Помоги проекту - поделись книгой:
Выпил и курсант Лоу. Он протянул бутылку штатским.
— Нет, нет! — настойчиво повторил Шлюсс. — Сейчас больше нельзя!
— Он не то говорит, — сказал Пехтура. — Необдуманно. — И он и Лоу пристально уставились на штатских. — Дай время, пусть придет в себя.
Шлюсс подумал и взял бутылку.
— Все в порядке, — доверительно сообщил Пехтура курсанту. — А я было решил, что он хочет оскорбить честь нашего мундира. Но это не так, а?
— Нет, нет, что вы! Никто так не уважает военных, как я. Верьте, я бы и сам пошел сражаться вместе с вами! Но кому-то надо было вести дела, пока ребята были на фронте. Разве неправда? — обратился он к курсанту Лоу.
— Не знаю! — со сдержанной неприязнью ответил тот. — Я сам и поработать не успел!
— Что ты, что ты! — упрекнул его Пехтура. — Не всем же повезло, не все такие молодые.
— В чем это мне повезло? — зло спросил курсант Лоу.
— А если не повезло — молчи, нам и своих забот хватает.
— Конечно! — торопливо подхватил Шлюсс. — У всех свои заботы. — Он слегка прихлебнул из бутылки, но Пехтура сказал:
— Да пейте же как следует.
— Нет, нет, спасибо, с меня хватит.
Глаза у Пехтуры стали, как у змеи.
— Ну-ка, выпей! Хочешь, чтоб мы вызвали кондуктора и пожаловались, что ты у нас отнимаешь виски?
Тот сразу отдал ему бутылку, а он обернулся к другому штатскому:
— Чего это он чудит, а?
— Не надо, не надо! — сказал Шлюсс. — Слушайте, ребята, вы пейте, а мы за вами присмотрим.
Молчаливый штатский добавил:
— Как родные братья.
И Пехтура сказал:
— Они думают, что мы хотим их отравить. Они, кажется, решили, что мы — немецкие шпионы.
— Да что вы, что вы! Я военных уважаю, как родную мать!
— Раз так — давай выпьем!
Шлюсс хлебнул из бутылки, передал ее второму. Тот тоже выпил, оба страшно вспотели.
— А он ничего не будет пить? — спросил молчаливый штатский, и Пехтура сочувственно посмотрел на второго солдата.
— Увы, мой бедный Хэнк! — вздохнул он. — Мой бедный друг, боюсь, что он окончательно погиб. Конец нашей долгой дружбе, господа.
Курсант Лоу пробормотал:
— Да, конечно! — Он ясно видел перед собой двух Хэнков.
А Пехтура продолжал:
— Взгляните на это доброе мужественное лицо. Мы вместе росли, вместе собирали цветики на цветущих лугах, мы с ним прославили батальон погонщиков мулов, мы с ним разорили Францию. И вот — взгляните, чем он стал! Хэнк! Неужто ты не узнаешь, чей это голос рыдает, неужели не чувствуешь нежную дружескую руку на своем лбу? Прошу вас, генерал, — он обернулся к курсанту Лоу, — будьте добры, позаботьтесь о его прахе. Я отряжу этих добрых незнакомцев в первую же кожевенную мастерскую, пусть закажут шлею для мулов, всю из цветов шиповника, а инициалы из незабудок.
Шлюсс, со слезами на глазах, попытался обнять Пехтуру.
— Будет, будет, смерть еще не разлука. Бодрись, друг. Выпей глоток, сразу станет легче.
— Что верно, то верно, — сказал тот. — Все-таки у тебя доброе сердце, братец. А ну, подымайся по сигналу, ребята!
Шлюсс вытер ему лицо грязным, но надушенным платком, и они снова выпили. В розовом свете алкоголя и заката плыл мимо Нью-Йорк; поезд подошел к Буффало, и снова, горя огнем, они увидали вокзал. Бедный Хэнк уже мирно спал, склонясь на плевательницу.
Курсант Лоу и его сосед, похолодев от предчувствия, встали и подняли своих спутников. Шлюсс выразил некоторое нежелание выходить. Он сказал, не может быть, это не Буффало, в Буффало он бывал сто раз. Приятели держали его на весу и уверяли, что это оно самое и есть, а кондуктор, сердито взглянув на них, исчез. Лоу и Пехтура надели фуражки и вывели штатских в коридор.
— Слава Богу, что мой сын был слишком молод, чтоб попасть в солдаты, — сказала какая-то женщина, с трудом протискиваясь мимо них, а Лоу спросил Пехтуру:
— Слушай, а что с ним будет?
— С кем? — опросил тот, поддерживая Шлюсса.
— С тем, что остался. — И Лоу показал на спящего.
— А, с ним! Да бери его себе, если хочешь.
— Как, разве он не с тобой ехал?
На станции было шумно и дымно. За окнами спешили и суетились пассажиры и носильщики, и, двигаясь по коридору, Пехтура ответил:
— Кой черт, я его никогда в жизни не видел. Пусть проводник его выметет с мусором или оставит, пусть делает с ним что хочет.
Они наполовину тащили, наполовину несли обоих штатских, и хитрый, как черт, Пехтура провел их вдоль всего поезда и вывел через общий вагон. На перроне Шлюсс обнял его за шею.
— Слуш-шьте, братцы, — сказал он проникновенно, — фам-м-милю м-мою вы знаете, адрес знаете. Слуш-шьте, я в-вам докажу — Америка ценит ваш-ш подвиг. Наш флаг, развевайся на море и на су-у-ше! Слушьте, все, что мое — ваше, ничего не жаль для солдата! Солдат ты или не солдат — это б-без-з-раз-з-лично, я с тобой на все сто п-п-процентов. Я т-т-тебя люблю, ч-ч-честью клянусь!
— Верю! — сказал Пехтура, поддерживая его. Потом, увидев полисмена, повел своего спутника к нему.
За ним побрел Лоу, ведя второго, молчаливого, пассажира.
— Стой крепче, слышишь? — прошипел он ему, но у того глаза вдруг наполнились неизъяснимой грустью, как у больного пса. — Ладно, иди как можешь, — смягчившись, сказал Лоу, а Пехтура уже стоял перед полицейским и говорил ему:
— Ищете двух пьяных, сержант? Вот эти двое житья не давали всему поезду. Неужто нельзя дать солдатам спокойно ехать? То им сержанты житья не дают, то пьяные.
— Посмотрел бы я на того, кто рискнет тронуть солдата, — заметил полисмен. — Ну-ка, проходи!
— Да ведь это же опасные люди. Зачем вам жалованье платят, если вы не можете навести порядок?
— Сказано вам — проходите. В участок захотел, что ли?
— Вы делаете ошибку, сержант. Это же те, кого вы ищете.
Полисмен переспросил:
— Ищете? — и внимательно посмотрел на Пехтуру.
— Конечно. Разве вы не получили нашу телеграмму? Мы телеграфировали, чтоб вы встречали поезд.
— А-а, так это те, психи? А где тот, которого они пытались убить?
— Ну да, именно психи. Разве нормальный человек дойдет до такого состояния?
Полисмен посмотрел на всех четверых скучающим взглядом.
— Ладно, проходи. Все вы пьяны, как стелька. Проходите, иначе всех заберу.
— Прекрасно. Забирайте. Придется идти в участок, если нельзя иначе избавиться от этих психов.
— А где старший кондуктор поезда?
— Он с доктором перевязывает раненого.
— Слушай, что-то ты много себе позволяешь. Ты что — разыграть меня хочешь?
Пехтура поднял своего спутника.
— Стой как следует! — скомандовал он и встряхнул его. «Л-люблю, как брата», — забормотал тот. — Да вы на него посмотрите, — сказал он, — посмотрите на них, на обоих. А там, в вагоне, — потерпевший. Что ж, вы так и будете стоять, так ничего и не сделаете?
— Да я было подумал, что ты меня разыгрываешь. Значит, это они? — Полисмен поднял свисток. На свист прибежал второй полисмен. — Вот они, Эд. Постереги их, а я пойду выясню: там, в вагоне, убитый. Стойте тут, солдаты, поняли?
— Вполне, сержант, — согласился Пехтура. Тяжело топая, полисмен убежал, а он обратился к штатским: — Все в порядке, друзья. За вами пришли вестовые, они вас проводят на парад, сейчас он начнется. Вы идите с ними, а мы с этим вот офицером отправимся в вагон за проводником и кондуктором. Им тоже охота попасть на парад.
Шлюсс снова заключил его в объятия.
— Люблю, к-к-как бра-брата. Все мое — твое. Проси чего хочешь.
— Отлично, — сказал тот. — Присмотрите за ними, капитан, они совсем спятили. Ну, вот, идите с этим добрым дяденькой.
— Стой! — сказал полисмен. — Подождите-ка тут, вы, оба!
С поезда раздался крик, лицо кондуктора походило на раздутый орущий шар.
— Поглядеть бы, как он лопнет! — пробормотал Пехтура.
Полисмен, на котором повисли оба штатских, торопливо тащил их к поезду.
— За мной, слышишь?! — крикнул он Пехтуре и Лоу.
Он отходил все дальше, и Пехтура торопливо сказал Лоу:
— Пошли, генерал! Давай быстрее! Прощайте, друзья! Пошли, мальчик!
— Стой! — заорал полисмен, но, не обращая на него внимания, они побежали вдоль длинной платформы, пока там кричали и шумели.
В сумерках, за вокзалом, город вычертил резкие контуры на вечернем зимнем небе, и огни казались сверкающими птицами на недвижных золотых крыльях, колокольным звоном, застывшим на лету; под неправдоподобным, тающим волшебством красок проступала некрасивая серость.
В брюхе пусто, внутри зима, хотя где-то на свете есть весна, и с юга от нее веет забытой музыкой. И, охваченные волшебством внезапной перемены, они стояли, чуя весну в холодном воздухе, словно только что пришли в новый мир, чувствуя свою мизерность и веря, что впереди их ждет что-то новое и удивительное. Они стыдились этого чувства, и молчание стало невыносимым.
— Да, братец, — и Пехтура изо всей силы хлопнул курсанта Лоу по плечу, — все-таки с этого парада мы с тобой дали деру, верно, а?
2
Кто полетел спасать миры,
И безутешен с той поры?
Курсант!
Кто на свиданье не попал,
Пока командует капрал?
Курсант!
С набитыми животами и бутылкой виски, уютно приютившейся под мышкой у курсанта Лоу, сели они в другой поезд.
— А куда мы едем? — спросил Лоу. — Этот поезд не идет в Сан-Франциско.
— Слушай меня, — сказал Пехтура. — Меня зовут Джо Гиллиген. Гиллиген, Г-и-л-л-и-г-е-н, Гиллиген. Д-ж-о — Джо. Джо Гиллиген. Мои предки завоевали Миннеаполис, отняли его у ирландцев и приняли голландскую фамилию, понятно? А ты когда-нибудь слышал, чтоб человек по имени Гиллиген завел тебя не туда, куда надо? Хочешь ехать в Сан-Франциско — пожалуйста! Хочешь ехать в Сен-Пол или в Омаху — пожалуйста, я не мешаю. Более того: я тебе помогу туда попасть. Помогу попасть хоть во все три города, если хочешь. Но зачем тебе ехать к черту на рога, в Сан-Франциско?
— Незачем! — согласился Лоу. — Мне вообще незачем ехать. Мне и тут, в поезде, хорошо, по правде говоря. Послушай, давай мы тут кончим войну. Но беда в том, что моя семья живет в Сан-Франциско. Вот и приходится ехать.
— Правильно, — с готовностью согласился рядовой Гиллиген. — Надо же человеку когда-нибудь повидать свою родню. Особенно, если он с ними не живет. Разве я тебя осуждаю? Я тебя за это уважаю, братец. Но ведь домой можно съездить и в другое время. А я предлагаю: давай осмотрим эту прекрасную страну, ведь мы за нее кровь проливали.
— Вот черт, нельзя мне. Моя мать с самого перемирия мне каждый день телеграфировала: летай пониже, будь осторожен, скорее приезжай домой, как только демобилизуют. Ей-богу, она, наверно, и президенту телеграфировала, просила: отпустите его поскорее.
— Ясно. Обязательно просила. Что может сравниться с материнской любовью? Разве что добрый глоток виски. А где бутылка? Надеюсь, ты не обманул бедную девушку?
— Вот она! — Лоу вынул бутылку, и Гиллиген нажал звонок.
— Клод, — сказал он высокомерному проводнику негру. — Принеси нам два стакана и бутылочку саосапариллы или еще чего-нибудь. Сегодня мы едем в джентльменском вагоне и будем вести себя, как джентльмены.
— А зачем тебе стаканы? — спросил Лоу. — Вчера мы и бутылкой обходились.
— Помни, что мы въезжаем в чужие края. Нельзя нарушать обычаи дикарей. Подожди, скоро ты будешь опытным путешественником и все будешь помнить. Два стакана, Отелло.
Проводник в накрахмаленной куртке был олицетворением благопристойности:
— В этом вагоне пить не полагается. Пройдите в вагон-ресторан.
— Брось, Клод, будь человеком.
— Нельзя пить в этом вагоне. Если желаете, пройдите в вагон-ресторан. — Он пошел по качающемуся вагону, его чуть пошатывало от быстрого хода поезда.
Поделиться книгой: