Человек Шрёдингера

— Всё посмотрели? — спросил он мягко, без нетерпения или призыва.

Мы с боцманом глянули друг на друга и поняли, что, раз папироса докурена, то, конечно, всё — больше мне в такой час на безлюдной палубе «Мира» делать нечего.

Мы спустились по трапу. Мы оба молчали. Мне вдруг показалось, что я покидала вовсе не борт железного парусника, построенного в прошлом веке на польской верфи — а самый настоящий корабль-призрак, вынырнувший в полупритушенный свет петербургской белой ночи из недр непредсказуемого и необъяснимого, оттуда, где самые немыслимые идеи становятся правдой, а самые неодолимые желания становятся возможны. Вместе с тем этот корабль, это таинственное тёмное волшебство, к которому мне дали прикоснуться, сам по себе олицетворял фаталистическую невозможность. Глубины и просторы моря для меня были и оставались так же невозможны, как мысль о том, чтобы пройтись привычной хозяйской походкой по его палубе, зная назубок каждую верёвочку и каждый парус на мачтах, и, глядя на приближающийся чудовищный вал, не приседать от страха, хватаясь за все подвернувшиеся под руку железки, а холодно рассчитывать, под каким углом к ветру следует развернуть паруса и куда правильнее направить нос, когда он встретится с немыслимой ожившей толщей воды.

Но сама невозможность этого явления позволяла мне, притрагиваясь к нему кончиками пальцев, воображать себе какие угодно захватывающие дух события и переживать их раз за разом, с одинаково острыми эмоциями, в смутной, непреходящей пряной тоске неосуществимого.

Вокруг показалось невероятно открыто, свободно и головокружительно просторно — может быть, виной тому был и пьянящий после дождя солоноватый воздух. Мне вдруг стало так хорошо, так полно, так непонятно, куда теперь идти, что я не могла даже говорить. Не хотелось видеть телефона, не было ни малейшего желания заглянуть в соцсети или в почту — всё равно все мои меня уже сегодня поздравили; не хотелось ничего искусственного — хотелось только этого воздуха и музыки Pink Floyd.

Незнакомец повернул голову и посмотрел на меня. Он заговорил не сразу. В полусумраке его глаза поблёскивали, но я не видела их выражения — хотя при этом меня почему-то не покидало чувство, что незнакомец способен сквозь этот полусумрак рассмотреть на моём лице малейшие оттенки эмоций.

— Меня зовут Мирослав, — сказал он. — Можно Слава.

Я улыбнулась и тоже представилась. Слава вежливо сообщил, что ему очень приятно.

— Куда вы сейчас идёте? — тем же ненавязчивым, спокойным тоном спросил он.

Я честно призналась, что не имею ни малейшего представления.

— Если хотите, здесь на двадцать первой линии есть один паб. Я сейчас иду туда встретиться с друзьями. Там играет неплохая музыка и в общем довольно приятно. Я вижу, вы не местная?

Я кивнула, зачем-то смутившись.

— Я тоже. Но когда здесь бываю, всегда захожу в этот паб.

Такой рекомендации для меня было достаточно, и я, не потребовав никаких дополнительных уговоров, покорно двинулась за Славой в неизведанные недра Васильевского острова.

Паб оказался километрах в полутора от того места, где стоял «Мир». Оглушённая красотой и вычурной неординарностью проплывающих мимо улиц, я не запомнила его названия. Два тусклых фонаря по бокам от входа освещали чугунные витые опоры козырька и матово поблёскивающие ступени. За полуосвещёнными толстыми стёклами на уровне земли царила другая жизнь, буйная, увлечённая, пропитанная парами алкоголя и запахами табака — совсем не похожая на сонную, умиротворяющую, убаюканную дождём улицу со странным скрытным названием «Двадцать первая линия».

В зале, занятом разных размеров столиками и стульями с суконной обивкой, было светлее, чем на улице, и я, повернув голову, наконец разглядела лицо Мирослава. Он встретил мой взгляд, и я впервые, по выражению Фицджеральда, окунулась в тёмный мир его глаз. И оттого, что я в них увидела, мне показалось совсем неудивительным, что он мог легко разглядеть моё лицо в темноте. Его глаза не разбрасывали вокруг расточительные взгляды, как глаза большинства людей — они были аккуратными, смотрели, словно посылали шквальный огонь в какую-то конкретную точку, захватывая глубину, а всё остальное время сдержанно блуждали по неодушевлённым предметам, будто накапливая силы.

Так было и в этот раз. Прострелив меня своим шквальным взглядом, Мирослав принялся неторопливо, почти равнодушно блуждать глазами по залу, пока не наткнулся на столик, за которым сидело кругом пятеро мужчин. Тогда его взгляд снова засветился энергией, и глаза, и без того большие, от вспыхнувшего в них света сделались ещё больше.

Я с изумлённым очарованием наблюдала эти трансформации. На какой-то момент я почувствовала — не рассудком, а глубинами подсознания — укол острой зависти оттого, что никто никогда такими светлыми глазами не встречал меня.

Мужчины, к которым двинулся Мирослав, не сразу его увидели — они были заняты разговором.

— Ты настоящий мародёр, — сказал один другому, когда мы подошли — довольно громко, чтобы перекричать музыку. — Линчеватель. Беспринципный сатрап. Как ты посмел сыграть Скрябина лучше самого Скрябина?..

— Дорогуша, ты знаешь, что такое Скрябин? — парировал второй, жестом защиты поднося ко рту бокал с виски.

— Скрябин есть художественный идол, которого ты бессердечно попрал!

— Вовсе нет. Скрябин — это музыка. А музыка — это семь нот.

— Слава! — воскликнул третий. — Слава богу, ты пришёл.

Мой сопровождающий тепло улыбнулся всем и каждому в отдельности. После этого вся компания выжидающе уставилась на меня.

— У этой девушки сегодня день рождения, — коротко и исчерпывающе объяснил Слава.

Все радостно приветствовали меня, и я была усажена за стол между теми двумя господами, которые только что говорили о Скрябине. У меня наперебой стали выяснять, что я намереваюсь пить. Я выбрала «текилу санрайз», потому что её заказал Мирослав.

— Но простите, я вас прервала, — сказала я, чувствуя, что неожиданное всеобщее внимание меня смущает, соседнему господину, который назвался Виталием. — Вы ведь что-то говорили до того, как начать меня угощать.

— Я? Что?

— Что-то о семи нотах.

— Да. Я говорил о том, что музыка — и хорошая, и плохая — состоит из семи нот. Всё просто. — И он выжидающе уставился на меня.

— А как вы отличаете хорошую музыку от плохой?

Виталий очень внимательно окинул меня взглядом, а господа на противоположной стороне стола занялись каким-то разговором о дорогах и сцеплении.

— Вот скажите, что сейчас играет? — осведомился у меня Виталий, кивнув абстрактно в сторону барной стойки.

Я прислушалась и, не в силах сдержать радостную улыбку, ответила:

— Pink Floyd.

— Не просто Pink Floyd, — важно поправил меня Виталий, — а Dark Side Of The Moon. Что вы чувствуете, слушая эту музыку?

— Как будто жизнь, которую мы знаем — лишь одна картинка, настоящая жизнь бесконечна, а все мы — бессмертны.

— Вот видите, как вы замечательно ответили на ваш вопрос.

Я смущённо посмотрела на него.

— Я была бы не против, если б и вы на него ответили.

— Музыка в любом виде есть оружие. Хорошая музыка — это музыка, которая умиротворяет душу, заставляет чувствовать прилив сил, придаёт нам стремление совершить что-то прекрасное — иными словами, созидает. Плохая, ничего не значащая — разрушает. Хорошая музыка всегда даёт возможность найти выход из хандры, плохая — ослабляет и вгоняет в хандру ещё глубже. Хорошая музыка — это стимул мыслить, а плохая предоставляет прекрасную возможность обходиться без мышления вообще. Вся проблема в том, что в музыке, которую слышат наши уши, действительно только семь нот — а в том, что слышит сердце, их гораздо больше. Когда одна и другая гамма попадают в ассонанс, музыка и становится хорошей. Вот они сегодня сказали, что я сыграл Скрябина лучше Скрябина, — продолжал Виталий, обращаясь теперь уже к своим товарищам слева от меня. — Но на самом деле это невозможно, потому что Скрябин хорош только тогда, когда он — Скрябин, именно в этой конституции и с этой душой. Я же, пользуясь атмосферой и общим состоянием, позволил себе небольшую импровизацию, которая попала как раз в эту самую атмосферу. Поэтому они так и сказали. Но ни в один другой день ни на одном другом концерте это бы не прокатило.

И он залихватски опрокинул в себя половину стакана с виски, закончив таким прозаическим способом собственную лекцию.

Друзья на этот раз не стали с ним спорить — они были заняты заинтригованным разглядыванием меня и время от времени бросали нетерпеливые взгляды на Мирослава. Похоже, его давно тут ждали.

Мирослав как раз в это время закончил беседу со второй группой, обсуждавшей сцепление, пригубил свою «текилу санрайз» и посмотрел на меня, спокойно улыбаясь глазами.

— Виталий — музыкант, солирует в концертном зале Мариинского театра, — сказал он, словно подытоживая состоявшееся знакомство. И продолжил, отдавая дань другим своим товарищам по кругу: — Михаил — художник-пейзажист, Костя — ассистент преподавателя на кафедре физики в СПбГУ, Рустам танцует рок-н-ролл, Макс — байкер.

Поймав сдержанный и одновременно пронизывающий взгляд последнего, я неожиданно пришла к мнению, что все названные занятия — за исключением разве что ассистента преподавателя физики и солиста Мариинского театра — были своего рода лицевой картинкой на обложке книги, за которой могло скрываться что угодно — от библиотекаря до руководителя риэлтерской конторы.

Мирослав, закончив представление, перешёл к активной беседе, моментально стянув на себя всё внимание собравшихся, и вскоре все пятеро бурно обсуждали какие-то мало понятные мне материи, в то время как сам Мирослав, потягивая свою текилу и закусывая её мясной нарезкой, молча и внимательно следил за ходом разговора, время от времени вставляя комментарии, которых, казалось, от него все ждали. После этого наступал новый виток обсуждений, в ходе которого все выступали сольно и хором, говоря и рассказывая разные вещи, но при этом то и дело ловили взгляд Мирослава, убеждаясь, что он следит за рассказом и готов предоставить рецензию.

С течением всего этого застолья мне стало необыкновенно хорошо. Незнакомые и мало понятные мне люди с такими разными наклонностями постепенно стали казаться мне чертовски привлекательными, а то, что они рассказывали — удивительным и захватывающим. Каким-то шестым чувством я понимала, что для них эти истории были не более чем логичной и понятной действительностью, и поэтому я боялась встревать в разговор, чтобы не выдать, насколько была ошеломлена.

Свет, падающий на сукно диванов и стульев, становился всё зеленее, воздух в пабе — всё плотнее и алкогольнее, все столики в зале были заняты, Pink Floyd сменился Motorhead, через восемь часов из Пулково вылетал мой самолёт, а наша компания, казалось, только начала самое застолье.

И когда мне уже стало казаться, что я вовсе не выберусь отсюда до самого выезда в аэропорт, Мирослав вдруг поднялся, залпом допив третий бокал «санрайза».

— Всё, мне пора, — объявил он, и сидящие за столом отреагировали на это сообщение взрывом разочарования. Мирослав поймал мой взгляд и улыбнулся. — Кстати, — словно бы мимоходом сказал он мне. — Костя у нас ходит на яхте. Попроси его — он возьмёт тебя в экипаж.

Я задохнулась, Костя решительно пообещал, что возьмёт, и дал мне свой телефон, Мирослав оставил на столе несколько купюр, пожал всем руки, кивнул на прощание и исчез. Я попыталась выяснить, сколько я должна — компания в один голос заявила, что ничего не должна, и настоятельно порекомендовала чаще наведываться в Санкт-Петербург.

Сырая прохладная улица рухнула на меня, как только я открыла дверь — здесь стояли всё те же тусклые в белой ночи фонари, что мы оставили, когда входили в паб. Стало светлее. Я огляделась, но фигуры Мирослава нигде не увидела. Достала навигатор и попыталась сориентироваться, в какой стороне метро. Подсознание мешало мне сосредоточиться, зацепившись за какие-то цифры в углу экрана — в конце концов я поняла, что это время: три сорок пять. В это время, осенило вдруг меня, метро может не работать.

Сунув руки в карманы, я наугад двинулась в сторону набережной, где стоял «Мир». В голове было легко и пусто и играла музыка. Я чувствовала, что не смогу сейчас понять ничего, что со мной происходило, и лучше это сделать с утра в самолёте, или вообще — дома. А сейчас нужно включить хорошую музыку и как-то добраться до гостиницы.

Вдруг возле меня, почти неслышно шелестя покрышками, притормозило такси. С заднего сиденья показался Мирослав и окликнул меня.

Я подошла, странно улыбаясь.

— Где ты остановилась? — спросил Мирослав.

Я сказала гостиницу.

— Я подумал, что ты не сможешь добраться на метро, а мосты разведены. Садись, я довезу тебя. Здесь один мост сейчас сведён.

Шеф наутро был несколько помятый и трагичный. Он долго смотрел на мою таинственно сияющую физиономию, потом доверительно пожаловался, что вчера «эти недобитые буржуи нажирались вискарём до глубокой ночи».

Я лучезарно улыбнулась, и шеф, поёрзав несколько секунд в кресле самолёта, умиротворённо заснул.

* * *

Если есть на свете птичник, сверху донизу забитый гусями и гусынями, так это именно Олухвиль-на-Гудзоне. Его называют городом космополитов. Что верно, то верно. Такова же полоска липучки для мух. Прислушайтесь к тому, что они жужжат, пытаясь выпростать свои лапки из клея. «Старина Нью-Йорк — городок что надо», — хором выводят они. (О’Генри)

— Для того, чтобы мы помогли вам с сертификацией, надо, чтоб вы предоставили нам план испытаний. Когда вы сможете его предоставить? — перевела Ира.

Тройка по правую руку от неё переглянулась и погрузилась в коллегиальное размышление. Раз в несколько секунд они выдавали по фразе, но Ира их не переводила, потому что фразы были такими:

— План им прямо сейчас готовый подавай, — говорил директор по сертификации.

— Обойдутся, — генеральный.

— Надо обсудить для них цену, а то они туда и разработку плана включат, — руководитель проекта.

— А нужна отдельная подробная техническая спецификация по каждой системе? — спрашивал директор по сертификации, и тут Ира переводила, потому что он спрашивал, глядя на неё.

Немцы, терпеливо ждущие окончания внутреннего обсуждения, ответили, что нет, не нужна спецификация, а нужен план испытаний, и замерли в ожидании окончательного вердикта на свой вопрос. Но троица не слушала перевод и продолжала обсуждать теперь уже рынки сбыта.

— А у нас в практике отечественной приёмки ещё есть предварительные испытания, — несколько нерешительно сообщил директор по сертификации, снова глядя на Иру.

Ира, не дождавшись продолжения этой мысли, перевела. Немцы, растерянно переглянувшись, стали объяснять теперь про предварительные испытания, затравленно посматривая на гендиректора, который, казалось, совсем уже утратил к ним интерес.

«Кажется, я понимаю, почему все наши переговоры так долго ведутся», — подумала Ира, с трудом сохраняя солидно-сосредоточенную физиономию, напяленную поверх отчаянной зевоты.

Совещание закончилось ровно к обеду. Вовсе не потому, что участники захотели есть — как показалось Ире, эти трое вообще не нуждались в питании. Просто у них начиналось следующее совещание, и они, потряся по очереди немцам руки, удалились в другую переговорную, а Иру отпустили.

По дороге в столовую она всё ещё предпринимала столь же отчаянные, сколь и безуспешные попытки выстроить у себя в голове хоть какую-нибудь схему, которую можно было бы подогнать под сегодняшние переговоры и которая могла бы послужить хоть сколько-нибудь твёрдой почвой для составления протокола совещания. Потерпела поражение и решила оставить это на волю послеобеденного вдохновения. Пройдёт ещё, вероятно, немало времени, прежде чем Ира сумеет постигнуть, каким образом ведутся дела в этом огромном котле, где варятся жмыхи всех бизнесов огромного государства, а пока она только молча и покорно протоколирует совещания сильных этого котла.

За обедом обсуждали всякий вздор. Ира была одна в своём собственном отделе — не считая гендиректора; работу обсуждать ей было не с кем, да и ни к чему это за едой, как справедливо замечал профессор Преображенский. А обсуждать театры, парусные гонки, горные походы и музыку её собеседникам не хотелось. Поэтому сначала долго обсуждали, кто как провёл выходные — большинство сообщило с небрежным высокомерием, что отдохнуть им ни черта не удалось, поскольку все выходные провели на даче. Обсуждали пробки. Потом — цены на сыр. Ире хотелось скорей закончить обедать и вернуться в приёмную, где гендиректор матерно разъяснял руководителям проектов, как следует вести себя с пронырливыми иностранными дельцами. Из этого, по крайней мере, можно было вынести для себя определённые выводы, касающиеся устройства загадочного мира сильных.

Потом из кабинета гендиректора со скорбными и озабоченными лицами вышли начальники направлений, а шеф, хлопнув дверью, уединился со своим замом. Ира углубилась в работу, но через пять минут дверь опять распахнулась со стуком, и зам вылетел в приёмную, досылая в дверной проём окончание фразы, содержащее в себе ярко выраженную экспрессивную окраску. Ира вздрогнула. Гендиректор тут же возник на пороге, метнул взгляд вслед удаляющемуся заму, потом спокойно посмотрел на Иру и коротко буркнул:

— Презентацию распечатай мне последнюю. Прямо сейчас.

Через десять минут он уехал в управляющую компанию, и тогда вокруг Иры началось. Прибегал зам генерального с финансистом и главным бухгалтером. Они говорили в соседнем кабинете, на первый взгляд не ругаясь, но с какого-то момента Ира начала слышать каждое слово. Она поняла, что атака велась на руководителя проекта, который готовил к подписанию инвестиционный договор. Суть недовольства финансиста и главного бухгалтера заключалась в том, что договор подробно объяснял, каким образом компания должна внести оплату, но почти никак не описывал, что она за это получит. Финансист кричал, что это инвестиции в выгребную яму, а главный бухгалтер клялась, что её за это посадят. Ответ руководителя проекта Ира тоже слышала. Он говорил, что проект договора пришёл от корпоративного юриста, а условия в нём ставил лично гендиректор. Пройдя по цепочке доводов с каждой стороны около пяти раз, они снова вернулись к отсутствующему гендиректору и бесплодно разошлись.

После этого Ира попробовала сунуться к главбуху за подписанием актов, которые срочно требовал генеральный, но главбух, пребывающая в надломленном душевном состоянии после прошедшей драмы, объяснила Ире в трёх словах, что у неё масса работы и совершенно нет времени подписывать акты генерального, который не в состоянии добросовестно и не подставляя подчинённых составить условия важного договора.

Больше ничего не происходило до вечера. Одни бумаги. Они, словно промокашки, высосали из Иры под конец рабочего дня все жизненные соки, и в стоячую духоту московской улицы она вышла, ощущая вокруг себя какой-то сероватый покачивающийся туман.

По дороге Ире случайно встретились трое инженеров, тоже шедших к метро. На автомате она завязала с ними разговор — Ира даже не помнила, на какую тему, что-то там про Париж. Как только она сказала про Париж, один из инженеров вдруг сразу всполошился.

— А ты где была в Париже? — оттеснив в сторону своих менее инициативных коллег, живо поинтересовался он. — Если ты была чуть к югу от Эйфелевой башни, то должна была видеть остров Сен-Жермен, вытянувшийся вдоль Сены…

— Я не была к югу от Эйфелевой башни, я была на востоке, на северном берегу, — отрезала Ира.

— Нет на северном берегу ничего интересного, кроме Лувра, — досадливо сообщил инженер. — А вот чуть к югу, насколько мне помнится, есть небольшой самобытный квартальчик с испанской национальной кухней… Чуть дальше заведения «Шекспир и компания», которое фигурировало в фильме «Полночь в Париже». Но если ты ещё раз там будешь, непременно посети остров Сен-Жермен…

«Ну, нет, этого ещё недоставало! — возмущённо подумала Ира, искоса глянув на тарахтящего коллегу. — И почему, интересно, каждый человек в Москве так и рвётся найти что-то, что можно было бы мне разъяснить и указать?..» Она оглянулась на двоих других спутников, но они со знанием дела поотстали, безжалостно оставив её на расправу знатоку Парижа.

В метро ей удалось ускользнуть в другой вагон вместе с инженером-прочнистом. Там она выяснила, что парижский эксперт был ведущим инженером отдела компоновки. Его звали Павел, но коллеги называли его Доцент — говорили, что эта кличка пришла вместе с ним с его предыдущей работы, где он был увешан лаврами порядочного маргинала.

Это удивительно, подумала Ира, как много в этой компании людей, с виду кажущихся маргинальными. Сколько ни загоралась она ажиотажем новой разгадки очередной новой для неё книги души, всегда содержание оказывалось похоже на предыдущее. Их всех связывал один и тот же сюжет со схожей стилистикой, но разными подробностями, которые в многообразии монотонности уже теряли смысл и интересность.

У выхода из метро на неё набросился большой негр с листовками. Он старался всучить Ире какую-то бумажку с рекламой фирмы, название которой не мог произнести по-русски и заменял восторженными возгласами, означавшими, по-видимому, высокое качество продукции. Ира в ужасе шарахнулась от него в толпу таджиков.

Только закрыв за собой домашнюю дверь, она почувствовала себя спокойно. Этот кусочек Москвы был неподвластен всему остальному мегаполису с его непосильной суетой. Более того, её здесь ждал Стендаль. Вместе со Стендалем Иру терпеливо дожидались Герман Гессе, Михаил Булгаков и Френсис Фитцджеральд, а на прикроватной тумбочке ещё припрятался в ожидании своего времени суток Джером К. Джером. По ещё школьной привычке Ире никак не удавалось ограничить себя одной книгой за раз — великие и малые классики окружали её, как стародавние друзья, приходя на подмогу каждый в своё время и сообразно со своим настроением, и ни один из них не обижался на другого, если Ира на пару дней отдавала тому предпочтение.

Впрочем, чаще всего ей хватало времени и сил только на пару страниц за завтраком и ужином и пару страниц на ночь. Зачитываться, как в Новороссийске, забравшись с ногами на диван и выпивая по пять превосходных, ароматнейших чашек кофе, теперь у Иры не выходило. Правда, сейчас у неё стояла бутылка виски. Она купила её в подарок самой себе в честь успешного прохождения испытательного срока, и с тех пор бутылка стояла, помаленьку опустошаясь в меру скромных Ириных сил — помочь ей в этом деле было некому.

Поразмыслив, Ира решила, что к бутылке виски больше всего подходит Гессе. Она уединилась с немецким романистом-философом за ужином, чувствуя, как её нормальное состояние снова возвращается к ней. С Гессе и бутылкой виски, пожалуй, жить можно и в Москве. Только продолжала болеть поясница после долгого сидения за работой.

Ира сделала йогу для спины и ног. Стало легче. Вспомнила, что хотела разработать комплекс для мышц пресса — но на это уже не хватило сил. В следующий раз не надо сразу налегать на виски. Ира выключила мантру для йоги и поставила концерт Led Zeppelin.

Стояла липкая летняя жара. С восьмого этажа было видно кое-какие деревья внизу, но они, казалось, не давали никакого кислорода. Ира открыла все окна и балкон, но в квартире было всё равно душно. Стояла не та духота, что в её далёком южном городе — не природная, знойная, пропитанная морским воздухом и травой, а городская, плотная, как рисовая каша, и пропитанная автомобильными выхлопами и запахом людского пота.

Москвичам жилось довольно комфортно, если не считать этой рисовой липкости. У них было не слишком холодно и не слишком жарко. Правда, они сильно боялись ветра. Москвичи всегда простужаются от малейшего дуновения и потому обожают закрывать окна даже в духоту и выключать кондиционеры в жару. Ира не понимала, что они называют ветром — уж конечно, не то, что дует в Новороссийске зимой, когда в гололедицу вовсе невозможно идти прямо, потому что тебя то сдувает вбок, то отбрасывает назад, то с силой толкает вперёд. По утрам после таких ветров люди зачастую обнаруживали скрученные в трубочку дворовые настилы, сложенные в стопку досок собачьи будки или отсутствующие куски шифера на крышах. Но москвичи где-то умудрялись находить ветер и здесь и заботливо прятались от него. Их кожа, лишённая прохлады, от этого начинала источать неприятный запах, и наверно, поэтому в городе непрестанно стоял тяжёлый занавес сладких приторных духов.

Москвичи не любили Новороссийск за эти ветра и гололёд и запах порта. По схожим причинам они недолюбливали Петербург. Впрочем, Москву большинство из них тоже не любило. Москвичи, известные Ире, в основном любили Грецию, Таиланд и Швейцарию. Они рассуждали о них с таким хозяйски одобрительным видом, что Ира затруднялась приписать их вообще к породе людей, которых она с детства привыкла считать россиянами. Они были космополиты, работающие в российской компании, говорящие на русском языке и читавшие в школе Лермонтова и Достоевского, но довольно редко давали повод рассматривать себя как россиян. Ира назвала их просто — «москвичи».

Однако удивительно, как люди, перемешанные в этом одном несуразном котле, превращаются в самих себя самобытных, как только закрываются у себя дома. Где ни перед кем не нужно играть. Где не нужно терпеть многоликий взгляд общественности. Быть может, это только у неё по неопытности и неприспособленности к жизни в больших трудных городах возникает недоумение по поводу того, откуда это берётся? Она до сих пор чувствовала себя несоизмеримо слабой и бестолковой по сравнению со своими коллегами, прожившими в столице хотя бы пять лет. Но здесь, в своей крепости, Ира не испытывала потребности ни в чём — разве что в разговорах с далёкими друзьями. У неё играла музыка, стоял пряный бокал односолодового виски и лежало пять непрочитанных книг. Ей было спокойно ровно настолько, насколько может быть спокойно в перерыв посреди шторма, когда есть время несколько раз вдохнуть и выдохнуть и привести свои мысли и руки в порядок. Когда наступает штиль, тогда, конечно, самое время задуматься о прохудившихся парусах и многочисленных течах в потёртых бортах, а то и даже о курсе. Но в такие вечерние часы есть время только на пару вдохов и выдохов, и хорошо уже оттого, что это её личный корабль — со всеми потёртыми бортами и истрёпанной парусиной, и никто не вторгнется здесь в её собственный морской простор…

В этот момент, словно в ответ на её мысли, в соседнюю стенку истерично и подчёркнуто громко загромыхал перфоратор, грубо заглушив сладострастный вокал Роберта Планта.