе Джорджа. С разрешением этих двух вопросов разрешится и рабочий вопрос. Сельская молодежь не будет больше покидать широких полей, где жизнь свободна и привольна, и не будет больше истощать своих сил на фабриках и заводах. Цивилизация ничего не потеряет от того, что люди убедятся в бесполезности девяти десятых фабричных изделий. Мне скажут, что все это химеры. Это было бы верно, если бы речь шла об Англии, где на сто жителей приходится десять крестьян, но не у нас, где крестьяне составляют 99 процентов населения. Нельзя же, в самом деле, требовать, чтобы мы, русские, делали революцию по прусскому образцу. Будем же действовать по-своему, а обсуждений проектов конституций "made in France, in Englande or in Germany" предоставим думским ораторам. Их поварские рецепты не говорят мне ровно ничего: я русский и желаю иметь русские кушанья".

Комментарии

Буайе у Толстого. - Русское слово, 1906, 12 (25) сентября, No 225. О Поле Буайе см. ком. к интервью 1902 года. В Ясной Поляне Буайе последний раз был 28 августа 1906 г. По свидетельству Маковицкого, Толстой разговаривал с Буайе во время верховой прогулки. "Буайе не мог записывать и потому хуже описал беседу" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 260). Важный оттенок для понимания беседы Буайе с Толстым дает в своих воспоминаниях присутствовавший при их встрече С. Т. Семенов: "Буайе ужасался нищете, невежеству, бесхозяйственности русского народа и не видел никаких просветов для него в будущем... Лев Николаевич не соглашался с этим. - Поразительная самоуверенность, - говорил он потом о Буайе, - думает, что вот они сделали несколько революций, установили республиканское правление и достигли всего, что нужно людям, а загляните к ним и вы увидите, что и у них не лучше, чем у других" (Семенов С. Т. Воспоминания о Л. Н. Толстом. Спб., 1912, с. 111).

1* Имеется в виду статья "О значении русской революции" (т. 36).

1907

"Биржевые ведомости". А. Измайлов. У Льва Толстого

Из маленькой двери дома выходит служащий, одетый в пиджак, по-городскому. Возница отъезжает в сторону. Мы вручаем карточки. Одна-две минуты не из покойных... и ответ: - Пожалуйте. Просят. За провожатым идем через маленькие, с невысокими потолками комнатки, чистенькие, светлые, как на даче. На полках свежего леса - книги без переплетов, брошюры. Кажется, поднимаемся по маленькой лесенке. Входим в просторную комнату. На стенах фамильные портреты масляными красками. Ждем. Почему-то думается, что сейчас выйдет графиня, Софья Андреевна. Прислушиваемся. В соседней комнате голоса. Дети. Над детскими голосами - спокойный мягкий голос с почти женскими нотами. Нужно вслушаться, чтобы понять, что это говорит мужчина. "Не он ли? Не сам ли?" - Вот завтра и захватишь... И эту книжку возьми... Ласковый, кроткий голос, каким говорят с детьми. Узенькая дверь приотворяется, и в нее торопливо проскальзывают детские головки. Мне показалось - пятеро, шестеро. В дверях показывается старик с большой седой бородой, большими нависшими седыми же бровями, в летнем черном пальто, в легонькой черной шапочке на голове... И это его лицо, страшно знакомое, милое, простое лицо, - то же я не то, что на портретах!.. - Пожалуйста, входите... Садитесь... - Мы помешали? - Нет, мы кончили. Пора... Теперь придут завтра... Это мой университет... Маленькая комнатка необыкновенно уютна. Она так обильно уставлена столами, столиками, этажерками, креслами, что, идя по ней, надо остерегаться, как бы чего не задеть. Небольшой рабочий столик графа - самый обыкновенный "учительский" стол, с тремя длинными ящиками, притиснут на средине комнаты боком к стене. По ней на полках тянется в один ряд бесконечный энциклопедический словарь Брокгауза! Столик дает подлинное впечатление рабочего. На нем, налево, грудка уписанных четвертушек. Такая же грудка поменьше - посредине стола на том месте, где, очевидно, совсем недавно происходила работа. Все, от этих тетрадок до книг и пера, уложено, как у аккуратного ученика. Рядом со столиком узкий стул. Усевшийся на нем окажется напротив хозяина, работающего за столиком. Около кресла маленькая этажерка с книгами всего с двумя полочками. В углу за столом большой старинного типа диван, обитый свежею зеленою клеенкой. Старообразное кресло в правом углу. По обоим углам на левой стороне от сидящего за столом еще два столика и этажерка по стене. На ближайшем ко входу столике разложены в порядке брошюрки и книжки. На стенах - портреты, по-видимому, все семейные. Не заметил писателей, великих людей. Несмотря на совсем недавно перенесенную болезнь, Лев Николаевич держится бодро и смотрит прекрасно. Лета внешне сказались на нем неизбежною старческой сутуловатостью. Если кто по портрету представляет его высоким и коренастым, тот ошибается. Семидесятидевятилетний Толстой не кажется мощным. Теперь его нельзя назвать и высоким. Отыскивая позднее брошюрку, он стал у стены, и голова его только-только превысила уровень первой полки, повешенной, в сущности, очень не высоко. Ни один из портретов не передает очаровательной мягкости взгляда и доброты всего лица Толстого - взгляда типично русского умного мужика. На большинстве фотографий и портретов выражение глаз Толстого сурово, неприветливо, иногда прямо жестко и почти злобно. Оно именно мягко и кротко в действительности, и есть что-то милое, старческое в подтянувшихся губах и складках у носа. Брови разрослись широкими грядками, и именно они, в известном повороте, могут на воспроизведениях скрадывать предупредительное и внимательно-доброе выражение его глаз. Глубокой старости не чувствуется ни в этом пристальном и яркосознательном взгляде, ни в самой фигуре Толстого, ни в его шаге, быстром и уверенном, какого не знает старость. Руки его достаточно полны. Ни ям, ни обтянувшихся косточек, как обычно у стариков... И все вместе - голос, свободный от старческой медлительности, живой взгляд глаз, быстрота его шага и всех движений, печать исключительной аккуратности, лежащей на всем, - как-то заставляет забывать о глубокой старости Толстого.

Толстой предлагает нам место, и сам садится на стул между своим письменным столом и этажерочкой. Из-под пальто, застегнутого на одну пуговицу, видна блуза, подпоясанная тоненьким кушачком. Ноги в высоких, до колена, сапогах закинуты одна на другую. - Вы пишете и беллетристику, - говорит он. - Вот то, что теперь так далеко мне!.. Одно из занятий, где играют роль многие побуждения, не всегда очень почтенные... Много здесь личного самолюбия... Да... - Конечно, Лев Николаевич, так. Но все же это область наиболее благородных проявлений самолюбия... Гримаска морщит доброе лицо графа. Он отрицательно качает головой. - Не самых лучших, - мягко, с очевидным нежеланием обидеть людей осуждаемой профессии, подчеркивает он, - и не всегда. Вы пишете еще об искусстве? - осведомляется он у Н. Н. Брешко-Брешковского. - Вот действительно область, где невозможно пройти со спокойным сердцем, нельзя не увлекаться, не любить. Я очень люблю художника Орлова (*1*). Не знаете ли такого? Это все снимки с его картин. Посмотрите! - Граф кивает на стенку над диваном, увешанную более чем десятком фотографий в рамках под стеклом. Посмотрите, сколько у него жизненной правды. Он ничего не сочиняет. Вот внизу "Освящение монопольки". Сама жизнь! Само говорит за себя. Или вон выше... Вон, кажется, эта... "Смерть старухи". Это правда, и это нужно прежде всего, как художнику, так и писателю. Я до сих пор учусь у детей. И писать надо у них учиться. Просто. Не мудрствуя. Чем дальше вникаешь в их язык, тем больше видишь недочеты своего, книжного. Я только теперь, например, почувствовал, какое это нехорошее слово "который", неестественное, и стараюсь его не пользовать. Сначала думалось, как же так без него обойтись, а теперь вижу: кинешь фразу так и этак, и отлично можно заменить его. - Вы знаете, Лев Николаевич, что такую же антипатию к этому прозаическому местоимению питал Андерсен? Оно действительно вспугивает поэзию... - Да что вы? Вот не слышал. Это мне интересно. Еще французское qui, такое короткое; удобное, а наше - тяжелое, длинное... И, строго говоря, оно вопросительное - "который по счету". Зачем делать его относительным? Вот то, над чем я сейчас работаю, - граф поднял грудку листков, лежащую налево в белой обложке, - это делается по подсказам детей и для них же. - Вероятно, это "Круг чтения" для детей, как сообщили газеты? - Именно. Вы знаете "Круг чтения"? Так вот я его во многом переделываю. И к лучшему. В мои года надо торопиться делать задуманное. Ждать уже некогда. Иду к смерти. И уже не с боязнью жду ее, а с равнодушием. И все что-нибудь случится и помешает. Вот болел. Было 39° температуры. - Но теперь, слава богу, все обошлось совершенно? - Да, и силы вернулись. Опять езжу верхом. Опять работаю. В своей спешке мы часто не замечаем многого хорошего в старом. Вот меня очень заинтересовал один старый французский писатель Вовенарг (*2*). - Граф взял со стола два маленьких волюма в старых переплетах. - Он писал максимы. И у него есть превосходные. Возьмите, например, вот эти о писательстве. Не правда ли, недурные? (Л. Н. прочитал им у дачу два маленьких афоризма.) Мне хотелось бы кое-что отсюда перевести... Ну, а скажите, из новых русских писателей кем больше интересуются и кому вы сейчас отдаете предпочтение? - Силен интерес к Леониду Андрееву. Интересуются Горьким. По моему мнению, этот интерес заслужен его двумя первыми томиками и далеко не оправдывается всеми дальнейшими. - Большой успех имеет Куприн, - вставляет мой товарищ. - Вот! - выразительно подхватывает Лев Николаевич. - Это настоящий писатель. Он крупнее их обоих. Он мне доставляет такое удовольствие, что я, случается, читаю его семье вслух. Вы знаете "В казармах"?.. Как он прекрасно взял солдата! Его "Поединок" слабее, потому что растянут. А это превосходно... - И "Конокрады"... - Да, и это. И "Allez". Он гораздо слабее в тех местах, где хочет провести современную тенденцию. Это уже ему не удается... Андреев - вычурный, деланный. Это не жизнь. - В этом смысле у него был прекрасный рассказ "Жили-были". - О чем, напомните... - В одинокой больнице тоскливо умирает... - Да, помню. Это хороший. А так - он искусствен. И Горький. Его сбили с толку. Читаешь - и видишь: сочинено, сочинено. Это не то что Чехов. У того всего несколько страничек, а видишь, как это серьезно, верно. Прочтешь - и хочется задуматься. - Его смерть была тяжело принята вами? - Да. Я любил его. Он и как человек был милый. Разговор скользнул еще по некоторым литературным именам - Короленко, Ясинского и др. Я перестал думать, что Льву Николаевичу это скучно, после того как в минуту молчания он сам, с видимым любопытством, побудил нас на вопрос: - Ну, а еще кто? Сам Лев Николаевич коснулся и иностранной литературы. - Смотрите, и там - не очень. Нет крупных. Возьмите хотя бы Францию. По моему мнению, там есть только один большой писатель. Имени его я, конечно, не назову. Вечерами у меня слабеет память. А интересный... - Не Анатоль Франс? - Конечно, Анатоль Франс. Не правда ли, он яркий? Опять-таки, кроме тех случаев, когда и он проводит свою излюбленную тенденцию... А область художества. Вот вам, - Лев Николаевич повертывается к Брешко-Брешковскому, она знакома в особенности. Скажите, разве сейчас идет что-нибудь большое? Конечно, не указывайте на Репина - он не молод. Ведь нет? Такое время. Теперь все поглотила политика... - Вы внимательно следили, Лев Николаевич, за Думой? (*3*) И вообще, вас интересует газета? - Не скажу ни того, ни другого. В семье, конечно, читали и говорили мне о всем интересном. Сам я читал только некоторые речи. Были, конечно, достойные внимания, но в целом Дума производила на меня впечатление комическое. Не скажу даже досадное, а именно комическое, в том понимании слова, какое, например, оттенял Шопенгауэр. Комичное, то есть противоположное естественному, нужному. Вот как если упал человек, когда он должен идти и не падать. Делалось именно то, чего не нужно было делать. Разве для счастья человечества нужно не то, чтобы люди сделались лучше, а то, чтобы собрались с бору да с сосенки и стали говорить. Надо понять, что современный распад кончится только тогда, когда общество задумается над собой и сделает себя лучше. Разве в парламентаризме спасение! Я и о правительстве одинаково говорю. Что оно думает! Что оно думает! Разве тем, что оно делает, оно вернет спокойствие?! До чего озлобленных людей приходится встречать! До чего все революционизировано. Вчера пришел ко мне один рабочий. Просил, чтобы я ему дал денег на револьвер. Он хочет мстить за своих, арестованных. Мне нужно было употребить все свое нравственное влияние, чтобы вывести его из этого гипноза... До чего обнищал народ! Сюда, в Ясную Поляну, за четыре, за шесть верст заходят, чтобы только получить какой-то гривенник! Какие пошли люди! Какие злодейства кругом!.. ...После, уже во время вечернего чая, пришлось снова вернуться к этой теме. Граф на некоторое время уходил к своему новому гостю, одному из сельских учителей, приехавшему к нему за советом. - Симпатичный, - сказал он о нем и с резким выражением сожаления добавил: - Но уж тоже захвачен революцией... Причастен одному союзу... Как жаль! Политика ослепила умы. И что делается! Страшно подумать! Но все-таки это, вероятно, нужная ступень в движении людей к лучшему. - Вы верите в этот прогресс человечества, несмотря ни на что? - Да, а разве можно не верить? - Иногда берет сомнение, действительно ли человечество становится лучше. Казалось раньше, что этот прогресс несомненен. Но вот опять пошли ужасы, воскресли пытки - все то, перед чем бледнеет инквизиция... - Жалко, что вы так думаете. Надо в это верить, иначе нельзя жить. Если бы я не верил, я бы перестал жить. - Значит, на то, что сейчас происходит, на всю эту кровь вы смотрите как на нечто временное, переходное? - Конечно, это было нужно человечеству, как урок. То, что сейчас происходит, есть именно неизбежный результат той недолжной жизни, какую мы вели. Нужно было, чтобы мы увидели, к чему должна привести та гниль, где мы построились. Так собаку, которая напакостила, надо ткнуть мордой в дерьмо, чтобы ее отвадить. Лев Николаевич делает помогающий жест рукой. Каким-то глубоким и заражающим убеждением веет от его бодрых слов. - После таких уроков мы поймем, как надо жить. Вот в старину держали рабов и не чувствовали ужаса этого. Когда обойдешь сейчас крестьян и посмотришь, как они живут и что едят, становится стыдно за то, что у вас есть вот все это. Лев Николаевич делает движение по направлению стола, на котором на чистой скатерти уставлен самовар, намазанный маслом черный и белый хлеб, нарезанный ломтиками язык и т. п. - Посмотрите у крестьян. У них на завтрак хлеб с зеленым луком. На полдник - хлеб с луком. И вечером - хлеб с луком. Будет время, когда богатым будет так же стыдно и невозможно есть то, что они едят, и жить, как они живут, зная об этом хлебе с луком, как стыдно нам теперь за наших дедов, державших рабов... - К сожалению, не скоро еще это будет, Лев Николаевич. - А у бога времени много. Интонация этих слов была очаровательна. Веяние бесхитростной, терпеливой "мужицкой" мудрости было в них. Этот довод, произнесенный ласковым, кротким голосом, в тоне глубокого убеждения и вместе с едва уловимым оттенком милого лукавства спорщика, нашедшего под рукою готовый и неотразимый аргумент, покорял. "Светло жить с такой верой", - подумал я. Лев Николаевич на некоторое время оставил нас для приезжего учителя. Благодаря любезности графини, нам удалось провести и время его отсутствия с глубоким интересом. Софья Андреевна производит обаятельное впечатление простоты и доступности. Невозможно верить, что уже 62 года этой удивительно сохранившейся высокой и мощной женщине, которой можно дать никак не больше 48-50.

Графиня С. А. в настоящее время занята грандиозным трудом - писанием своих мемуаров, охватывающих всю ее жизнь, как до замужества, так во время него (*4*). Работа, обещающая совершенно исключительный интерес, потому что, разумеется, никто не может и мечтать о таких богатых воспоминаниях и материалах о частной жизни великого писателя, какими обладает спутница его жизни. Софья Андреевна с видимым оживлением говорит о своем уже деятельно двигающемся произведении. Жизнь Льва Николаевича восстанавливается здесь не только по годам, но даже по месяцам иногда. Единственную возможность к этому представляет богатейший архив графини, содержащий переписку с лицами, когда-либо соприкасавшимися с яснополянской семьей. - С самим Львом Николаевичем моя переписка не велика. Я никогда не находила в себе духу надолго расставаться с ним. Но очень большую услугу мне оказывают мои письма к сестре, которой я всегда писала очень много и очень подробно обо всем. В маленькой комнате, временно, по случаю переделки в доме Толстых, заменяющей столовую, вы видите высокие настенные полки, сплошь набитые связками писем в серых конвертах. Тут, очевидно, целая сокровищница, - и Тургенев, и Фет и т. д. После довольно долгого антракта в комнату возвращается Лев Николаевич. Прямо радостно видеть его бодрую и быструю походку. Он подходит к этажерке и столику и перебирает книжки. - Надо дать ему брошюрок, - говорит он о приехавшем к нему учителе. - А знаете ли вы вот эту брошюрку крестьянина Бондырева? (*5*) Не знаете? Возьмите. Прочтите. Это очень дельное. Лев Николаевич отделяет и передает нам маленькую книжечку "Посредника" "Торжество земледельца или Трудолюбие и тунеядство". Брошюрке предпослано предисловие графа, где он выражает горячее сочувствие думам Бондырева об обязательности для каждого человека физического труда. Граф возвращается к гостю на несколько минут. Графиня тем временем просит нас к чайному столу. Подходит и дочь графа с подругою и доктором, после своей основательной, часа в два, прогулки. Когда Софья Андреевна начинает разливать чай, в комнату входит Лев Николаевич. Он в том же пальто, только сдернул свою скуфейку. Граф садится в стороне от столика, положив ногу на ногу и засунув большой палец правой руки за поясок блузы. Надо думать, это его любимая поза. В такой именно он сидит на портрете с Чеховым (*6*). Ее простота и непринужденность чрезвычайно гармонируют со всем его обликом. Лев Николаевич крякает, только что преодолев маленькую лесенку, и шутит: - Поднялся и уж устал. Точно мне семьдесят лет!

Лев Николаевич только присутствует при чаепитии, но не участвует в нем. - И вы по-прежнему не едите мяса? - Да, не ем. И они не едят (граф кивает на дочь). И, как видите, ничего. Мясное (он кивает на язык) ставим для приезжих. Разговор возвращается к литературным работам Толстого, к труду графини, к которому Л. Н. относится с явным ласковым интересом. У самого графа сейчас кроме известной по газетам повести "Хаджи-Мурат" есть несколько совершенно законченных вещиц. Но он твердо решил не публиковать их при жизни, несмотря на многочисленные лестные отзывы. - Я иногда даю читать написанное своим. Несколько дней назад читали "Хаджи-Мурата". Читает отрывки из своих мемуаров и графиня. Интересные письма вводятся непосредственно в текст. - У вас, Лев Николаевич, - спрашивает Н. Н. Брешко-Брешковский, - должно быть, по некоторым соображениям, письмо Победоносцева, которым он ответил вам при вашем обращении к нему по делу передачи письма к Александру III. - Да, оно где-то у меня есть. Это было сразу после цареубийства в 1881 году. Предполагалось, что Победоносцев вручит мое письмо молодому государю. Но он был против моей мысли о непредании убийц казни. И он ответил мне... нехорошим письмом. Он отстаивал казнь и отказался передать письмо. Его передал один из великих князей... Нехорошее письмо!.. - А насколько справедливо, - спрашиваю я, - будто заходила речь о вашем заключении в монастырь? И действительно ли была сказана знаменитая фраза, что вас следовало бы послать в Соловки, но вам не сделают этой рекламы? - Да, мне говорили это. И, с своей точки зрения, государь поступил, как наиболее выгодно было поступить ему тогда. - Теперь вы дожили до времени, когда выясняются итоги победоносцевского закрепощения церкви. Эта история со священником Петровым... (*7*) Потом это требование от священников-депутатов в три дня "переменить свои убеждения"!.. Лев Николаевич просит напомнить, в чем заключается эта последняя история, но с самого начала рассказа вспоминает ее. - Да... Конечно... Но, осуждая одну сторону, я не могу не сказать и того, что не понимаю, как может священник быть революционером. Не могу понять, задумчиво повторяет он. - Как хотите, это не совмещается...

К вопросу церкви и веры Лев Николаевич обнаруживает большой интерес. Он ставит вопросы о современной духовной школе, об элементах, идущих сейчас в монашество в академиях, говорит о своем и об общепринятом понимании личности Христа. - В конечном итоге, - говорит Л. Н., - получается одно у того, кто верит в его божественность, и у того, для кого он человек . Лев Николаевич снова возвращается к некоторым литературным темам и именам, говорит об Андрееве, о Меньшикове (*8*), отвечает на расспросы о своих гостях. - Ко мне часто наезжают американские корреспонденты. Недавно были. Почему-то в Америке мной интересуются. Туда больше всего просят и автографов. Когда подали ваши карточки, я подумал, что это оттуда же. Вот на днях жду к себе моего друга, Черткова. Знаете это имя? Это будет для меня большая радость. Графиня между прочим показывает альбом с фотографиями Льва Николаевича. Есть среди них превосходные, и почти досадно, что, наряду с их существованием, в массах расходятся очень мало удачные снимки. Заходит речь о семье графа, о Льве Львовиче, сейчас находящемся в Швеции. - А как вы с ним познакомились? - осведомляется граф, узнав, что мы знаем Льва Львовича. - Что касается меня, то мы встретились в Малом петербургском театре, где шли почти бок о бок его и моя пьеса. - Ваша пьеса как называется и какая ее идея? С естественным чувством неловкости (занимать Льва Толстого своим "произведением!") я намечаю идею "Обреченных". "Современное поколение мало приспособлено для счастья и жизни в свободе. Не только оно не увидит счастья, но и то, которое уже пришло ему на смену. Как израильтяне блуждали 40 лет в пустыне, так современность должна создать новых людей для новой, радостной жизни, а сама она - обречена..." - Это мысль, - вдумчиво говорит Л. Н. - Лет десять назад я сказал бы, что согласен с вами, если ограничивать вопрос интеллигенцией. Теперь я не сделаю даже и этого ограничения... И народ тоже, - прибавляет он со вздохом.

Было уже совершенно темно за окнами, когда мы покидали гостеприимную усадьбу. "Приличья простого слова" при прощании звучали в устах графа приветливо и ласково. Мы уезжали, очарованные прекрасным вечером. Бубенчики уже звенели у подъезда. Был одиннадцатый час и темно, хоть глаз выколи. Работник светил фонарем. Доктор любезно спустился проводить нас. Мы обменялись последними приветствиями, и возок побежал на Тулу... Собирался дождь.

Комментарии

А. Измайлов. У Льва Толстого. - Биржевые ведомости, 1907, 3, 4 и 5 июля, No 9977, 9979 и 9981. Александр Алексеевич Измайлов (1873-1921), журналист, критик. Был в Ясной Поляне 14 июня 1907 г. вместе с Н. Н. Брешко-Врешковским. Интервью с Толстым перепечатано также в кн.: Измайлов А. Литературный Олимп. Спб., 1911, с. 37-61. Д. П. Маковицкий записал 15 июня 1907 г.: "Измайлов сидел возле Л. Н. - беседовал, как мне, пришедшему поздно, показалось, тихо, спокойно, интимно. На другом конце стола Софья Андреевна вела с Брешковским другой, оживленный разговор . "Мне всегда такие люди бывают приятны, - говорил Л. Н когда гости уехали" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 452). 27 июня в Ясную Поляну была прислана и выправлена корректура интервью с Толстым (там же, с. 464).

1* Николай Васильевич Орлов (1863-1924), художник-передвижник. Толстой написал "Предисловие" к его альбому "Русские мужики" (1908). 2* Люк де Клапье Вовенарг (1715-1747), французский писатель, моралист. В 1907 г. Толстой составил "Избранные афоризмы и максимы Вовенарга". 3* II Государственная дума заседала с 20 февраля по 2 июня 1907 г. 4* Записки С. А. Толстой "Моя жизнь" (1904-1917), до сих пор лишь частично опубликованные. 5* Тимофей Михайлович Бондарев (1820-1898), крестьянин-сектант, автор книги "Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца". 6* Имеется в виду фотография П. Сергеенко, сделанная на террасе дачи Паниной в Гаспре 12 сентября 1901 г. 7* Григорий Спиридонович Петров, священник, депутат II Государственной думы в 1907 г. был лишен сана за вольнодумство. 8* Михаил Осипович Меньшиков (1859-1918), публицист газеты "Новое время", знакомый и адресат Толстого.

"Петербургская газета". Н. Брешко-Врешковский. В Ясной Поляне у графа Льва Николаевича Толстого

За дверью послышался немолодой мужской голос: - Так вот вы приготовьте это на завтра, а теперь свободны... ступайте... Это он, это его голос! Мы переглянулись с Измайловым и - это не фраза - буквально замерли оба... Распахнулись низенькие двери. Трое босых ребятишек шмыгнули мимо и затопотали вниз по лесенке. А на пороге стоял Лев Николаевич в шелковой шапочке, старом летнем пальто и высоких сапогах. Он поздоровался и спросил: - Кто вы такие и чем занимаетесь? Странный в чьих-нибудь других устах, вопрос этот вышел у него так мягко, славно, располагающе... Мы назвали себя, сказали, что пишем рассказы, повести, работаем в газетах... Толстой повторил: - Рассказы, повести... все это для меня кажется теперь таким далеким, таким далеким!.. Я не выдержал: - И это вы говорите, Лев Николаевич, вы, написавший такие бессмертные, громадной художественности романы, как "Война и мир" и "Анна Каренина"?! Толстой улыбнулся тихо и чуть заметно, чарующей улыбкой. - Я этим вещам не придаю серьезного значения; их и теперь уже начинают забывать, а лет через пятьдесят и совсем забудут... Конечно, хотелось возражать и возражать... Конечно, Толстой-художник переживет многие десятки поколений. В глухих городишках Лигурийского побережья я встречал итальянцев, зачитывавшихся "Анной Карениной". Но слова великого писателя звучали такой верой, такой незыблемой искренностью, что протестовать не хватало духу... Лев Николаевич кивнул на дверь, за которой скрылись босые дети: - Это гораздо нужней и полезней, чем художество... Под словом "это" разумелась деятельность последних десятилетий резко порвавшего с искусством Льва Николаевича. Его богословско-нравственные книги и беседы. Толстой сидел сбоку небольшого письменного стола. Все в этой комнате было небольшое, уютное, интимное. И этажерка с книгами, и столик между двумя креслами с крохотной лампочкой. Только громадный клеенчатый диван с прямой спинкой и прямыми подлокотниками напоминал простор и ширь былых дворянских усадеб. Этот диван пришлый в Ясной Поляне. И у него своя история... Я смотрел на Льва Николаевича, как говорится, во все глаза... Ни один из бесчисленных портретов не передает его таким, какой он на самом деле. Повсюду - суровое, иногда прямо жестокое выражение. Ничего подобного! Какая-то мягкая, чарующая кротость, разумная кротость во всем его облике. Кротость человека, написавшего "о непротивлении злу". Нет даже и призрака дряхлой старости. Ясные, зоркие серые глаза пытливо, нащупывающе смотрят под пучками характерных толстовских бровей, Лев Николаевич не велик ростом, но впечатление крупной фигуры. Руки красивые, белые, даже бледные; молодые без морщин и неизбежных желтых пятен старости. От физического труда не загрубели ничуть. Коснулись текущих событий. К Думе Толстой относится отрицательно. - Плохая Дума... Я не понимаю этого... Собрали людей с бору да с сосенки, посадили их в одно место и сказали: "Думайте!" Разве можно думать по заказу?.. К тому же большинство не знает народа, не любит его, не желает знать его истинных нужд... Нет, нам не ко двору парламентаризм. Не в духе он русского народа! Нам нужно что-то другое, что именно, я не знаю, но только не парламентаризм. Пример Европы показал, что и там он не нужен... Далек я от того, чтоб защищать и правящий класс. Он виноват, ужасно, бесконечно виноват, во всем, что теперь делается в России. Да, разложение полное... Какое всеобщее одичание, как притупились и выродились во что-то зверское, чудовищное азбучные нравственные понятия! Вчера вот пришли ко мне двое безработных: жалкие, голодные, оборванные. Денег просят: "Дайте нам на револьвер!" - "Зачем на револьвер?" - "Мы хотим убить наших врагов, тех, кто против нас..." С печальным лицом и с грустью в голосе рассказывал Лев Николаевич, но нельзя было не улыбнуться. К кому угодно могли обратиться безработные со своей нелепой и жестокой просьбой благословить их на убийство, но только не к Толстому, выстрадавшему свое непротивление злу и на днях перенесшему смерть близкого родственника от руки таких же безработных... (*1*) Я спросил: - Лев Николаевич, в дни свобод было напечатано в газетах ваше письмо к императору Александру III (*2*). Получили ли вы на него ответ в свое время? - Нет, никакого... - А это правда, что государь сказал по поводу вашего письма: "Толстой хочет, чтобы я его сослал в Соловки, но я ему не сделаю этой рекламы". - Правда... Лев Николаевич спрашивал у нас, что выдвинула новейшая литература самобытного, яркого? В свою очередь мы интересовались узнать его мнение о том или другом писателе. Отдавая должное Горькому и Леониду Андрееву, он ставит им в минус их искусственность, манерность. - Когда читаешь вещь, автор должен стушеваться за картинами, образами и героями; его не должно быть видно. Этим грешат и Андреев и Горький; они поминутно выглядывают между строк каждый по-своему... Вот кого я считаю самым талантливым из молодых - это Куприна. Прекрасная школа, полный объективизм. Очень хороши его картинки казарменной жизни. "Поединок" растянут, длинен, но маленькие рассказы доставляли мне большое удовольствие; мы их вслух читали... - Что вы скажете о Короленко? - Не нравится... Тенденциозен... Из поэтов нынешних Толстой ценит очень Ратгауза. По его мнению, в стихах Ратгауза много музыкальности, искренности и красоты... (*3*) Вошел слуга: - Там учитель приехал с Байкала. Лев Николаевич встал: - Сейчас, простите... И вышел твердой походкой, слегка согнувшись. Мы остались одни. Уже не было солнца, уже сгущался вечер. В стеклянную дверь балкона был виден старый запущенный сад. Если бы он был другой аккуратный, симметричный, - это не шло бы к Толстому. Послышались быстрые женские шаги, и, шурша платьем, обрисовалась в дверях Софья Андреевна. Графиня сразу овладела разговором, и через минуту нам казалось, что мы уже давно, давно гостим в Ясной Поляне. По поводу возраста Льва Николаевича Софья Андреевна заметила: - Я немногим его моложе, мне шестьдесят три года... Если бы кто другой сказал, я не поверил бы! Прекрасный цвет лица, ни одной морщины, ни одного седого волоса. И это у матери девяти детей! Какая великолепная, неувядающая пара - Софья Андреевна с Львом Николаевичем. - Вы тяжело чувствуете, графиня, утрату вашего брата? Бодрое живое лицо Софьи Андреевны омрачилось... - Ах, это большое для меня несчастье!.. Я так любила покойного брата. Не потому, что он был мне близкий, но это был редкой души человек. Бескорыстный, он всего целиком отдавал себя на служение безработным... Тяжело ему было ладить с этими озлобленными людьми. Когда я была в Петербурге, совсем недавно, он мне жаловался, что они хватали его за горло, угрожая. "Мы тебя убьем!.." - "Что ж, убивайте", - отвечал брат. В конце концов они исполнили свое обещание. Вообще теперь люди превратились в зверей. Вам рассказывал Лев Николаевич... на револьвер просили... - Но у вас здесь, слава богу, спокойно? - Не совсем. На днях мы были обворованы. Мужики соседней деревни украли у нас двадцать девять дубов... Софья Андреевна занята капитальным трудом. Она пишет подробные воспоминания, обнимающие собой пространство времени больше полувека. Год за годом. День за днем. Теперь она остановилась на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов. Книги эти будут изданы за границей одновременно на нескольких языках. Каждое слово графини дышит теплой, вдумчивой любовью к Льву Николаевичу. Взяв себе жизнь созерцательную, он все дела предоставил своей умной, энергичной жене. Она ведет переписку, переговоры. Одна крупная заграничная издательская фирма предлагает миллион рублей за собрание сочинений Толстого. - Но я не могла согласиться... Они желают в полную собственность... - Теперь у нас нет нужды, но прежде, давно, мы были совсем бедные. Приходилось самой шить и для себя и для детей. Все они родились вот на этом диване; на нем же родился и Лев Николаевич. У графини богатые литературные воспоминания... Картинно и живо набросала она одно из посещений Тургеневым Ясной Поляны. Он был весел, обаятелен и проплясал канкан, завезенный им из Парижа... Встало перед нами многое далекое и забытое... Лев Николаевич в молодости сильно играл в карты и на биллиарде. В короткий срок он поплатился двумя имениями. Однажды в ночь он проиграл маркеру пять тысяч. После этого он перевелся на Кавказ, где жил скромно до чрезмерности, на несколько рублей в месяц. В свою последнюю поездку в Петербург Софья Андреевна побывала в Думе. Не понравилась ей Дума. - Я предполагала, что услышу дело, а вместо дела, какой-то Озоль или Мозоль битый час говорил о том, как у него совершали обыск... Вошел Лев Николаевич и отобрал с этажерки несколько брошюрок для учителя с Байкала. Ушел и вернулся к нам. А Софья Андреевна покинула кабинет, чтоб распорядиться чаем. - Лев Николаевич, - обратился я, - Анатолий Федорович Кони говорил как-то мне о том впечатлении, какое произвела на него в чтении ваша повесть "Хаджи-Мурат" (*4*). Он в громадном восторге. Думаете ее печатать? - Не знаю... может быть... Потом... Измайлов полюбопытствовал: - А вообще у вас много художественных замыслов, Лев Николаевич? - Замыслов много, и чем дальше, тем их больше... но удастся ли осуществить их? Все меньше и меньше времени остается... Дойдемте чай пить... Мы прошли во временную столовую. Временную потому, что в доме идет ремонт, и Толстые ютятся в нескольких комнатах. Мы уже были за столом, как подошли с прогулки Александра Львовна и доктор, Лев Николаевич сел в сторону у открытого окна и не пил чай. Александра Львовна откупорила ему бутылку с кефиром. Коснулись живописи, Лев Николаевич интересовался, кого выдвинула за последнее время молодая школа. К символистам и декадентам не лежит его сердце. В пластическом искусстве, как и в литературе, он ценит искренность и реализм. Любимцы его: Репин, Ге, Суриков, Поленов, Виктор Васнецов, Нестеров... - Какой больше всех ваших портретов нравится вам? - Передающий меня лучше других, по-моему, портрет Крамского... Оказывается, копия с Крамского, которую мы видели в гостиной, написана Софьей Андреевной. По словам графини, это была ее первая попытка в живописи. Попытка блестящая, ибо можно было думать, что портрет копирован опытным, владеющим техникой мастером (*5*). С Измайловым, магистрантом духовной академии, Лев Николаевич долго беседовал на богословские темы. Единственный раз в жизни пришлось Толстому иметь дело с Победоносцевым. Неприятное осталось впечатление. - В восемьдесят первом году я написал ему большое письмо по поводу казни цареубийц... Победоносцев ответил мне. Он доказывал, старался убедить, что смертная казнь совершенно в духе христианства. Скверное было письмо... - Лев Николаевич, это правда, что Победоносцев (*6*) служил вам натурщиком для Каренина? - Ни Победоносцев, ни Валуев (*7*), как думали некоторые. Каренин фигура созданная... Догадки же относительно "Войны и мира" имеют основание. В семье графов Ростовых много портретного сходства с нами, Толстыми... Незаметно бежало время. Уже одиннадцать часов. Нам пора ехать в Тулу к ночному поезду. Простились, вышли. В темноте позванивали бубенчики. Дорогой мы делились впечатлениями. И каждый признался, что вечер, проведенный в Ясной Поляне, один из самых светлых, чарующих в его жизни. А кругом густилась темная, тяжелая, слепая мгла... Пруд меж косматыми деревьями мнился населенным кошмарными призраками... В открытом поле лошади сбились с дороги... Накрапывал дождь.

Комментарии

Н. Брешко-Брешковский. В Ясной Поляне у графа Льва Николаевича Толстого. Петербургская газета, 1907, 26 июня, No 172. Николай Николаевич Врешко-Брешковский (1874-1943), писатель и художественный критик. Был в Ясной Поляне 14 июня 1907 г. вместе с А. Измайловым.

1* 19 мая 1907 г. группа эсеров-максималистов убила брата С. А. Толстой, инженера путей сообщения Вячеслава Андреевича Берса. 2* В письме, отправленном в марте 1881 г. Александру III, Толстой призывал его помиловать приговоренных к смертной казни революционеров-первомартовцев. 3* О Ратгаузе и отношении к нему Толстого см. ком. к интервью 1906 года. 4* А. Ф. Кони гостил в Ясной Поляне 1-4 апреля 1904 г. Тогда и могло происходить чтение глав "Хаджи-Мурата". 5* Ошибка: Софья Андреевна называла портрет "своим", так как заказала Крамскому копию для себя. 6* Константин Петрович Победоносцев (1827-1907), обер-прокурор Синода, был ярым врагом Толстого и писал Александру III, что под влиянием сочинений писателя "умственное возбуждение" "угрожает распространением странных, извращенных понятий о вере, о церкви, о правительстве и обществе" (см.: Письма Победоносцева Александру III, т. 2, с. 253). 7* Петр Александрович Валуев (1814-1890), в 1861-1868 гг. занимал должность министра внутренних дел.

"Биржевые ведомости". Д. П. Сильчевский. День у Льва Толстого

День 26-го июля навсегда останется памятным днем в моей жизни. В этот день я увидел Толстого. Осенью и зимой 1902 года я переписывался с Л. Н. Толстым. Тогда, по его просьбе, переданной покойным Вл. Стасовым, я собирал, переписывал и посылал ему некоторые исторические и литературные материалы для повести из кавказской боевой жизни "Хаджи-Мурат", которую в то время Л. Н. писал. Когда я закончил доставление ему собранных мною материалов, Л. Н. прислал мне теплое письмо, в котором советовал мне беречь свои глаза (в то время мне грозила слепота), добавляя: "Ваши глаза стоят дороже всех моих сочинений" (*1*). Проживая нынешним летом на дачном положении в захолустном и отвратительном, но - как-никак - богоспасаемом граде Галиче, я уже собирался вернуться в Петербург, к своим обычным занятиям, и, располагая тремя-четырьмя свободными днями, задумал наконец съездить в Ясную Поляну, хотя для этого и приходилось сделать большой крюк. Я известил Л. Н., что навещу его приблизительно в 20-х числах августа. Впоследствии Толстой, когда я был у него, говорил мне, что, в ответ на мое извещение, он послал мне (так ему твердо помнилось) пригласительное письмо (*2*). Утром 24-го июля я выехал из Галича и через двое суток после разнообразных дорожных приключений прибыл на станцию Щекино.

Войдя в дом Льва Николаевича, я остановился в передней, установленной по стенам книжными шкафами. Через стекла я потом смотрел на вытисненные на корешках переплетов и на корешках обложек названия книг. Все в хаотическом беспорядке, и чего-чего только нет: "Жития святых" рядом с "Social Evolution" Benjamin Kid (*3*) и т. д. и т. д. Сверху в переднюю спустился старик с седой бородой и нависшими кустистыми бровями, одетый в халат. Я сразу понял, что это он, последний из мировых писателей - тот Толстой, сочинениями которого я зачитывался в течение последних 45-ти лет.

Я почувствовал то знакомое мне смущение и ту робость, которые я уже испытывал давным-давно, в 1871 году, при первых встречах с М. Е. Салтыковым-Щедриным, Н. А. Некрасовым (которому меня представил тот же Щедрин) и с германским генерал-фельдмаршалом графом Карлом Мольтке. Преодолев свою невольную робость, я отрекомендовался. - Да, Дмитрий Петрович... как же, я писал вам, чтобы приехали. Я признался, что еще не получал письма, и продолжал: - Я отправил вам заказное письмо, где говорил, что афоризмы Вовнарга еще в 1892 году переведены г. Первовым и изданы Сувориным в его "Дешевой Библиотеке". Значит, и переводить их незачем, как бы там кто ни смотрел на философскую ценность вовнарговской "мудрости". - Подождите и не говорите так быстро, - с невыразимо симпатичной, мягкой улыбкой и с добродушнейшим смехом остановил меня Толстой. - Знаю, знаю, что вы - библиограф. Вам и книги в руки. Но дело в том, что Вовнарга переводил мой хороший приятель Русанов и... - Какой же это Русанов? Не Николай ли Сергеич, - Н. Е. Кудрин-псевдоним в "Русском Богатстве" Короленки и Михайловского? Оказалось из объяснения Толстого, что это "Федот, да не тот". Это был совсем другой Русанов (*4*). - Кстати, - вспомнил Л. Н., - благодарю вас за библиографическую помощь, которую вы оказывали мне при писании мною "Хаджи-Мурата"... - Ну, вот еще что вспомнили. В письме вы сказали мне, что мое зрение дороже ваших сочинений. Скажите откровенно, Лев Николаич, эта фраза была деликатной фразой или написана была вами от сердца? - Как же вы, Дмитрий Петрович, могли и можете еще сомневаться, что я действительно от души благодарил и благодарен был за вашу помощь мне, как библиографа и доброго человека?.. Мне стало неловко, я поспешил перевести разговор на другую тему. Разговаривая, граф увел меня наверх, к себе в кабинет, и, усевшись там, мы продолжали беседовать, точно старые знакомые. - А что теперь, как ваше здоровье, Лев Николаич? - Да вот вы напомнили мне, что надо принять... Граф лил в рюмку какую-то жидкость. - Что ж это такое за лекарство? - Эмская вода, - ответил Толстой. - Знаете, я очень плохо провел эту ночь. Ну да, слава богу, теперь чувствую себя хорошо. Я осмотрелся. Кругом на столах и стенах были все книги, книги, книги, брошюры, брошюры и брошюры. - А что это у вас за "Круг чтения"? Это ваше последнее сочинение? Оно вышло в свет? Признаться, я отстал за последнее время от библиографии. Были личные тяжелые обстоятельства... - "Круг чтения" да "Письмо к китайцу" (*5*) я считаю, пожалуй, лучшими из моих сочинений... - Нет, Лев Николаевич, - перебил его я, - вы глубоко ошибаетесь: лучшее из всего, что вы написали, - это ваша "Война и мир"... - Нет, это самое глупое из моих сочинений. Я вытаращил глаза от изумления. - Да вы это шутите или серьезно говорите? - Серьезно. А если мой "Круг чтения" и "Письмо к китайцу" не имеют еще такого успеха, как "Война и мир", так это легко объясняется тем, что на свете больше глупых читателей, чем умных, и действительно хорошие книги у нас в России раскупаются медленно. - Опять вы ошибаетесь, Лев Николаевич: первое издание "Мертвых душ" Гоголя в 1842 году было расхватано в каких-нибудь два-три месяца. - Ну, еще бы! - заметил Толстой. - Ведь "Мертвые души" - глубоко художественное сочинение. - Но ведь вы не можете же быть сами судьей в собственном деле. Предоставьте это народу. Народ - верховный судья всего: и своей участи, и литературных произведений своих писателей... Л. Н. рассмеялся тихим, славным, несравненным смехом... - Чему же это вы смеетесь, Лев Николаевич? - Да как же: вы так торжественно провозглашаете давно всем известные истины, вроде, например, того, что дважды два - четыре... - Ну, - возразил я, - Пигасов (*6*), например, говорил, что, по женской логике, дважды два выйдет не четыре, а стеариновая свечка, а Глеб Успенский - что из наблюдения народной жизни сперва как будто выйдет так, что дважды два - свиная морда... - А вот я, в разговоре с вами, забыл даже, что мне пора идти гулять. Я распределил свое дневное время так. И Толстой стал объяснять, в какие часы дня он гуляет, читает, пишет, ездит верхом и проч. Но, признаюсь, я плохо слушал его, занятый совсем другими мыслями. - А вот, Дмитрий Петрович, сойдемте вниз. И он повел меня в переднюю и указал на комнату против входных дверей. - Отдохните с дороги. Ведь на железной дороге ночью вы, верно, мало спали. - Совсем почти не спал. Так, дремалось малость... - Ну, так и отдохните. Вот комната для гостей, распоряжайтесь здесь, как сочтете удобнее... - Отдых мне, Л. Н., не нужен. Я отдыхать не буду. Я сплю только три-четыре часа в сутки. - Это очень мало. - Всякий человек спит столько, сколько требуется его натурой, его организмом для восстановления сил.

Возвращусь немного назад. До обеда, после верховой прогулки графа, когда он дал для чтения книги пришедшей к нему и сидевшей со мной под дубом женщине для ее племянников, - граф ходил со мною по одной из ближайших к дому аллей. Между прочим, я сказал: - В каждом из нас, людей - людей вообще, великих ли, малых ли, деятелей ли или бездельников, честных людей или подлецов - есть и хорошие, и дурные стороны. Достоевский даже среди самых отчаянных живорезов-каторжников - и у них находил хорошие стороны. Задача всех нас - развивать хорошие наши качества и уничтожать или ослаблять дурные. Вы достигли этого, вы идете по этому пути. Дай бог, чтобы и я, и другие шли с успехом по этому же пути. Я говорил с графом совершенно откровенно, не стесняясь, как будто с давно знакомым. Встречаются иногда такие люди, с которыми при первом же знакомстве чувствуешь себя откровенно, поведаешь им все и о себе, и о своих тайных думах. После обеда подошло десятка полтора близких знакомых и, соседей графа и его семьи. Граф меня со всеми ними перезнакомил. Но особенно граф рекомендовал мне, - "Мой близкий друг", - сказал он про него с особым ударением, - Вл. Григ. Черткова, недавнего заграничного издателя так называемых "Запрещенных сочинений Толстого". Черткову я сказал, что я написал о нем две библиографические заметки и упомянул о своей серии биографий "Деятелей освободительного движения". - А чьи биографии и характеристики вы печатали? - спросил меня Толстой. Я назвал Радищева, Пестеля, Рылеева, Герцена, Петрашевского, Огарева, Добролюбова, Мих. Михайлова, Чернышевского, Бакунина, Лаврова и Михайловского. Л. Н. засмеялся своим невыразимо славным, тихим смехом и сказал мне: - Ну, вы никого не забыли. Вы правоверный, верный вашей религии революции... - Но я писал только о мертвых. О живых, еще находящихся среди нас, например, о Вере Фигнер, Вере Засулич, князе Кропоткине, Лопатине, Дейч, Морозове - я ведь не писал и не включу их, по всей вероятности, если издам отдельно "Наших освободителей"... - Да к тому времени - кто знает? - еще откроются новые мощи ваших святых, - с добродушнейше-лукавой, иронической улыбкой заметил граф и снова засмеялся... Между прочим, Л. Н. тепло вспомнил о покойных С. Перовской, А. И. Желябове и Кибальчиче, друге моего отрочества и юности. - А вот дружба дружбой, а служба службой, - заявил я. - Мне надо торопиться в Питер, и я хочу поспеть к 11-часовому ночному поезду. - Да уж если вы непременно хотите уехать от нас сегодня, - (а то бы остались? - Я отрицательно покачал головой), - то мы вам заложим лошадь в экипаж. Я поблагодарил, но отказался. - Ну, как знаете, - сказал граф. - А вот что - я окончил сегодня новую статью. Так как Дмитрий Петрович торопится поспеть к поезду, - обратился Л. Н. ко всем присутствовавшим здесь, - то нельзя ли будет и прочесть ее еще при нем, при библиографе, тем более что именно по поводу этой статьи я хочу уполномочить Д. П. исполнить в редакциях петербургских газет одно важное для меня поручение. - А долгое время займет чтение вашей статьи, Лев Николаевич? - спросил я его. - С полчаса, пожалуй. - Ну, хоть час, - я, во всяком случае, к поезду поспею. Я хожу по шесть-семь верст в час, а теперь только еще семь часов вечера, - сказал я. После этого все - все на той же веранде - расположились группами; граф сидел рядом с чтецом (было нас 15 человек), и приступили к чтению. Чтец и декламатор попался прекрасный: я слушал очень внимательно.

Все соблюдали строгое молчание. Статья графа была написана на тему заповеди "Не убий!" (*7*). Со свойственным ему своеобразно могучим талантом и логической убедительностью он обращался и к нашему теперешнему правительству, и к нашим революционерам-террористам с просьбою, с мольбою - одному (правительству) прекратить "белый террор" - убийства посредством виселиц и расстрелов, к другой стороне - к революционерам - с тою же просьбою прекратить "красный террор" - убийства посредством динамитных взрывов, револьверных пуль, бомб и проч. Статья производила сильное, неотразимое впечатление и гипнотизировала слушателей. По окончании чтения стали говорить об этой статье. Я заметил: - Да ведь это "Vox clamantis... - ...in deserto" (*) - докончил, перебивая меня, Лев Николаевич. - Но ведь надо же по совести испробовать все доводы, чтобы прекратить кровопролитие. И я вас, Дмитрий Петрович, прошу оказать мне большую услугу.

(* глас вопиющего в пустыне (лат.). *)

- Сделаю для вас все, что смогу. - Вас знают в редакциях петербургских ежедневных газет? - спросил меня Л. Н. - Должны знать. - Так вот вы попросите, пожалуйста, издателей и редакторов, чтобы все они напечатали эту мою статью, которую вы сейчас слышали, - напечатали все в один день сразу (*8*). Нечего, конечно, и говорить, что ни о каких гонорарах и речи тут не может быть. Ведь я доказываю в своей статье неопровержимую истину, что... - Что спокойствие и счастье дорогой нам отчизны, Лев Николаевич, настанет с прекращением террора и "белого", и "красного", и что я должен ходатайствовать перед редакциями петербургских наиболее влиятельных газет о помещении с означенной целью вашей статьи. Я поблагодарил Толстого, крепко пожал ему руку и распрощался с ним, его семьей и друзьями, взял свою котомку (в которую заботливая рука графини наложила пирога, вареного языка и прочей снеди) и зашагал по парку.

Комментарии

Д. П. Сильчевский. День у Льва Толстого. - Биржевые ведомости, 1907, 2 и 3 августа, No 10029 и 10030. Дмитрий Петрович Сильчевский (1851-1919), журналист, библиограф. Посетил Ясную Поляну 26 июля 1907 г. Н. Н. Гусев записал следующий отзыв о Сильчевском Толстого: "После ухода Сильчевского стали о нем говорить и отзывались неодобрительно. Но Лев Николаевич сказал: - Он хорош. Он тяжел, но хорош" (Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым, с. 331).

1* Сильчевский цитирует по памяти. "...Моя работа не стоит ваших, глаз..." - написал ему Толстой 17 ноября 1902 г. (т. 73, с. 329). 2* Письмо было отослано, но не дошло. Сохранилась пометка на конверте рукой Толстого: "Благодарить за извещение и написать, чтобы приезжал" (т. 77, с. 301). 3* Брошюра "Социальная эволюция" (Лондон, 1894) принадлежала перу английской женщины-социолога Бенжамен Кидд (1858-1916). Хранится в яснополянской библиотеке Толстого. 4* Вовенарга перевел для Толстого Гавриил Андреевич Русанов (1846-1907), близкий его знакомый с 1883 г. 5* Под этим названием было напечатано письмо к Ку Хунмину (октябрь 1906 г.) 6* Герой романа И. С. Тургенева "Рудин". 7* В начале июля 1907 г. в Петербурге был арестован Н. Е. Фельтен за издание брошюры Толстого "Не убий" (1900). Это послужило толчком для писания Толстым статьи "Не убий никого" (т. 37). 8* Статья "Не убий никого" с большими купюрами была напечатана 6 сентября в газете "Слово", а 8 сентября перепечатана "Русскими ведомостями" и рядом других газет.

"Голос Москвы". Г. Клий. Новая статья графа Л. Н. Толстого

Л. Н. Толстым написана статья на тему о непрекращающихся в России убийствах и зверствах под заголовком "Не убий никого". Эту статью Л. Н. хочет поместить в один и тот же день во всех газетах. По этому поводу сотруднику нашему, побывавшему в Ясной Поляне, удалось узнать - отчасти от самого Льва Николаевича, отчасти от лиц, близких к нему, - следующее: Статья действительно написана Львом Николаевичем, но в настоящее время далеко еще не готова к печати. По обыкновению, Л. Н. каждый день ее изменяет: делает поправки, дополнения, сокращения и т. д. Всякий раз после такой черновой корректуры статья переписывается на пишущей машине, Л. Н. опять самым тщательным образом просматривает текст, и в результате - новые поправки, новая переписка. За самое короткое время, по словам графини С. А. Толстой, статья выдержала около двадцати таких корректур. - И вероятно, выдержит еще столько же! - добавляет, смеясь, Софья Андреевна. - Не дальше, как сегодня, то есть в субботу, опять со статьей произошло что-то. Я слышала, как Лев Николаевич давал какие-то пояснения барышне, которая у нас работает на пишущей машине, читал и показывал места, где сделаны поправки, волновался... Это волнение в период, когда Лев Николаевич готовит что-либо для печати, тоже характерная и хорошо знакомая черта писателя всем, кому приходилось видеть его в такое время. И в данном случае состояние Л. Н. тем более понятно, что статья, по его мысли, должна появиться в один и тот же день не только в русских газетах, но и в наиболее распространенных заграничных изданиях. Все заботы по печатанию статьи в заграничных изданиях взяло на себя одно лицо, близко стоящее к Л. Н. (*1*) и уже не раз исполнявшее подобные поручения. - Я лишен возможности, - говорил Л. Н. нашему сотруднику, - поместить статью в московских газетах раньше, чем в заграничных изданиях, потому что, как мне объяснили, тогда эти последние издания ограничились бы перепечаткой из русских газет лишь выдержек статьи, - может быть, даже им угодных выдержек. А этого бы мне не хотелось. Пусть уж статья будет напечатана целиком. Поместить свою статью в какой-нибудь одной газете я тоже не могу, так как это легко могло бы быть истолковано в том смысле, что я ей отдаю предпочтение перед всеми остальными, - а при нынешней политической окраске газет еще скажут, пожалуй, что я примыкаю по своим убеждениям к той или другой политической партии. От одной московской газеты я получил уже уведомление, что редакция согласна поместить мою статью одновременно с другими изданиями... На вопрос, как скоро эта статья может появиться в печати, Л. Н. ответил: - Думаю, недельки через три. Хотя с переводом статьи на иностранные языки дело может затянуться до месяца и больше... В заключение остается лишь сказать, что статья в сжатой сильной форме сконцентрировывает, так сказать, в себе все взгляды Л. Н. на человеческие взаимоотношения, уже известные читающей публике. А лейтмотивом статьи является идея: "Не убий никого!" Эта работа не мешает Л. Н. следить самым внимательным образом за всем, что творится в России, по газетам, а также за новыми книгами и брошюрами, которые появляются на нашем книжном рынке. Вечера Л. Н. проводит в обществе гостей, которых сейчас в Ясной Поляне очень много. - Полон дом! - как говорит Софья Андреевна...

Комментарии

Г. Кл-ий. Новая статья графа Д. Н. Толстого. - Голос Москвы, 1907, 8 августа, No 183. Автор статьи - журналист Генрих Осипович Клепацкий был у Толстого 4 августа 1907 г. (см.: Маковицкий Д. П. Яснополянские записки, кн. 2, с. 471).

1* В. Г. Чертков.

"Речь". А. Вергежский . У Л. Н. Толстого

Приветливо и ласково расцеловался Толстой с моим спутником Ш. (*1*) - Как здоровье, Лев Николаевич? - Отлично, отлично... Пишу Черткову, что я так здоров, что поглупел даже, - шутил он, пропуская нас в столовую. Опять то же чувство простора и удобства, которым полна вся Ясная Поляна. Высокие потолки, окна с двух сторон заливают светом всю комнату. Посредине длинный обеденный стол. Старая мебель красного дерева, несколько мягких, глубоких кресел, кушетка, зеркало. На белых штукатуреных стенах темные портреты предков в потускневших золотых рамах. Ничего лишнего, роскошного, модного. Настоящее дворянское гнездо, свитое не на показ, а для себя. И у хозяина простота, приветливость и тонкая благовоспитанность старого барина. Наш приезд оторвал его от работы. Он не сразу ушел к себе, а присел тут же около стола, пока нам подавали чай, расспрашивал Ш. о семье, об общих знакомых, шутливо вспоминал всякие мелочи и подробности их прежних частых встреч. Мой спутник был когда-то толстовцем, но потом весь отдался земской и политической работе. Разговор скоро перешел на общественную тему. Это было в самые темные времена владычества Плеве (*2*), накануне японской войны. - Да, да, трудно у нас. Темнота и насилие, - сдвинув мохнатые брови, сказал Толстой, - Трудно, а только все-таки за последнее время есть надежда, оживает жизнь, двигается, - заметил мой спутник и стал рассказывать о съездах, о попытках к организациям, о всех струйках, которые тогда уже пробивались наружу. Толстой пытливо посматривал на оживленное лицо собеседника. - Действительно что-то в народе совершается... Штундисты... И от воинской повинности начинают отказываться. Бродит у них дух. А ведь главное - это дух. Не создадите вы лучшей жизни, пока люди лучше не станут. - А могут ли они стать лучше при теперешних политических формах? - спросил я. - Вот, вот, это самое и есть самое вредное, - горячо заговорил Лев Николаевич. - Это погоня за внешностью, она только отвлекает от главного, от внутреннего совершенствования. Политика - это внешнее, а надо думать, непрестанно думать о духе. Перед нами еще столько нерешенных нравственных проблем. Вот, например, дети, - надо их крестить или нет? Или солдатчина... Или вот самое простое житейское дело. Идет крестный ход. Снять мне шапку или нет? Мне показалось, что он шутит. Что это такое, мы говорим о конституции, о бесправии, об общем переустройстве жизни, а тут вдруг снимать шапку или нет! Но лицо Толстого было серьезно и задумчиво. Он стал рассказывать нам, как его сосед крестьянин, отрицая обрядность, вынес из избы все иконы и за это попал в Сибирь, Лев Николаевич много и упорно за него хлопотал, но ничего не мог сделать. Рассказывает он отлично. Ярко, метко, кратко, одним-двумя словами, рисуя лицо, картину, бытовую подробность. Словом, так, как и должен рассказывать автор "Севастопольских рассказов" и "Анны Карениной". - Вот вы находите, что мы напрасно бьемся из-за политики. Если так, зачем же вы хлопотали об этом мужике? Пусть бы шел в каторгу, если форма ничего не значит... Толстой сразу рассердился, сдержанной, не явной досадой очень воспитанного человека. Но все-таки в глубоких маленьких глазах вспыхнул огонек. - Ну да, хлопотал, потому что мне так хотелось. Не для него, а для себя. Мало ли я что для кого сделаю. Если вы у меня сахару попросите, я дам, даже водки дам, хотя и знаю, что это ни к чему, что это не важно. Только душа важна. Мне не хотелось его раздражать, и я замолчал. Потом в течение дня я несколько раз замечал эту нетерпимость Толстого к возражениям, к противоположному мнению. В этом, быть может, сказывалась и страстность все еще неуходившейся могучей бурной натуры, и самоуверенность человека, считающего себя обладателем абсолютной истины. А может быть, и та атмосфера, которой окутан великий писатель. Большинство биографов и наблюдателей говорят о влиянии гр. Софьи Андреевны, которая вносит узкопрактическую, земную ноту в жизнь Толстого. Мне не пришлось ее видеть, ее не было в Ясной Поляне. Вообще из семьи никого не было. Было только несколько человек, очевидно близких знакомых и постоянных посетителей. И вот в их отношении к старому художнику, в их разговорах и рассказах было что-то такое душное, такое лампадное, что мне почему-то вспомнилось детство, когда отец возил нас в монастырь, на поклон к старой игуменье. В ее комнате окна всегда были наглухо заперты; послушницы скользили бесшумно с опущенными глазами, а гости после каждого слова кланялись настоятельнице. Тяжелее всего было то, что мы ясно видели, как эта атмосфера обособляет Толстого, заволакивает даже от его художественной проницательности весь смысл жизни новой России. Позже нам и пришлось, с еще большей горечью, в этом убедиться, когда великий писатель выступил со своими маленькими обличениями всего освободительного движения. Это особенно поражало моего спутника, который несколько лет не видал Толстого и нашел его очень изменившимся. Среди завсегдатаев был молодой и безличный москвич, розовый, богатый и очень увлеченный обращением. Он почтительно рассказывал о Добролюбове (*3*). Талантливый поэт-декадент тогда еще только успел удивить Москву своим обращением в странника-богомольца, своим грубым кафтаном, своим аскетизмом и суровым обличением чужого баловства. Юноша по простодушию рассказывал такие черточки, в которых ясно сказывалась рисовка и театральность бывшего эстета, ставшего проповедником. Но Толстой слушал так внимательно, так сочувственно, что было тяжело и больно. - Да, да. Он и у меня был. Пришел в лаптях. Говор мужицкий. Я с ним два часа разговаривал и не подозревал, кто он такой, думал настоящий странник. А он все мне говорил, как я живу и что моя жизнь идет вразрез с моими мыслями. Так все прямо и говорил. Лев Николаевич рассказывал об этом с какой-то детской почтительностью, совершенно не идущей к его старческому, бородатому лицу, которое знают грамотные люди всего света. - Зачем же ему понадобилось по-мужицки говорить? - с чуть заметной усмешкой спросил мой спутник. Розовый москвич стал усердно, захлебываясь, доказывать, что так и надо. Но Толстой быстрым взглядом окинул нас обоих и сразу переменил разговор. Видно было, что эти острые, в самую глубь человека проникающие глаза, прочли в нас полное отрицание и лаптей, и посоха, и всей этой обличительной комедии. С уверенной простотой отличного собеседника Лев Николаевич переменил тему и заговорил о своей работе. Он писал тогда предисловие к книге какого-то американца, старавшегося разрушить авторитет Шекспира (*4*). Не то с увлечением, не то с досадой Толстой доказывал нам, что Шекспир - это не особенно талантливый компилятор, ловко умевший пользоваться чужими произведениями. У него нет ни стиля, ни уменья создать характер, ни истинного понимания человеческой психологии. Выходило так, точно только по недоразумению люди целые века зачитывались английским драматургом. Мы лениво возражали и были очень рады, когда наконец удалось перевести Толстого на другую тему. Оказалось, что у него задумана еще другая работа (*5*). Не помню - начал ли он ее тогда, или только собирал материалы. Это была повесть из жизни Николая I. Вернее - вся его жизнь. - Помните, как Екатерина Вторая смотрела на маленьких внучат и жалела, что она не наметила сразу Николая в цари? И потом - конец. Севастополь уже отдан. Все валится. Николай Первый умирает. Он уже не может говорить и только сжимает кулак, жестом показывает молодому наследнику, как надо держать Россию. Опять мы увидели перед собой могучего художника, владеющего волшебным даром приковывать и покорять чужое внимание. Не знаю, показалось ли мне, или это действительно было так, но, только когда он говорил, как будто и с увлечением, о Добролюбове, о непротивлении, о Шекспире, было что-то в его речах застывшее, ненужное. Зеленый свет, мерцавший в маленьких глазах, тускнел, уходил куда-то. Резче и несомненнее выступало старчество. Пряталась нестареющая молодость духа. Но когда он, отдельными штрихами, яркими картинами, рассказывал нам то о Николае I, то о Герцене, то о декабристах, - все лицо у него преображалось. Была уже вторая половина дня. За окнами смутно чернели вершины больших и старых деревьев. Лампа с широким абажуром уютно освещала столовую, Лев Николаевич забрался на мягкую удобную кушетку и, очевидно сам увлекаясь и воспоминаниями, и образами, говорил своим тихим, гибким голосом. А мы, счастливые, что слушаем и видим того Толстого, которого всегда любили крепкой, не меняющейся любовью, жадно ловили каждое слово. Особенно жизненно вставали перед нами декабристы. Он и лично, и по семейным преданиям хорошо знал их и, по-видимому, предполагал все это внести в повесть о Николае. Как-то не верилось, что вся эта громада художественных образов останется нерожденной, а какая-то ненужная, нелепая статья о Шекспире уже несколько месяцев поглощает его внимание. С проникновенной простотой рассказывал он нам новые подробности. Картину разжалования, которым руководил человек, сам принадлежавший к Союзу Благоденствия, Лев Николаевич передал с такой силой, что мой спутник не выдержал: - Господи, Лев Николаевич, да бросьте вы Шекспира. Пишите вы скорее Николая. Ведь это опять что-нибудь вроде "Войны и мира" выйдет. За что же нас лишать... И вдруг по лицу старика разлилась лукавая и довольная улыбка. Он почувствовал в этих словах такую искреннюю, такую горячую преданность Толстому-художнику, Толстому - великому писателю земли русской, что даже ему, избалованному похвалами на всех возможных языках, это польстило. - Да, напишу, напишу, - добродушно сказал он, ласково глядя на укоризненное лицо Ш. Быть может, смягченный художественностью собственных рассказов, он к вечеру стал милостиво говорить с нами о политике. На этот раз после непродолжительного спора он признал, что, конечно, против политической свободы он ничего не имеет. - Ну конечно, нельзя же водить взрослого человека в коротком платьице, надо новое сшить. Только это не главное, главное - душа. Об этом мы и не спорили. Нам обоим не хотелось уходить из этой столовой, из этого старого барского дома, который, точно неприступная крепость, - возвышался над остальной Россией. Как ни была черна кругом ночь, как ни велика была вражда против Толстого, но у порога этого дома она оказывалась бессильной. Это было настоящее царство, настоящая победа духа. Этот спокойный, милый, простой старик с острыми глазами и лицом Сократа владел тайной гения, сделавшей его неуязвимым. И как ни двоилось впечатление между Толстым-резонером и Толстым-поэтом, сила его личного обаяния, простого и неотразимого, стирала все углы и сковывала одно общее впечатление, глубокое и невыразимое.

Комментарии

А. Вергежский. У Л. Н. Толстого. - Речь, 1907, 9 сентября, No 213. А. Вергежский - псевдоним Ариадны Владимировны Борман, урожденной Тырковой (1869-?), писательницы и журналистки. Была у Толстого 7 октября 1903 г. В письме к жене С. А. Толстой Лев Николаевич отметил это посещение: "У нас вчера был Шаховской с либеральной сотрудницей по газете" (т. 84, с. 364).

1* Дмитрий Иванович Шаховской (1861-1940), земский и политический деятель. Знаком с Толстым с 1895 г. 2* Вячеслав Константинович Плеве (1846-1904), министр внутренних дел и шеф жандармов в 1902-1904 гг. 3* Александр Михайлович Добролюбов (1876-1944?), русский поэт. Литературную деятельность начал как символист. Примкнув к сектантам, отказался от воинской повинности, отбывал тюремное заключение. После 1905 г. отказался от литературной деятельности. 4* Эрнст Кросби (1846-1906), американский писатель, с 1894 г. знаком с Толстым. К его статье о Шекспире Толстой писал предисловие, которое разрослось в большую работу "О Шекспире и о драме" (1903-1904). 5* Работая над главами о Николае I для "Хаджи-Мурата" в 1903 г., Толстой увлекся темой "Николай I и декабристы" и одно время думал писать самостоятельное произведение на эту тему.

1908

"Раннее утро". Музыка в Ясной Поляне

Известная пианистка Ванда Ландовска во время своего недавнего артистического турне по России была в Ясной Поляне у Л. Н. Толстого. Вернувшись в Берлин, артистка рассказала о своих впечатлениях, вынесенных из этого посещения. Внутренняя, домашняя жизнь великого русского писателя описана всеми бывавшими у него достаточно подробно. Нового, конечно, рассказ ничего не вносит, но в нем интересною представляется характерная, малоизвестная подробность: какую роль играет музыка в домашней, интимной жизни Л. Н. Толстого. Ванда Ландовска, концертируя в прошлом декабре в Москве и встретившись в одном из концертов с графиней Толстой, супругой писателя, получила приглашение приехать на рождественские праздники в Ясную Поляну. - В канун сочельника, - рассказывает пианистка, - мы приехали на станцию Щекино. Сани, присланные за нами, уже ожидали нас. До усадьбы надо было проехать десяток верст. Погода была ужасная, настоящая русская - зимняя: морозная вьюга и снежная метель во всей своей прелести. На одни сани был поставлен мой клавесин, на другие - сели мы. Нас закутали в присланные любезно графом и графиней шубы; но, невзирая на это, мы, благодаря 30-градусному морозу, прибыли в усадьбу достаточно промерзшими. Когда мы тронулись в путь со станции, вьюга закрутила такая, что санями правил не кучер, а лошади, хорошо знавшие дорогу. Проплутав несколько часов, они привезли нас в конце концов к дому великого писателя. Жажда узреть великого человека была так могуча, а обаятельный прием, который нас встретил, был так пленительно очарователен, что впечатления от опасного путешествия быстро рассеялись. За неделю до нашего приезда с графом произошел несчастный случай: он упал с лошади и довольно сильно расшибся. Ушибы, однако, зажили скоро, и в дни нашего пребывания о них не было и помину. Граф чувствовал себя превосходно, предпринимая ежедневно свои обычные прогулки, поездки и занимаясь обширной корреспонденцией. В 12 час. утром мы собирались все к завтраку. Часа полтора я играла, а после того Толстой уходил в кабинет работать. После обеда я принималась снова за игру - часов в 7 вечера и продолжала играть до 11 1/2 часов. Так проходил каждый день. Толстой необычайно музыкален и играет сам зачастую с своею дочерью в четыре руки. Толстой особенно любит музыку классическую: Гайдн и Моцарт самые его излюбленные музыканты. Из сочинений Бетховена пользуются его симпатиями не все. Из композиторов послебетховенского периода наибольший любимец его - Шопен. Классики Бах, Гендель, Рамо, Скарлатти вызывают в Толстом безграничное восхищение своим вдохновением. - С трудом верится, - говорил Толстой, - что такие драгоценности покоятся в библиотеках и остаются мало знакомыми публике. Музыка этих композиторов уносит меня в другой мир... Я закрываю глаза, и мне кажется, что я живу в давно протекших столетиях, далеко ушедших от меня, хотя я уже перешагнул за восьмой десяток. Толстой очень любит старинные французские танцы. Я каждый день должна была играть их ему. Сердцу Толстого ближе всего народные музыкальные темы. Одно время он занимался собиранием народных мотивов и часть их послал Чайковскому с просьбой обработать в гайденовском и моцартовском духе и стиле, но отнюдь не во вкусе Шумана или Берлиоза (*1*). Мне приходилось играть Толстому по 5 часов, не переставая. И когда я высказывала опасение, что музыка может повлиять на его нервы, Толстой возражал мне, что, напротив, классики действуют успокоительно, далеко не так, как большинство новейших произведений. Когда из игранного мною что-либо не нравилось ему, он деликатно, но вполне откровенно это высказывал мне. Все, что я ни играла, он анализировал с глубочайшим пониманием, как настоящий музыкант. Множество музыкальных замечаний, высказанных Толстым, Ландовска записала как крайне меткие музыкально-критические замечания. В Ясной Поляне, по ее словам, культ музыки стоит очень высоко. Графиня и все ее дети очень музыкальны. Старший сын, Сергей, композиторствует, младшая дочь, Александра, прелестно исполняет русские песни, сама аккомпанируя себе на балалайке, в то время как слушающие хлопают в ладоши, а девица Маклакова (*2*), сестра известного депутата Государственной Думы, приплясывает при этом. Таков рассказ пианистки Ландовска о тех нескольких днях, которые она провела в доме великого человека и про которые она говорит, что они останутся навсегда незабвенными днями в ее жизни.

Комментарии

Музыка в Ясной Поляне. - Раннее утро, 1908, 29 февраля, No 85. Первоначально интервью с В. Ландовской напечатано в берлинском журнале "Welt-Spiegel". Ванда Ландовска (1877-1959), польская пианистка и клавесинистка, была в Ясной Поляне 23-26 декабря 1907 г. Ландовска приехала со своим клавесином и играла для Толстого Баха, Моцарта, Шопена, а также старинные французские, английские, польские и другие народные песни. "Все и Лев Николаевич в восторге", - отметила в дневнике 24 декабря 1907 г. С. А. Толстая (Дневники, т. 2, с. 276). Д. П. Маковицкий записал 5 января 1908 г. следующее суждение Толстого: "Ванда Ландовска мне была приятна тем, что играла вещи, записанные тогда, когда композиторы еще не находились под суеверием искусства" (Яснополянские записки, кн. 2, с. 598). Н. Н. Гусев отметил слова, с которыми Толстой обратился к В. Ландовской: "Я вас благодарю не только за удовольствие, которое мне доставила ваша музыка, но и за подтверждение моих взглядов на искусство" (Два года с Л. Н. Толстым, с. 69).

1* В декабре 1876 г. Толстой послал П. И. Чайковскому сборник русских народных песен, предлагая обработать их "Моцарто-Гайденовском роде" (т. 62, с. 297). 2* Мария Алексеевна Маклакова (1877-?), подруга Т. Л. Сухотиной, сестра адвоката и думского деятеля В. А. Маклакова.

"Петербургский листок". К-о. В Ясной Поляне

О жизни и теперешних трудах великого писателя лица, прибывшие из Ясной Поляны, сообщают много интересных подробностей. Полоса небывалых снежных заносов захватила и тихую Ясную Поляну с ее 70 домишками, рассыпанными на отлогом взморье у самых границ казенной засеки. Хатенки, лежащие внизу, занесены почти до самых крыш. Заметены и дороги. Но Лев Николаевич каждый день совершает свои далекие прогулки верхом, кутаясь в большой теплый платок, которым он чрезвычайно оригинально обвязывается. Середину наматывает на живот, а концы захлестывает на плечи, потом на шею и завязывает узлом на затылке. - Так теплее, - смеется он. - Никуда продувать не будет. А главное, живот в охране. - Но это уж усиленная охрана? - пробуют возразить домашние. - Именно усиленная. Погодите, дойдет и до чрезвычайной (*1*). Навещает Л. Н. своих друзей почти ежедневно, делая для этого верст шесть в одну сторону в д. Овсяниковку, где живет старушка, удивительной души женщина, М. А. Шмидт (*2*) и верст восемь в другую сторону, где живет его друг и последователь П. А. Булыгин (*3*). По утрам же Л. Н. усиленно занимается. Современные вопросы его очень волнуют, и всякого приезжающего свежего человека он подробно расспрашивает о течениях мысли и общественной жизни. Иногда пробегает и газету. Его поражает умение некоторых публицистов писать так много и так спешно. Об одном из таких публицистов он скаламбурил: - Он скорее Мельников (*4*). И в воде никогда не нуждается, - всегда через край. Задумал теперь Л. Н. большую работу, где намерен изложить все свои переживания и верования, но так, чтобы и для детей было понятно (*5*). - Это мое завещание. Кажется, больше уже не успею ничего написать. Очень часто зовет к себе деревенских детей и читает им написанное. Потом просит их пересказать, и уже с их пересказа все поправляет. Это его старинный метод, по которому написаны лучшие вещи его. Его знаменитая сказка "Бог правду видит", которую он сам считает самым выдающимся из всех его произведений, написана тоже со слов пересказа его маленьких учеников . О юбилее и предстоящих торжествах Л. Н. знает и с великою скромностью встречает всякую новую весть об этом (*6*). - Ну, зачем? Столько шума! Можно подумать, что я в самом деле заметный человек. Одно только хорошо, - добавил он, - это еще раз сильнее напоминает мне о смерти. Напишите эпитафию и прочитайте обратно, - выйдет юбилей. И наоборот. Когда близкий друг его В. Г. Чертков, приехавший из Англии и поселяющийся теперь около Ясной Поляны, спросил у Льва Николаевича, какой самый приятный был бы для него юбилейный дар от людей, он уклонился от ответа. Но когда затем Чертков напомнил об издании его сочинений и о том, чтобы сделать их доступными для всех, Л. Н. оживился и горячо подхватил: - Ну конечно, это было бы самое лучшее, что можно сделать для меня. Когда ему сказали, что съедутся со всего мира люди и пожелают его приветствовать, он был очень тронут обнаруживающимся здесь единением. - Только об одном просил бы, - заметил он, - чтобы депутации не были многолюдны. Мне хотелось бы с каждым поговорить, каждому сказать несколько слов и близко почувствовать его, а если соберется много, надо будет говорить ко всем сразу, а я этого не умею - застыжусь и перезабуду, что нужно сказать.

Комментарии

К - о. В Ясной Поляне, - Петербургский листок, 1908, 2 (15) марта, No 60. Автор статьи не установлен.

1* Игра слов: "Охрана", или "Охранное отделение", - местный орган департамента полиции в России. 2* Мария Александровна Шмидт (1844-1911), друг и единомышленница Толстого, жила в имении Т. Л. Сухотиной Овсянникове. 3* Михаил Васильевич Булыгин (1863-1943), бывший гвардейский офицер, владелец хутора Хатунка вблизи Ясной Поляны. Инициалы "П. А." указаны ошибочно. 4* По-видимому, речь идет о Михаиле Осиповиче Меньшикове, публицисте "Нового времени". 5* "Учение Христа, изложенное для детей" (т. 37). 6* В августе 1908 г. предполагалось празднование 80-летия Толстого.

"Русское слово". В. Курбский . У Л. Н. Толстого

Последний раз я видел Льва Николаевича 7-8 лет тому назад. Тогда он выглядел ссохшимся. Воображение, приученное многочисленными портретами, рисовало очертания могучего, костистого организма, а действительность давала все значительно уменьшенным. Теперь Лев Николаевич, наоборот, выглядел сравнительно даже пополневшим. Ходит твердою поступью. При случае даже частыми, бойкими шажками. Говорит без тени старческого шамканья или шепелявенья. Только глаза слегка помутнели, утратили былую проницательность и острый блеск. Да и память стала изменять. - Привез вам, Лев Николаевич, целый короб поклонов из Петербурга и Москвы. И перечисляю имена художников, писателей, общественных деятелей, людей, много раз и подолгу гостивших у Льва Николаевича. - Позвольте, позвольте, - перебивает Лев Николаевич, - такого-то и такого-то я помню, а это кто? - называет Лев Николаевич последнее сказанное мною имя. - Я помню это имя, но кто он такой - я забыл. Вы мне опишите, и я вспомню. Графиня Софья Андреевна приходит на помощь нам: - Ты помнишь его? Помнишь то-то и то-то? Он такой-то и такой. - Да, да, - вспоминает Лев Николаевич. - Теперь вспоминаю. Как же? Он еще говорил тогда то-то и то-то, написал: то-то и то-то. Затем Лев Николаевич обращается ко всем и спокойно, не смущаясь, без сожаления говорит: - В молодости мы думаем, что нашей памяти, нашим способностям восприятия конца-края нет. К старости чувствуешь, что и у памяти есть границы. Можно так заполнить голову, что и держать более не может: места нет, вываливается. Только это, пожалуй, к лучшему. Сколько мусора и всякой дряни мы набиваем в голову. Слава богу, что хоть к старости голова освобождается. На что, например, мне теперь помнить того или другого, когда мне важнее всего на пороге смерти помнить самого себя. О смерти Лев Николаевич говорит часто. И говорит спокойно. Как пассажир на станции в ожидании поезда. Смотрит на часы и говорит: "Скоро поезд. Скоро поеду. До свиданья, друзья". Но и на пороге смерти Лев Николаевич любит жизнь, любит здоровое проявление ее. Зашла речь о литературе, о писателях, о новых литературных течениях - Лев Николаевич разгорячился: - Чего они крутят, чего они выдумывают? Тужатся-тужатся, и ничего не выходит. Ни людей таких нет, как они пишут, ни жизни. Даже язык натуженный (*2*). Ни слов, ни выражений таких, как у них, нет в русской речи. Один вот только офицер Куприн. Вы меня простите, - извинился Лев Николаевич, - а я его зову "офицер Куприн". Он не тужится и не выдумывает, а как вот, бывало, и Чехов, возьмет кусочек жизни, как мы, например, сейчас за столом, и напишет. И людей нарисует, и душу их покажет, и жизнь изобразит. Среди гостей один музыкант, известный композитор и пианист (*3*). Графиня просит его сыграть. - Что вы желаете? - спрашивает пианист. Лев Николаевич принимает горячее участие в обсуждении программы предполагаемого концерта. Называет одного композитора, другого, третьего. Разбирает произведение за произведением. Указывает, где какая часть слаба, какая превосходна. Дивишься музыкальной памяти восьмидесятилетнего старика. Моя соседка шепчет мне, что и доселе сам Л. Н. нет-нет да и сядет за рояль. - Раз Лев Николаевич, - рассказывает соседка, - сел играть в четыре руки с Сергеем Ивановичем (Сергей Иванович - гость, композитор-пианист), и как он тогда волновался! - Ну еще бы, - говорю я, - если бы обратно: Сергея Ивановича пригласить, вместо рояля, писать со Львом Николаевичем в две руки "Крейцерову сонату" или "Воскресение", то тогда бы, наверное, дрожал бы и волновался Сергей Иванович! В одиннадцать часов вечера кончаются и музыка, и разговоры, и Лев Николаевич идет спать. Часть гостей наутро рано уезжает, и Лев Николаевич прощается с ними с вечера: утром он выходит не ранее десяти.

Работает в настоящее время Л. Н. по преимуществу над "Кругом чтения" (*4*). "Круг чтения на весь год" составлен Л. Н. давно, но, как он и сам признал, не совсем удачно. Л. Н. выписывал из разных мудрецов и писателей изречения и набирал их по нескольку на каждый день года, но подбор этот был сделан случайно, без всякой связи. Без всякой связи и между изречениями, и без связи с днем, на который они поставлены. Теперь Л. Н. вырабатывает свою законченную систему: тридцать ступеней добродетели. Сообразно порядку этих ступеней на каждый день месяца подбираются особые изречения. И так тридцать дней, целый месяц. На новый месяц круг повторяется. Ступени проходят те же, но изречения на каждый день подобраны новые. Этой работе Лев Николаевич придает громадное значение. - Здесь будет отражено все мое мировоззрение, - говорит Л. Н. - Это - мое последнее завещание. Но мировоззрение Льва Николаевича давно уже и так ясно определилось, а завещанием его дорогим являются его бессмертные творения. И "Круг чтения", любимый Львом Николаевичем, может быть, более других произведений, как последнее дитя, дитя утешения, нового ничего не скажет. Интересно разве будет только лишний раз отметить, кто из великих мировых писателей и мудрецов был к концу жизни Льва Николаевича наиболее близок его духу... Сам Л. Н. говорит, что его сильнее других сейчас волнует и захватывает дух мудреца-императора Марка Аврелия (*5*). По-прежнему любимцем Льва Николаевича остается также великий американский писатель Генри Джордж (*6*). Во время разговора Лев Николаевич любит принести свой "Круг" и угостить собеседника оттуда изречениями Генри Джорджа или Марка Аврелия. Временами попадаются среди выбранных чужих мыслей собственные изречения Льва Николаевича. Это - жемчужины. Вот для примера: "Любой нищий, получив полхлеба, поделится краюшкой с другим бедняком, и ни один царь, завладев половиной земного шара, не успокоится, чтобы не захватить и другую половину". Большим облегчением для Л. Н. является теперь граммофон, присланный Эдисоном (*7*) из Америки. При граммофоне пятьдесят чистых валиков. Валик вставляется, и Л. Н. говорит в трубу, сказанное и увековечивается. Домашние после с валика записывают. Так образуется если не библиотека, то фонотека, хранилище речей и изречений Л. Н., сказанных им самим, его голосом. Для потомства это будет иметь живой и громадный интерес. Представьте, что мы могли бы сейчас слышать живой голос Гомера, как он поет свои рапсодии. Голос Сократа, как он беседует на площади один. Голоса Данте, Шекспира, Гете, Канта, тысяч других мудрецов, поэтов, писателей. Легко сохранить кинематографом также и движение, фигуру, выражение лица, всю обстановку усадьбы, дома, комнат Льва Николаевича. Все это так просто, так доступно и так важно. И у нас ничего доселе не сделано.

Завтракает Л. Н. позже домашних. Как придется: в 2, в 2 1/4, в 2 1/2 часа. Когда кончит свои занятия. Аппетит хороший. Л. Н. съедает два яйца, один-два помидора с картофелем, протертой зелени какой-нибудь, молоко. После завтрака прогулка. Часа на два, иногда и побольше. Это составляет 8, 9, а то и 10 верст. По снегу, по сугробам, через ухабы. Прогулка доставляет большое удовольствие Льву Николаевичу. Ему, видимо, приятно одно уже то, что он, несмотря на свои 80 лет, может так много ходить. Вернувшись с прогулки, Л. Н. ложится на часок отдохнуть. В шесть общий обед, а после обеда у Л. Н. опять занятия. К нему ежедневно приходят десяток-полтора деревенских ребят, и Л. Н. занимается с ними историей, географией и евангельскою историей (*8*). Последним более всего. Л. Н. занят писанием евангельской истории в изложении для детей. Я видел рукопись. Л. Н. работает усердно над этим. По нескольку раз переправляет слова, отыскивая более подходящее выражение. Дети служат критиками. Л. Н. внимательно следит за своими учениками и по их лицам проверяет, насколько удался ему тот или иной рассказ. Сам Л. Н. с увлечением ведет занятия с детьми. И любит, и после рассказывает о своих учениках. Ученики также, видимо, заинтересованы: приходят за час до занятий. Ждут, скоро ли позовут к Льву Николаевичу. После занятий с учениками дверь в рабочую комнату Л. Н. открывается. Немного сутуловатая фигура выходит в общую комнату и, заложив руки за пояс блузы, переходит от одного к другому члену общества. Читают, играют в шахматы, занимаются музыкой, беседуют. Л. Н. - живой участник во всем. Около десяти вечерний чай, и в одиннадцать Л. Н. прощается, идет спать. Сколько еще дней будет с нами этот великий старик? Хотелось бы, чтобы не только еще месяцы, но и целые годы.

Комментарии

В. Курбский. У Л. Н. Толстого. - Русское слово, 1908, 14 (27) марта, No 62. В. Курбский - псевдоним Григория Спиридоновича Петрова (1862-1925), священника, лишенного сана, либерального публициста. Петров был у Толстого 24-25 февраля 1908 г. Толстой читал его интервью. Оценка Петровым учения Толстого, его слова о том, что Толстой - это "гений старой, отживающей России", вызвали неудовольствие писателя. "Нежелание не только войти в душу человека, но даже быть добросовестным перед собой, перед своей совестью. Он революционер, и все, кто не согласен с ним, ничего не знают..." (Гусев Н. Н. Два года с Толстым, с. 214). Эта полемическая часть статьи опущена в нашем издании.

1* Г. С. Петров впервые был у Толстого в 1902 г. 2* Речь шла о Леониде Андрееве. Н. Н, Гусев записал в дневнике: "За чаем был разговор о современных писателях. Петров и Софья Андреевна много говорили о Леониде Андрееве. Лев Николаевич долго слушал молча, не вмешиваясь в разговор. Наконец он сказал: - Главная его беда в том, что его превознесли, - и вот он тужится написать что-нибудь необыкновенное" (Два года с Толстым, с. 112). 3* Сергей Иванович Танеев (1856-1915). 4* В феврале 1908 г. Толстой закончил пятую редакцию "Нового круга чтения". 5* Толстой высоко ценил сочинения римского императора и философа Марка Аврелия (121-180), его книгу "Размышления наедине с собой". 6* Начиная с середины 90-х гг. Толстой горячо пропагандировал сочинения американского публициста и экономиста Генри Джорджа (1839-1897), его теорию "единого налога" на землю. 7* 4 января 1908 г. Толстев получил в подарок от американского изобретателя Томаса Эдисона (1847-1931) звукозаписывающий аппарат фонограф. 8* Толстой возобновил занятия с яснополянскими детьми в октябре 1907 г.

"Русские ведомости" П. Сергеенко. В Ясной Поляне

(Вечерние курсы)

I

По косогору оврага, отделяющего сельцо Ясную Поляну от графской усадьбы, тянутся холодные зимние тени. Никогда, говорят, Ясная Поляна еще не была так занесена снегами и как бы отрезана от всего мира, как в текущем году. Особенно бросается это в глаза, когда подъезжаешь к усадьбе не со стороны тульского шоссе, а со стороны деревни. Точно два разобщенных, молчаливых лагеря. Нигде ни следа. Ни одной вешки, поставленной на повороте заботливой рукой. В усадьбе загораются огни. Просвечиваясь чрез отягченные инеем деревья, огненные блики придают длинному двухэтажному дому характер какого-то волшебного замка... Воздух делается чутким и звонким, как тонкая льдинка.

II

На горе, в занесенной снегом деревне, тоже загораются огни. И молчаливый лагерь как бы оживает. Слышатся детские голоса. Они все громче разносятся по всей окрестности. Ванька пронзительно выкликает Федьку, Федька - Ваську. И таинственный синий овраг, казавшийся непроходимым, вдруг наполняется, как проснувшийся дортуар, звонкими голосами и веселым задором детей... Дети шумной гурьбой сбегают по косогору на занесенный снегом пруд и, пронзительно визжа и барахтаясь в свежем пушистом снегу, с победоносными криками направляются к графскому дому, точно завоеватели какие-нибудь. Все это "вольнослушатели" яснополянских вечерних курсов. В Ясной Поляне - опять 60-е годы (*1*). Л. Н. Толстого опять потянуло к старой, невыветрившейся симпатии - к юной крестьянской России. И в его усадьбе - опять вечерние общеобразовательные курсы, а в комнатах - опять географические карты, глобусы и т. п. Но и курсы, и все - уже как бы под другим меридианом и при другом освещении. Тогда, в начале 60-х годов, Л. Н. искренно учительствовал и совершенно серьезно думал установить с деревней новые, независимые человеческие отношения, оставляя вне классов все по-старому: все вековечные овраги незаполненными общими с народом усилиями... Но этот мираж быстро рассеялся. И через некоторое время Л. Н. сам говорил об этом как о своей "внутренней школе", через которую он должен был пройти: - Это последняя моя "любовница" меня очень сформировала. И мне трудно теперь себя понять таким, каким я был год тому назад... Дети ходят ко мне и приносят с собой для меня воспоминания о том учителе, который некогда был во мне, но которого уже не будет... И теперь Л. Н. уже не учительствует, а, как сам он говорит, пользуется занятиями с детьми, "чтобы самому поучиться у них". И он очень дорожит общением с крестьянской детворой и пытливо прислушивается к детскому мнению, точно раздумывая, какой урожай дадут миру эти русские озими? III

Из деревни по косогору шумно сбегает новая группа детей. Молчаливый яснополянский парк, точно старик, убеленный сединами, вздрагивает иногда и, затрещав отяжелевшими ветвями, сыплет на землю снежную пыль. Это вызывает новый прилив задора. Дети визжат и толкают друг друга в снежные сугробы, как в вороха лебяжьего пуха. За визгом и криками дети не слышат пискливого голоса, взывающего к ним. Вдали плетется малыш в больших валенках и женском платке. Это, вероятно, и стесняет свободу его движений. Он поминутно завязывает в глубоком снегу, кряхтит и сопит. Руки у него мокры от снега и озябли. Но он настойчиво преодолевает все препятствия и, нащупав ногами протоптанную дорожку, буйно устремляется к крыльцу графского дома. Достигнув заветной двери с тугой пружиной, малыш, весь в снегу и испарине, с трудом одолевает дверь и победоносно просится прямо в "аудиторию", т. е. в комнату для гостей, приспособленную для занятий с детьми. От малыша на аршин веет морозной свежестью и горячим, порывистым дыханием. Молодой, исполнительный слуга, бегающий с деловым видом по лестнице наверх и обратно, тщетно делает мимоходом замечания крестьянским мальчикам, чтобы они не хлопали так сильно дверью, не вносили с собой столько снега и вообще вели себя "поаккуратнее". Но дети, очевидно чувствовавшие себя как дома, оставались детьми и вели себя с полной непринужденностью. До церемоний ли, понимаете, тут, когда дело касается наук!

IV

Наверху, в столовой, кончали обед. Услышав громкое хлопанье дверью внизу, Лев Николаевич оживился и сказал шутливо: - Мои учителя пришли. Но вид у него в этот вечер был нездоровый - с красноватыми веками и впалыми щеками. Он не совсем хорошо себя чувствовал, плохо спал ночью и плохо работал. Это, как всегда, отразилось на нем. По лицу графини Софьи Андреевны мелькнула тень беспокойства. Она наклонилась к мужу и с тревожной ноткой сказала: - Ты бы отдохнул немного после обеда... Занятия с мальчиками так утомляют тебя... - Нет, почему же? - ответил успокоительно Л. Н., видимо подбадривая себя, чтобы успокоить графиню. И, поднявшись, он прошел, старчески сутулясь, в свой кабинет, а через минуту вышел оттуда с приготовленными для лекции бумагами и оживленным лицом... У него был вид старого немецкого профессора, дающего приватные уроки. Скрипя ступеньками по лестнице, Л. Н. почти юношеской походкой быстро сошел к ожидавшим его детям. Дети, увлеченные местническим спором, где кому сидеть, при появлении Льва Николаевича весело закричали: - Здрасте, Лев Николаевич! Здрасте, Лев Николаевич! Некоторые мальчики, однако, сейчас же, нисколько не стесняясь присутствием Льва Николаевича, перенесли свое внимание на спор о местах и, напирая один на другого, враждебно ворчали: - Не пхайся! - А ты не лезь!.. Но были и такие, которые все время не спускали глаз с милого учителя и зорко следили за каждым его движением. Как бы не видя и не слыша ворчунов, Лев Николаевич приступил к занятиям. Он был кроток и сосредоточен. И может быть, действительно не слышал ворчунов, как музыкант не слышит уличного шума во время исполнения любимой пьесы. Аудитория налаживалась сама собою.

V

Л. Н. подошел к деревянной перегородке с пришпиленной к ней географической картой и, указав на ней и разъяснив, что такое "северный полюс", начал читать приготовленную лекцию о знаменитом путешествии Нансена (*2*). Л. Н. читал не повышая, не поднимая голоса и вообще не тонировал и не подлаживался под детский стиль, но от времени до времени делал пояснительные вставки, что такое "Норвегия", "полярные страны" и т. п., и показывал на карте путь Нансена. Аудитория на этот раз, однако, налаживалась плохо. С одной стороны, самая идея Нансена найти зачем-то какой-то "северный полюс", очевидно, не захватывала внимания крестьянских детей, а с другой - неугомонившиеся ворчуны нервировали аудиторию своей возней и спорами. Л. Н. продолжал читать о приключениях Нансена, не делая ни одного замечания. Но местнические страсти вдруг снова вспыхнули и заглушили голос Льва Николаевича. Он жалостливо взмолился. - Ой, ребята, вы не даете заниматься! Но сейчас же как бы смутился, прервал чтение и перенес внимание на разрешение спорного вопроса. Оказалось, что некоторым действительно сидеть негде. Избранных было больше, нежели званых. Но часть аудитории уже заинтересовалась путешествием Нансена и принялась сама устанавливать порядок: - Тише! Молчите! И постепенно Нансен начал завладевать общим вниманием. Некоторые фразы и слова из лекции вызывали замечания и оживленный обмен мыслей. Л. Н. прочитал о полярных морозах, достигающих 50°. Послышался детский вздох: - И вот, должно быть, холодно! Аудитория загудела и начала вместе с лектором сравнивать яснополянские холода с полярными... И образ Нансена с его выносливостью и приверженностью идее стал, очевидно близок яснополянским детям. (На другой день они рассказы вали о Нансене сознательно и толково.) Лекция продолжалась около 20-ти минут. Но и за это время Л. Н. успел "кое-чему научиться", как он впоследствии говорил. Дети научают его сосредоточивать внимание на сердцевине предмета и выражать свои мысли с наивозможной ясностью. - И как только, - говорил он, - сам усвоишь что-нибудь ясно и выразишь ясно усвоенную мысль, дети мгновенно схватывают. Ах, какие это молодцы! Особенно хороши два мальчика. Они никогда не заявляют о себе. Но когда их спросишь, всегда отвечают удивительно хорошо. Только вот я сам часто путаюсь, пока доберусь до сути и найду для нее подходящую форму.

VI

После географии, в связи с Нансеном, началась проверочная беседа о предыдущей лекции: "Что такое время?" И как только Лев Николаевич заговорил о времени, аудитория встрепенулась и зашумела, точно молодой лес. - Я знаю!.. Позвольте мне сказать, Лев Николаевич!.. И несколько детских лиц, горевших мыслью, потянулось к Льву Николаевичу. Но он не поддавался соблазну, а, окинув аудиторию своими все еще необыкновенно зоркими глазами, обратился к спокойно сидевшему небольшому мальчику: - А ты знаешь, что такое время? - Знаю, - твердо и спокойно ответил малыш и, как бы вырубливая слова, начал говорить с растяжкой: - Времени нет... Прошедшее время... когда я жил... - Его нет, потому что оно уже прошло, - голосисто и наперебой заговорили мальчики. - Постойте, ребята! Пускай один говорит, - просит Л. Н., видимо любуясь молодым философом. Тот, не смущаясь и устремив на Льва Николаевича немигающий взгляд, продолжает: - Будущее время - завтра... послезавтра... - Его еще не наступило... И его тоже нет, - выкрикивают снова мальчики. - Постойте же, ребята! - И будущего времени тоже нет, - твердо продолжает малыш. - Есть только настоящее время. Но и настоящего времени тоже нет... - Тоже нет, - с радостным оживлением подхватывает Лев Николаевич. - Нет настоящего времени, потому что оно только точка, только маленький мосточек между прошедшим и будущим. И вот едва я успел сказать это, как сказанное уже в прошедшем. Ну, дальше. - Так и дух, - говорит юный философ. - Для духа тоже нет времени... Дух вечен, - неудержимо раздаются детские голоса. Малыш спокойно выдержал длинный интервал и, когда аудитория затихла, твердо заявил: - Время только для тела... - Лев Николаевич! А когда душа будет выходить из тела, мы будем чувствовать, как она выходит? - спрашивает один мальчик. Аудитория на мгновение замирает. - Нет, мы будем с духом, а чувствует только тело, - говорит вдумчиво и сосредоточенно Лев Николаевич. И несколько детских голосов присоединяются к нему: - Душа же бесплотна... Прислушиваясь к этой своеобразной аудитории, иногда не верится, что она состоит из крестьянских детей. Л. Н. поднимается. Дети с криками обступают его. - Лев Николаевич, и мне сегодня! И мне, Лев Николаевич! Вчера вы мне не давали. Это дети просят у Льва Николаевича книжек, которыми он иногда награждает их после занятий. Л. Н. с трудом прокладывает дорогу и объявляет: - Книжки потом. А теперь послушайте фонограф, который кое-что расскажет вам. Сенсация. Дети шумно бросаются в прихожую и тесной толпой окружают стоящий у лестницы фонограф Эдисона с узким сплюснутым рупором. Всем хочется быть поближе к чуду. Лев Николаевич впервые применяет фонограф, как своего помощника, на вечерних курсах. И его, видимо, живо интересует дебют помощника. В прихожей появляются гости и члены семьи Льва Николаевича. Они размещаются на лестнице и по сторонам. В комнате полутемно. Горит одна небольшая лампа, помещенная наверху, у перегородки, которая отделяет людскую от передней. Все лица обращены к фонографу и полусливаются в тени.

VII

Дочь Льва Николаевича, Александра Львовна, заведующая фонографом, прилаживает валик. Наступает напряженная тишина. Фонограф, зашипев, издает хрипящие и сначала неясные звуки. Дети смеются и теснятся у фонографа. Очень уж забавно. Некоторые мальчики приближают уши к самому рупору. Дивно: оттуда раздается человеческий голос! Фонограф передает наговоренный Львом Николаевичем рассказ Лескова "Под праздник обидели" (*3*). Узнать в неприятных хриповатых звуках голос Льва Н-ча никак нельзя. И сам Лев Николаевич, видимо, не узнает своего голоса и слушает, как посторонний. Но постепенно слух свыкается с сиплыми звуками, и общее внимание сосредоточивается на трогательном рассказе Лескова. Лев Николаевич стоит около стены, заложив руку за пояс блузы. Весь он и все его лицо в тени. Но клочок волос на левом виске и часть бороды пронизаны светом лампы и кажутся каким-то светлым облачком, висящим в полутьме. Он сосредоточенно следит за юной аудиторией, которая все больше и глубже захватывается содержанием лесковского рассказа. Особенное оживление вызывают слова мальчика: "Мама, мама!" - хорошо переданные в фонограф Львом Николаевичем. Взрослые слушатели тоже поддаются общему впечатлению. И вообще вся картина: полумрак комнаты, молчалиная, согбенная фигура старика, наполнившего весь мир своим именем, мужчины и дамы, сидящие на лестнице, тесно сплоченная и как бы застывшая группа крестьянских мальчиков в больших валенках, - все имело необычный характер и напоминало какую-то милую сказку. И к концу лесковского рассказа, когда купец заявляет глубоким тоном, почему он не может быть судьею других, общее внимание достигло особенной напряженности. Но фонограф вдруг прошипел: "Вот и все" - и умолк, ко всеобщему огорчению. Всем, видимо, было грустно расставаться не только с симпатичным героем лесковского рассказа, но и с тем особенным душевным настроением, которое все переживали в необычной аудитории.

VIII

Лев Николаевич похвалил фонограф и сделал движение к лестнице. Дети окружили. - Лев Николаевич, дайте мне книжечку сегодня! - И мне! - И мне! Л. Н. был в недоумении. Но затем с решимостью наклонился к детям и, приглядываясь к ним, начал их отделять за плечи, одних - направо, других налево. - Вы идите домой! Вы вчера получили. А вы подождите. И, отстранив детей с лестницы, Л. Н. ушел наверх. Но раздались протесты: - Я вчера не получал, Лев Николаевич! - И я не получал! Л. Н. полуобернулся с лестницы и, видимо стараясь говорить как можно мягче, произнес своим особенным тоном, исключающим всякие прения: - Я вам сказал: сегодня вы не получите книжек. И уходите с богом. А вы подождите!.. Часть детей беспрекословно удалилась. Но некоторые остались за стеклянной дверью, поджидая своих счастливых товарищей. Через некоторое время Лев Николаевич появился с пачкой книжек и, руководствуясь какими-то соображениями, начал раздавать книжки с разбором. - Это - тебе! Нет, постой!.. Лучше вот это тебе. А это - тебе!.. Мальчики с веселыми криками ушли на деревню, а семья Льва Николаевича и гости - наверх, к вечернему чаю.

IX