Третья вода

Олег Лемашов

Третья вода

— Всё, дальше проехать не могу, извините, — сказал таксист, пожилой грузный мужчина с зарождающейся проплешиной на макушке. — Дороги нет совсем. А пешком тут недалёко, километра два, может, три. Если через лес, напрямки, и того короче будет. Я-то знаю, уже возил людей сюда.

— Да? — Дмитрий удивлённо вскинул брови.

— Да. Вы ведь к деду Петру? — спросил таксист и тут же сам ответил. — А к кому же ещё? Тут больше не к кому. Он последний из знатков. Их раньше немало было в наших краях. Нынче поумирали все, только дед Петро остался, последний.

— Как вы говорите, знатки?

— Знающие люди, значит. Так их называют. Знатки…

Рассчитавшись с таксистом, Дмитрий выбрался из салона старенького, скрипевшего всеми своими стальными рёбрами седана. Дороги и впрямь не было, ямы да колдобины, да ещё и заполненные грязной водой, видимо, ночью, здесь прошёл дождь.

С самого начала затея насчёт знахаря казалась Дмитрию бредовой, глядя на разворачивающееся такси, он испытал искушение плюнуть на всё и уехать обратно, пока есть возможность, но сдержался, потому что Люся искренне, с отчаяньем верила, что это шанс для их сына. Он обещал ей, что съездит к этому знахарю или экстрасенсу, или как его там. Проводив взглядом уезжающую машину, Дмитрий развернулся и пошёл по разбитой дороге в направлении, указанном водителем.

«Да тут и пешком-то пройти непросто», — подумал Дмитрий. Закинув сумку с вещами на плечо, он посмотрел на часы — девять утра.

Шагать вдоль разбитой колеи было приятно, хотя и не всегда удобно. После целой ночи в поезде, затем почти трёх часов в рейсовом автобусе до районного центра и, наконец, часа езды по трясучим просёлочным дорогам в такси, ноги сами просились пройтись по земле. Пока он шёл, поднявшееся довольно высоко солнце стало припекать. Дмитрий снял пиджак и закинул его на спину вместе с сумкой. По правую руку от дороги простиралось огромное непаханое поле, на котором ветер гонял зелёные волны из разнотравья. А слева вздымались ровные стволы густого соснового леса. Дорога, словно граница, разделяла эти два огромные противолежащие пространства.

Довольно быстро Дмитрий почувствовал усталость: когда тебе перевалило за пятьдесят, длительные прогулки по разбитой грунтовой дороге, к тому же местами скользкой из-за размокшей глины, уже не даются легко и непринуждённо.

К счастью, идти оказалось действительно не очень далеко, вскоре за поворотом лес оборвался и в низине показались дома небольшой деревеньки. Дмитрий остановился и оглядел открывшуюся ему панораму. Поселение вытянулось вдоль единственной улицы убогими и немногочисленными домишками. Покосившиеся деревянные избушки, почерневшие от времени стены и покрытые мхом крыши, телега без колеса у бревенчатого сарая, колодец, важно вышагивающие вдоль дороги гуси. Чуть далее за крайними домами виднелась река или озерцо. Ни машин, ни спутниковых тарелок, не было даже асфальта. Всё выглядело так, как могло быть и сто лет назад. Будто музей под открытым небом или декорации к историческому фильму.

Деревушка называлась Вежды. Где-то здесь живёт целитель, о котором Люся узнала от своей тётушки, а та — от каких-то знакомых. Восторженные отклики тётушкиных знакомых вселили в супругу надежду на выздоровление сына. Сам Дмитрий никаких иллюзий не питал. В памяти свежо было воспоминание о визите к одной такой деревенской целительнице, бойко собиравшей деньги с посетителей, в пропахшей кошачьей мочой избушке, примыкавшей к внушительному особняку.

Улица пустовала, и спросить где живёт дед Петро было не у кого. Дмитрий вздохнул и пошёл наугад. Вскоре ему повстречалась пожилая, неулыбчивая женщина, которая и указала дорогу.

Дом Петра Никодимовича оказался на противоположном конце деревни, у реки. Подойдя к воротам, Дмитрий увидел во дворе людей: несколько женщин и мальчик-подросток сидели на лавочках вдоль забора и ждали, когда их пригласят в дом. Оказалось, к целителю очередь.

Справившись, кто последний, Дмитрий развалился на лавке, откинувшись спиной на дощатый забор, и с наслаждением вытянул уставшие ноги. Старый огромный тополь укрывал лавки и сидящих людей прохладной тенью. Деловито жужжали пролетающие иногда пчёлы, а во дворе вышагивали куры, старательно выискивая что-то в пыли. Старый пёс дремал в тени яблони, положив крупную голову между лап на землю. Дмитрий не заметил, как задремал.

Он вновь очутился на просёлочной дороге, по которой пришёл сюда. Только теперь не надо было никуда идти, поскольку он знал, что ему надо быть здесь. В этом месте шёл дождь. Слепой дождь, при ярко сияющем солнце. Дмитрий с удивлением посмотрел на небо и увидел, что там вообще нет облаков, ни одной тучки! «Откуда же дождь?» — подумал он.

Но было ещё что-то очень странное в этом дожде, Дмитрий не сразу понял, что именно, пока не увидел, как сверкающие капли воды, такие красивые, словно маленькие хрустальные камешки, медленно поднимаются в небо. Отделяясь от луж, от зелёной травы, дождинки искрясь на солнце, взлетали вертикально вверх. Дмитрий улыбнулся и протянул руку ладонью вниз, и тотчас несколько капель упёрлись в неё и стали кататься, пытаясь найти выход, обтечь эту внезапно возникшую преграду на пути к небу.

«Вот ведь, — подумал Дмитрий, — такие маленькие, лёгонькие, а не удержишь, только на время можно задержать, а потом они всё равно улетят, как ни старайся».

Он перевернул ладонь, капли тотчас оторвались и, переливаясь разноцветными искорками, стали подниматься ввысь. Дмитрий проводил их взглядом, ощутив досаду, будто с ними улетает понимание чего-то важного. Чего-то, что он уже почти понял, но вот не успел, а капли улетали всё дальше…

Оглянувшись, он увидел в шагах пятидесяти от себя женщину, в свободной белой накидке, сидящую прямо на траве. Он не мог видеть её лица, поскольку женщина сидела спиной к нему, но сразу понял кто это. Он пошёл к ней, сперва несмело и не отрывая глаз — боясь, что сморгнёт, спугнёт этот прекрасный мираж. Затем смелее прибавил шаг, потом ещё и, наконец, перешёл на бег. Опустившись возле неё на траву, задыхающийся, разгорячённый бегом, как в детстве, он широко открытыми восторженными глазами заглянул ей в лицо: «Мама!»

Она улыбнулась ему в ответ, и было столько счастья и радости в её улыбке, в её смеющихся глазах, она словно светилась изнутри. Это сияние пролилось на него и сквозь него. Дмитрий с робкой улыбкой рассматривал маму, вглядывался в её облик. Она была такая молодая и красивая, на ней не было ни малейшего следа той изнурительной страшной болезни, которая забрала её много лет назад. Вспомнив о том, что мама умерла, он перестал улыбаться.

«Мам?» — позвал он.

Мама протянула руку и погладила его по голове, как когда-то давно в детстве. Пригладила непослушные вихры, теперь уже с пробивающейся сединой, но всё такие же упрямые. «Всё будет хорошо, сынок!»

Дмитрий проснулся и обвёл глазами двор. Вокруг всё так же неспешно копошились куры и жужжали пчёлы. Проведя рукой по лицу, он понял, что плакал во сне.

Из дома целителя вышли мальчик-подросток под руку с пожилой женщиной и направились к воротам. Дмитрий оглянулся: кроме него во дворе больше никого не было.

«Выходит, моя очередь», — подумал Дмитрий и поднялся с лавки.

Войдя в дом, Дмитрий оказался в полумраке, единственное в комнате окошко давало мало света, освещая только средину помещения, оставляя всё прочее пространство зыбким теням. Дмитрий ожидал увидеть во множестве образа и иконы, но ничего этого не было. Обычное убранство, простое, даже скромное. Большой стол у окна, стулья, старый диван у стены, над которым висела потемневшая от времени картина с морским пейзажем. В углу стоял огромный, кованый сундук, по всей видимости, старинный.

Дед Петро сидел за столом, положив на него руки; он встретил вошедшего прямым и открытым взглядом. Густая, но недлинная борода скрывала возраст, ему могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Ясные, улыбчивые глаза, крепкие руки, знающие мужицкую работу, прямая осанка и добротный, могутный стан — весь облик деревенского знахаря источал спокойствие и уверенность скалы.

— Здравствуйте, Петр Никодимович, — Дмитрий оглядел знахаря: рубаха, брюки — всё обычное. Одежда мятая, неглаженая, но чистая. Никаких амулетов, камений и прочей шарлатанской атрибутики. Даже нательного крестика не видать, если и есть, то не на показ.

— И тебе не хворать, — отозвался старик, и указал на стул за столом напротив себя, — садись вон.

— Да, спасибо.

Дмитрий сел и замялся, не зная с чего начать. Старик пристукнул ладонью по столу:

— А может, чайку, дружок, попьём? А то умаялся я что-то. Людей сегодня много было, да и ты с дороги, видно, притомился. А за чаем и разговор потечёт.

— Я бы не отказался.

— Ну, вот и славно. Чай у меня целебный, с травками разными, тебе на пользу будет, мысли в порядок придут.

Дед Петро вышел куда-то и через минут пять вернулся с двумя большими кружками, над которыми поднимался ароматный парок. Может, возникшая пауза и доверительная атмосфера чаепития возымели действие, а может, и впрямь чудный густой напиток обладал удивительной силой, но смятение Дмитрия улеглось, будто отложил в сторону тёмный камушек с души. Даже дышать стало легче.

И Дмитрий рассказал свою историю. Старик слушал внимательно, изредка перебивая рассказ уточняющими вопросами. Один раз он остановил Дмитрия, сходил за чаем и, вернувшись с вновь наполненными кружками, велел продолжать. В полумраке комнаты, наполненной ароматом чая из неведомых трав, с пляшущими по углам тенями, рассказывать то, во что сам не очень-то веришь, было легче. Слова лились неспешным ручейком, просочившимся сквозь плотину внутренних сомнений, и по мере того, как продолжалась эта исповедь, Дмитрий чувствовал, как пустеет то место в душе, где поселилось и укоренилось горе.

Когда Дмитрий закончил рассказ, старик долго молчал, с полуприкрытыми глазами, словно прислушиваясь к чему-то, слышимому только ему одному. Дмитрий молчал тоже, прихлёбывая остывающий чай.

И всё же Дмитрий заговорил первый, стронув повисшую тишину:

— Знаете, честно говоря, я ведь не верю во всё это. Рассказываю как будто про кого-то другого. Иногда мне кажется, что я это надумал себе сам, что всё это просто привиделось. Я даже ехать сюда не хотел.

— Да, да, — старик кивнул, будто и не ожидая другого ответа, но тут же вскинул на Дмитрия взгляд из-под кустистых бровей:

— А ведь приехал сюда. Зачем, коли не веришь?

Дмитрий не ответил, лишь пожал плечами.

Старик смёл ладонью какие-то крошки со стола.

— Эх, дружок, ко мне ведь только такие и приходят. Когда уже все средства исчерпаны и надежды почти нет. Когда осталось уповать только на чудо. Да вот только чудес без веры-то не бывает, нет. Чудеса требуют усилий. Для одних воскрешение Христа — чудо, а для других — просто сказка, которой тешатся набожные старушки. Один в каждой растущей травинке видит чудесную волю божью, а другому любое чудо сотвори, он ему всё одно какое-нибудь удобное объяснение найдёт. Каждый волен сам выбирать. Вот и получается, что чудо зависит от нашего выбора, от наших усилий. Хотим ли мы, допускаем ли, что оно возможно в этом мире — чудо? Верим ли мы?

Старик поднялся со стула и, дойдя мелкими шагами до собачьей миски у порога, высыпал туда собранные со стола крошки. Потом вернулся, сел, посмотрел Дмитрию в глаза долгим испытывающим взглядом и сказал:

— Так что, сынок, чудеса требуют усилий. Иной раз думаешь: откуда силища такая у человека — захотел, и вот они существуют, боги и чудеса. А не захотел — вроде, как и нет их. И ведь действительно нет их, в его жизни…

Помолчав, старик добавил:

— Только вот зло на земле существует независимо от того, верим мы в него или нет. Вера… это больше нам надо… Зло в нашей вере не нуждается. Ладно, сейчас ещё чаю принесу.

Дмитрий неспешно пил густой тёмный чай, тянул по чуть-чуть, смакуя терпкий травяной напиток. Старик сидел молча, устремив невидящий взор куда-то далеко за пределы комнаты и вообще явленного мира. Дмитрий терпеливо ждал, когда он заговорит. Свет потускнел в окошке, или в глазах потемнело, только очертания предметов поплыли, стали нечёткими, колеблющимися, зыбкие тени по углам зашевелились. Доносившиеся с улицы звуки дня стихли, квохтанье кур во дворе, ленивый лай собак — всё это исчезло. Казалось, время тоже остановилось в ожидании. И когда тишина стала уже совсем давящей, а расползающиеся из углов тени уже грозили затопить всё вокруг, знахарь тихо вздохнул и заговорил. Голос его был слаб и прерывист, словно старик не мог отдышаться после тяжёлой ноши. Он рассказал, что может помочь, знает, как. Что придётся принять непростое решение.

И ещё он рассказал то, о чём Дмитрий утаил, но не оттого, что желал скрыть, а потому, что память сама затолкала эти воспоминания в самые дальние и тёмные закоулки. И образы прошлого хлынули, стронутые словами старого знатка, словно мутная застоявшаяся вода сквозь брешь в плотине.

***

Димка был выхвачен из сна разъярённым отцом, который стоял над ним, изрыгая ругань и размахивая увесистой платяной штангой. Той самой, на которую вешались плечики в мамином шкафу. Оказалось, что Димка уснул перед телевизором, пока отец ходил с друзьями за водкой, а ключей они не взяли, захлопнули дверь, зная, что он дома. Стучали потом чуть не час, разбудили всех соседей по площадке, в итоге разбили окно на кухне и так влезли, благо квартира на первом этаже.

— Ты что? — кричал отец, — ты специально меня позоришь перед друзьями! Перед всеми соседями! Не пускаешь в собственный дом!

Димка успел сжаться в комочек, подтянув ноги, по ним и пришёлся первый удар. Звук рассекаемого воздуха, глухой стук и резкая боль. В полумраке комнаты, разрываемом бликами от экрана телевизора, мелькало искаженное яростью лицо отца. Он успел ударить ещё пару раз, пока с кухни на крики не прибежал Дёма и не вырвал палку. Димка не знал настоящего имени папиного друга, его только так все и звали — Дёма. Дёма был добрый, даже само его прозвище звучало как-то ласково. Из всех папиных друзей Дёма нравился Димке больше всех, потому что всегда находил для Димки доброе слово или мог потрепать его по-свойски за волосы, и даже дал ему как-то вкусную конфету. Вот и сейчас заступился за Димку, загородил собой от разъярённого отца.

— Да ты что, с ума сошёл? Ну, уснул пацан, так час ночи уже, он же не нарочно, зачем ты его лупишь?

— Уйди, — рычал отец, — Счас я его научу уважать…

— Не дури, Серый, оставь мальца.

Дёма вытолкал отца на кухню, где сидели ещё двое папиных приятелей, и больше Димку никто не беспокоил. Гул голосов с кухни Димка слышал ещё долго, тихонько всхлипывая и прижимая ладошками ноги там, где по ним прошлась палка. Димка понял, что очень виноват и сильно всех подвёл, раз папа так разозлился. Он, конечно же, не должен был, не имел права заснуть и не открыть дверь. И раз он так виноват, мама наверняка тоже будет его ругать, когда вернётся с рейса. Только мама приедет ещё не скоро, она работает проводницей на большом, красивом поезде и ездит на нём по всей стране, очень далеко. «Скорей бы мама вернулась, — думал Димка, — пусть даже она будет сердиться». Потом он уснул.

Утром отец был хмурый, почти не разговаривал и на Димку совсем не глядел. В квартире они были одни, папиных друзей, когда Димка проснулся, уже не было. Димка встал с диванчика, на котором спал — как был, в одежде, и обнаружил, что может ходить только сильно хромая. Но не это его беспокоило, а то, что отец старался на него не смотреть, из чего Димка понял, что его не простили. Своим детским умом Димка не понимал, что отцу стыдно после вчерашнего, и именно поэтому он хмурился и отводил взгляд.

На кухне ветерок из разбитого окна шевелил занавески, с улицы тянуло утренней свежестью и было довольно прохладно. Димка быстро доел остатки жареной картошки, прямо со сковородки, попил воды из крана и поковылял к себе в комнату.

Потом вспомнил, что давно не поливал цветы в зале, а мама очень об этом просила, уезжая в рейс, и вернулся на кухню. Долго оглядывался, пытаясь сообразить, во что бы набрать воды. На столе и в раковине было полно грязных тарелок, но это совсем не годилось. Были ещё чашки, но они мелкие, пепельница полная окурков — к ней даже не хотелось прикасаться. Наконец взгляд наткнулся на пустую трёхлитровую банку. Димка решил, что это вполне подойдёт, хватит на все цветы и ещё останется. Налил воды наполовину и поковылял в зал, где отец, лёжа на диване, смотрел телевизор.

Цветы стояли на подоконнике, за шторами, в красивых разноцветных горшках. По правде говоря, растения в горшках на цветы вовсе не были похожи, обычные зелёные кустики с листьями, но мама почему-то называла их цветами. Видимо, невезение Димкино продолжалось: пытаясь отодвинуть штору одной рукой, он выронил банку. Банка разбилась вдребезги, разметав по полу воду и осколки разного размера.

Димка замер с широко раскрытыми глазами, поняв, что опять всё испортил. Втянув голову в плечи, он затрясся, заплакал и тонким голосом запричитал:

— Я не виноват! Я просто… Я…

— Ладно, ладно, успокойся, — сказал отец, хмурясь и по-прежнему отводя взгляд в сторону, — ничего страшного. Ну-ка, отойди, а то порежешься.

Отец аккуратно выбрал все осколки, собрал воду тряпкой, после чего сам полил злосчастные цветы. Потом прибрал немного на кухне, помыл посуду, пожарил Димке яичницу и ушёл на весь день.

Димка остался дома один, но к этому он привык. Поскольку ноги сильно болели, гулять он не пошёл, а уютно свернулся на диване и смотрел телевизор. Иногда он, неуклюже ковыляя, подходил к разбитому окну и подолгу смотрел на спешащих по своим делам людей, на лениво плывущие облака, на залитую теплом щедрого летнего солнца пыльную дорогу, исчезавшую за углом дома напротив. Под окном росли ветвистые кусты сирени, надёжно укрывая собой Димку от случайных взглядов прохожих, оставляя ему только небольшой проём для обзора. Никому из идущих снаружи не было видно детское личико в обрамлении осколков оконного стекла.

Вечером отец пришёл совсем в другом расположении духа, он был весел и добродушен. Потягивая вино из большой тёмно-зелёной бутылки, он приготовил Димке ужин — макароны по-флотски, и рассказывал смешные истории из своей молодости. Димке, конечно же, не нравилось, если папа приходил выпивший, но когда у отца случалось такое беззаботное настроение, тогда с ним становилось по-настоящему интересно и даже как-то по-праздничному. И не страшно.

Они поужинали и сели смотреть телевизор. Показывали передачу о морских обитателях Крайнего Севера. Папа развалился в кресле и, прикладываясь время от времени к бутылке, смешно комментировал происходящее на экране: нелепо барахтающихся на льду тюленей и дельфина-единорога с дурацким названием нарвал. Куда-то отступили страхи и обида за побои палкой, это ведь было ночью, и тогда Димка был сам виноват, а сейчас папа снова добрый и весёлый. Димка даже иногда смеялся, ему было хорошо, только синяки на ногах довольно сильно болели, но это только при ходьбе, а если сидеть или лежать, так почти ничего.

Однако умиротворение продолжалось не долго. По мере того, как отец прикладывался к бутылке, речь его становилась всё более и более бессвязной. Взгляд стекленел, движения становились всё медленней и неуверенней. Папа забывал, о чём говорил, сбивался или вообще замолкал, подолгу уставившись в одну точку. Иногда он начинал говорить совершенно не понятно о чём, будто продолжая давно прерванную беседу, с кем-то, видимым только ему одному.

Это превращение и быстрота, с которой оно происходило, сбивали Димку с толка. Он, конечно, понимал, что поведение отца меняется из-за того, что он пьёт из этой своей бутылки, но всё равно это происходило как-то слишком быстро и оттого пугающе. Дёма, например, когда выпивал, ничуть не менялся, оставался таким же весёлым и улыбчивым, только говорить начинал громче. И другие папины друзья, иногда приходившие к ним домой, и с которыми он обычно сидел на кухне, они тоже не менялись так разительно.

Эту метаморфозу Димка наблюдал уже не один раз, но всё равно никак не мог привыкнуть к ней. Словно злая колдовская воля подавляла и гасила в отце что-то, отбирала его силы, обесцвечивала взгляд. Папа уже не мог сидеть прямо, его пошатывало даже в кресле, заваливая то набок, то вперёд. Он становился всё более беспомощным, его руки бессильно свисали с подлокотников кресла, а взгляд бессмысленно блуждал по комнате, не цепляясь ни за что.

Передачу дальше смотреть было не интересно, Димка хотел уже поискать на других каналах мультики и даже привстал, чтобы подойти к телевизору. В этот момент папина рука разжалась, и бутылка с громким стуком упала на пол. Димка вздрогнул от этого резкого звука, отец проводил взглядом неспешно покатившуюся бутылку, не выражая при этом никаких эмоций, словно это всё его не касалось, а происходило где-то в телевизоре у морских животных Крайнего Севера. Отец подался вперёд, опершись локтями на колени, отчего его поза стала ещё более неустойчивой. Бессмысленный, блуждающий взгляд остановился на мальчугане.

Димка уже видел этот взгляд, пустой и ничего не выражающий — как у куклы. Словно папы и нет вовсе, а вместо него непонятное существо сидит сейчас в кресле, покачиваясь как пугало на ветру. Но самое страшное было то, что его взгляд не был совсем уж безжизненным. Нет! Там, за этой пустотой, всё же что-то было! Или даже кто-то. Из глубины папиных глаз, как будто сквозь мутные линзы, за Димкой затаённо и злобно следил кто-то посторонний, чужой и торжествующий!

— Папа… — робко позвал Димка, — папа, ты меня слышишь?

Но папа молчал и продолжал, не мигая, смотреть на Димку.

— Пап…

«Он мой!» — прозвучал в полумраке комнаты негромкий, но отчётливо слышный голос.

Димка похолодел и почувствовал, как зашевелились волосы на затылке! Это сказал точно не папа, его губы совсем не шевелились. Димка оглянулся на телевизор, там начался какой-то фильм, на экране беседовали двое пожилых мужчин во фраках.

«Это в кино, это всё телевизор», — успокаивал себя Димка, не замечая, что его бьёт мелкой дрожью.

Настороженный, словно зверёк, готовый убежать в любое мгновение, Димка напряжённо всматривался в глаза отца, стараясь понять, что же такое он увидел. И не мог разглядеть и осознать. В какой-то момент Димка испытал внезапно нахлынувшее чувство жалости к папе, тот сидел беспомощный и безвольный что-либо изменить. Как будто кто-то хитрый и безжалостный навсегда завладел им и держал в своей власти. Отец ведь хороший на самом деле и очень добрый, и сильный, и знает так много смешных историй. Димке стало ужасно жалко себя тоже. Он остро ощутил, что совсем один в квартире, потому что мама далеко, её здесь нет и папы, похоже, тоже… А на его месте сидит кто-то другой, и это совсем не то, что должно быть на самом деле… В уголках глаз предательски защипало, и по щеке покатилась слеза.

И тогда Димка, осторожно передвигая избитые ноги, приблизился к папе, протянул к нему руки и тихонько позвал:

— Папа…

Какое-то мгновение ничего не менялось, отец продолжал молча смотреть на Димку невидящим взглядом, а затем в его глазах, из самой глубины, стал разгораться мрачный огонь. Может, тому причиной были отсветы от экрана телевизора, а, может, что-то ещё, о чём думать совершенно не хотелось. А потом всё тот же голос, клокоча от ярости, закричал, звуча сразу отовсюду: «Он мой!»

Не чувствуя боли в перебитых ногах и не слыша собственного крика, Димка бежал в свою комнату и забился под кровать, где и пробыл безвылазно до самого утра.

Утром отец был привычно хмур и неразговорчив. К приезду мамы он вставил стекло на кухне, перемыл гору посуды и навёл в квартире порядок. Когда мама, наконец, вернулась, Димка ничего ей не рассказал. Хотя она пытливо и недоверчиво заглядывала ему в глаза, он всё равно уверял, что в её отсутствие всё было хорошо. Почему, он и сам не знал. Может потому, что считал себя виноватым из-за разбитого окна, а вернее всего, он просто очень хотел, чтобы и в самом деле всё было хорошо.

***

Кивнув охраннику на выходе, Дмитрий ускоренным шагом, почти бегом, выпорхнул из офиса адвокатской конторы к машине, перепрыгивая чёрные зеркала луж. Опавшая за день под мелким моросящим дождём листва налипла яркими жёлтыми пятнами на лобовом стекле и на капоте, словно пытаясь замаскировать, слить серебристый «Линкольн» с окружающим осенним пейзажем. Он торопливо очистил от листьев машину, пока она прогревалась, и прыгнул в салон. Выезжая с парковки, Дмитрий одной рукой выкручивал руль, а другой судорожно шарил в кармане пиджака, выискивая смартфон. Он терпеть не мог разговаривать за рулём, но времени, как всегда, не хватало. До того, как наступит час пик и все дороги замрут в автомобильных пробках, оставались считанные минуты. Нащупав телефон и, постоянно перескакивая взглядом с экрана на дорогу, набрал номер жены.

— Привет, — послышался её звонкий голос, — ты уже едешь?

— Алло, привет! Люсь, мне нужно на точку заскочить, Лариса Михайловна звонила, у неё внук заболел, подменить нужно.

— Опять? Да ты и так постоянно на этой точке пропадаешь, — в голосе жены зазвучали расстроенные нотки, — я тебя уже совсем не вижу.

— Милая, ну чего ты… Ничего я не пропадаю, вот эту неделю в первый раз туда еду, ты же знаешь. И к тому же я не надолго, всего пару часов на телефоне подежурить, максимум.

— Запомни, ты обещал пару часов.

— Это не считая дороги, — попытался поторговаться Дмитрий.

— Нет уж, пару часов на всё про всё, — отчеканила ледяным тоном супруга и положила трубку.

Дмитрий поморщился, не отрывая взгляда от дороги, сунул смартфон в нагрудный карман. Положа руку на сердце, Люся была права, конечно, он и в самом деле много времени проводил «на точке». Межрегиональная благотворительная общественная организация «Точка опоры». Это название они придумали вместе с Колей Востриковым три года назад. Когда Николай обратился к нему за помощью в оформлении документов для открытия общественной организации — с целью оказания помощи зависимым от алкоголя и их семьям, Дмитрий и не предполагал, что постепенно втянется в эту деятельность старого друга, которого всегда считал наивным романтиком-идеалистом.