Финляндия. Творимый ландшафт

Ингеборг была дочерью датчанина и шведки. Ее семья со стороны отца связана с военной аристократией. Родственник Ингеборг Эрик Аксельсон Тотт, как уже было сказано, управлял Турку, Выборгским замком и Олавинлинной. В 1457 году под его руководством в Турку был избран королем Кальмарской унии Кристиан Ольденбургский вместо первого благодетеля и покровителя Тотта Карла Кнутсона Бонде. Через десять лет отношения с Кристианом Ольденбургским стали напряженными, и Тотты перешли к нему в оппозицию, лишившись своих датских имений, которые были реквизированы в казну. В Швеции снова стали поддерживать Карла Кнутсона Бонде и вернули его на трон, а после его смерти в 1470-м регентом избран был племянник Бонде и родственник Тоттов Стен Стуре, который вместе с ними объединился со своими старыми противниками из семей Васа и Оксеншерна и начал борьбу за независимость Швеции.

Надо сказать, что кураж и авантюризм в семье Тотт, которые контролировали, кроме Финляндии, еще остров Готланд и Нючепинг, проявлялись по-разному. Одна из родственниц Ингеборг Тотт – богатейшая помещица Брита Тотт была дважды судима за подделку печатей и шпионаж в пользу датчан (кстати, наказанием за последнее преступление для нее избрали финансирование росписи церкви в Сёдерманланде). А родной брат Эрика Тотта Ивар был не только крупным землевладельцем, но и адмиралом пиратской флотилии из семи кораблей. Так он зарабатывал на строительство собственных замков. Один из этих замков – Стегеборг – Стен Стуре был вынужден штурмовать три месяца, чтобы обезопасить судоходство и навести порядок, другой замок – Расеборг – осаждал с этой же целью рыцарь Кнут Поссе, знаменитый комендант Выборга, Хяме и Кастельхольма[11].

Выйдя замуж за Стена Стуре, противника Кальмарской унии, Ингеборг всецело подчинила свою жизнь интересам Швеции. В отличие от Бриты она выполняла шпионские поручения мужа во время войны с Данией, где ее владения были конфискованы короной. Более двадцати лет она фактически управляла Швецией и Финляндией. Вместе супруги участвовали в создании университета в Упсале в 1477-м, финансировали библиотеки и переводы книг. Родственники Стена Стуре постарались скрыть от Ингеборг известие о его внезапной смерти (он скончался вдали от Стокгольма в 1503 году), так как боялись, что она может узурпировать власть. Ингеборг Тотт получила замок Хямеенлинну в качестве компенсации за свой замок в Стокгольме, то есть была отправлена в провинцию в почетную ссылку. Однако многим она казалась все еще опасной, ведь, как хозяйка замка Хяме, она командовала гарнизоном и исполняла функции судьи для всей центральной области герцогства. Ингеборг, к тому моменту уже пожилая дама шестидесяти пяти лет, бесстрашно закрыла ворота перед присланным ей на смену новым кастеляном и с небольшим гарнизоном защищала замок, пока новая власть не сдалась ее упорству. После ее смерти власть в замке перешла к ее племяннику Оке Ёрансону Тотту, которого в 1520-м казнили захватившие замок датчане.

Об этих драматических событиях, волновавших не только округу, но и всю Скандинавию, особо и не догадаешься, глядя на своды хаттульской церкви, расписанной, вероятно, по заказу племянника Ингеборг и его жены Марты Бенссдоттер Улвин. Разве что Голгофа на северной стене или Христос на южной, втыкающий один из семи клинков в сердце Богоматери, напоминают о страстях земной жизни и священной истории. Но в целом здесь все на редкость не кровожадно – пасть ада, забитая, как вагон метро в часы пик, и та, кажется, выпускает грешников обратно под ноги Христу и двум ласковым святым девам. Сад небесный для художников Хаттулы был главным символом, и даже события отнюдь не пасторального свойства, как, например, явление Моисею Бога в виде неопалимой купины – огненного куста, они представили как сцену в саду.

Думаю, что именно эта садовая благоуханность церкви в Хаттуле (а храм Святого Лаврентия в Лохье, хоть и более грубоватый по рисунку, по колориту такой же цветущий, весь золотой, словно бы солнце в нем незакатно сияет) навела Рериха на мысль поддержать идею Нервандера о том, что росписи Хаттулы и Лохьи сделаны монахинями. Объективным основанием для такого умозаключения является сюжетная и иконографическая близость фрагментов обеих росписей (есть несколько почти совпадающих по композиционному решению сцен: покров Богоматери, игра грешников в кости, создание Евы), а также изображения святых Биргитты и Екатерины в Лохье. Это, впрочем, ничего не доказывает, ведь артели могли использовать одни и те же образцы (резные деревянные или гравированные календари, псалтыри, часословы, гравюры и даже карты, как игральные, так и географические). Святая Биргитта была сверхпопулярна: она изображена даже на кенотафе святого Генриха. Могущественный епископ Магнус II Таваст хотел окончить свои дни простым монахом ее монастыря в Наантали. (Речь шла, конечно, не о затворничестве, а о спокойной старости в достойном кругу: монастырь в Наантали был напрямую связан с главным биргиттинским монастырем в Вадстене, где среди шестидесяти монахинь было много шведских аристократок, а также жили тринадцать монахов из Ватикана.)

Но в целом росписи по манере явно отличаются друг от друга: храм в Лохье расписан людьми с «хозяйственной ориентацией», а в Хаттуле – с «гламурной». В Хаттуле мы видим иллюстрированную энциклопедию средневековой моды. Здесь, например, в сцене нахождения Святого Креста святой Еленой не повторяются у самой святой, ее спутниц и слуг ни головные уборы, ни фасоны башмаков, тогда как в Лохье все одеты одинаково, и художника интересует лишь цвет платья, чтобы строить композицию и вносить в нее разнообразие. Кто точно расписывал Лохью, можно только гадать; известно лишь, что она была построена к 1480 году и ее росписи датируются тоже приблизительно – по гербу епископа Арвида Курки (1510–1522).

И наконец, в Наантали, как и в головном монастыре Святой Биргитты в шведской Вадстене, бок о бок жили и монашки и монахи, так что художниками могли бы тут являться и мужчины. Да и на своде церкви Святого Креста есть сюжет: Дева Мария спасает художника, которого дьявол пытается столкнуть с лестницы. Однако в традиции закрепилась смелая мысль о живописи монахинь, и сопротивляться ей не хочется.

Тут я сделаю одно пространное историческое отступление. Вслед за названиями «Хаттула» и «Лохья» всегда ко мне приплывает «Под сенью девушек в цвету». Пруст начал писать своих «европеянок нежных» как раз тогда, когда Рерих путешествовал по финским храмам. Финская ривьера была курортом Петербурга. С пароходов и яхт, с поездов, которых было в десятки раз больше, чем теперь, в Иматре, Териоках, Хельсинки, Пюхтяя, Ловисе, Наантали, на Ханко высаживались прекрасные создания в легких летних платьях и чудных огромных шляпах, их русалочьим смехом полны были новые супермодные аттракционы – пляжи, пансионы, купе скорых поездов, каюты морских лайнеров, рестораны (тогда ведь написано «здесь ресторан, как храмы, светел / И храм открыт, как ресторан»). Земной рай, отравленный соблазнами, цвел свои последние годы перед Первой мировой.

Чтобы ощутить аромат этого цветения-гниения жизни эпохи модерна – нашей северной «Смерти в Венеции» – при советской власти любили прогуляться по заливу от Репино через Комарово до Зеленогорска. Эта мнемоническая прогулка вдоль некогда роскошных пансионов и дач, принадлежавших бенефициарам российской промышленной революции, занимала часа полтора: дышишь воздухом с моря и размышляешь на тему Vanitas, озирая детские сады в югендстиле и их обитателей в панамках-сыроежках, цветных трусах и одинаковых белых майках. На одной такой даче с верандами в Комарово жили еще старые большевики. В погожие дни выходили они на полянки в Горелый лес со своими складными стульями обсуждать Циммервальдскую левую. В 1990-е, когда остатки патерналистского государства рухнули, вместе с ними обрушились и резные дачи либерти: их захватили бомжи и спалили сезона за два.

Теперь за воспоминаниями о 1900-х надо ехать дальше, в Ловису, на Ханко, в Наантали или хоть в Савонлинну, где из окон великолепного пансиона 1915 года, построенного для любителей оперы, которые ежились от промозглого сквозняка в крепости-руине на первых фестивалях, открывается вид на бухту, острова и замок с его впечатляющими выносными сортирами на самых верхах башен над гранитной голой скалой. А ближе всего пансионы прекрасной Ловисы, стоящие на первой линии, тогда как на второй, изображенной Добужинским, дремлют себе домики-сараи времен Фридрихсгамского мира.

Сама жизнь тех лет словно бы замерла в Наантали. Здесь можно остановиться в ампирном пансионе-особняке и посещать шведский стол в ресторане на пристани, прямо под стеной биргиттинской церкви, в котором, как у нас когда-то в ресторане Витебского вокзала, все, кроме меню, аутентично эпохе историзма и модерна. Ресторан в Наантали открыт круглый год: это не заведение для одних только туристов, но место, куда приходят местные жители, молодые матери с колясками или пожилые господа, у которых в отпуску кухарки, и прифрантившиеся старые дамы любят сюда заглянуть, чтобы посидеть, поговорить, съесть разных копченых-соленых лососей-селедок-ряпушек, моченых свеклы, яблок и брусники, чечевичного супу, всевозможных жарких, пива выпить разного, или какого угодно вина, или опять-таки кофе с фисташковыми шведскими булочками. Сидят все в огромном зале с эстрадой, украшенном по сезону ветками ели или дуба и цветами, смотрят на яхты в гавани или в панель жидкокристаллическую.

Но самое сильное впечатление производит променад в Ханко, огибающий бухты и тянущийся вдоль пляжа мимо отлично отреставрированных отелей заката Российской империи, прямо-таки для гостей яхты «Штандарт». Тут в августе девушки в цвету делили удобный пляж подковой с перелетными серыми гусями и любовались открытым полукругом рейда. В 2010-м в музее Ханко была выставка «Последовательницы моды», сделанная на основе собрания одной шведской семьи, дамы которой из поколения в поколение жили на Ханко, владея также домом в Турку и усадьбой в Туусуле. Некая Хильдегард Сванбёк предоставила музею одежды своей бабушки Эмилии Бергенгейм-Экестуббе и пра- и прапрабабушек из Армфельтов и Энескёльдов. Эмилия выстроила виллу в спа-парке Ханко в 1893 году, после того как муж ее, барон Эдуард Бергенгейм, сын архиепископа Эдуарда Бергенгейма, внезапно скончался на своей керамической фабрике в Харькове. (Это был первый в России завод по производству керамической плитки и кирпича. И в этом заводском имении проводил лето 1886 и 1887 годов родственник Бергенгеймов Густав Маннергейм[12].) Так и сохраняла Эмилия Бергенгейм в сундуках переложенными от моли газетами 1900-х вечерние платья из турецкого шелка с отделкой черной тесьмой и пайетками угольного цвета, марсельские льняные шляпки и босоножки с каблучками, обтянутыми козлиной кожей.

Ехать на Ханко удобно, посмотрев церковь в Лохье. По дороге важно не пропустить укрепрайон, отделяющий полуостров от материка. Здесь, в лесу, музей Второй мировой с траншеями, ходами и блиндажами, даже коллекцией журналов и плакатов тех лет. В 1940-м, после Зимней войны, полуостров Ханко стал советской базой и держался до декабря 1941-го. Ханко – главный незамерзающий порт Финляндии, оборудованный в начале ХХ века. Отсюда отправлялись корабли с финскими переселенцами в Америку, Канаду и Австралию (часть из них потом вернулись с американским инженерным опытом отстраивать советскую красную Карелию). Ехали не от хорошей жизни. Всего страну тогда покинуло около полумиллиона человек, половина из них пароходами с Ханко. Можно себе представить, какими глазами смотрели они на скрывающуюся из вида панораму этого курорта и на скалы, покрытые выдолбленными автографами переселенцев и захватчиков, начиная века с XVIII как минимум. 3 апреля 1918 года здесь высадилась немецкая балтийская дивизия численностью семь тысяч человек, которая отчасти помогла Маннергейму победить в финской гражданской войне, взяв Хельсинки (красные советские части – союзники немцев по Брестскому миру – бросили красных финнов в Гельсингфорсе на произвол судьбы). Об этой высадке напоминает мраморный обелиск в порту Ханко. Его снесли в 1945-м, когда Ханко снова стал советской базой в проигравшей войну Финляндии, потом, когда в 1947-м базу закрыли, обелиск водрузили на место.

А в декабре 1941-го в этом порту шли страшные бои между наступавшими финнами и советскими матросами, прикрывавшими вход в Финский залив. Отступая, матросы, чтобы выиграть время, привязали к пулемету собаку. Она рвалась с цепи, пулемет стрелял, финны медлили бросаться в атаку. В этих боях погиб призванный на фронт санитаром Нильс Густав Халь, искусствовед, основатель и директор дизайнерской компании «Артек», которая выпускала мебель Алвара Аалто и устраивала первые в Финляндии выставки живописи французского модернизма. 3 декабря турбоэлектроход «Иосиф Сталин», на котором вместо разрешенных пятисот человек плыли пять с половиной тысяч последних защитников Ханко, подорвался на советской мине, около тысячи бойцов сумели добраться до эстонского берега, где были захвачены в плен немцами. Теперь здешний пейзаж живет без драматических деталей, кроме гигантской красной водонапорной башни, поставленной на скале как геральдический символ тревоги из картин Джорджо де Кирико.

Пушкин сравнивал северное лето с карикатурой южных зим. Таким же быстролетным было и лето девушек в цвету 1900-х, а потом и их дочерей в 1920-1930-х, между двумя войнами. Финляндия в эти первые двадцать лет своей независимости тоже была страна-подросток, хорошела и строила планы на будущее. В 1931 году на своем «бьюике» приехал посмотреть древнюю церковь в Хаттуле молодой модный архитектор Алвар Аалто. Его имя скоро станет паролем финского и мирового модернизма. Возможно, Аалто заинтересовался средневековыми церквями, потому что собор в Эспоо, в пригороде Хельсинки, в это время отреставрировали по проекту знаменитого архитектора Армаса Линдгрена, его учителя, а может, внимание Аалто привлекла выпущенная тогда в Финляндии почтовая марка с изображением хаттульской церкви. На экскурсию он отправился не один, а вместе со своим другом и коллегой, революционером авангардного дизайна, одним из создателей Баухауза Ласло Мохой-Надем. Вскоре у Мохой-Надя родилась дочь, и он дал ей никому и нигде, кроме одного финского микрорайона, не понятное имя Хаттула. Тогда любили все новое, в том числе имена, но Мохой-Надь назвал дочь не каким-нибудь модным прозвищем. Хаттулой нарек он ее в честь всех неизвестных святых дев финского Ренессанса. И правильно сделал, ведь не зря в шведской и финской истории нам так часто встречаются мощные женские натуры, свидетельствующие о редкой общественной свободе.

О поездке Аалто и Мохой-Надя в Хаттулу немного сказано в замечательной биографии архитектора, написанной Ёраном Шильдтом. Можно предположить, что Аалто показал своему товарищу и другое, более древнее место силы в окрестностях церкви. Хаттула и Хямеенлинна стоят на берегах узких озер, соединенных в цепь рекой, которая на севере впадает в огромное озеро Ванаявеси (вообще, чем ближе к Карелии, тем заметнее «ярви», озеро, сменяется бескрайним «веси» – воды). На противоположном его берегу под горой Хелкавуори расположена деревня Ритвала. Она знаменита тем, что здесь с незапамятных времен сохраняется один обычай: в середине мая, на Троицу или Вознесение, все девушки этой местности с определенными песнями, которые называются «Песни Хелка», выходят из домов и стекаются к перекрестку дорог. Там они поют некоторое время, встав крестом, а затем расходятся с пением по дорогам вдоль полей, потом снова собираются вместе, подымаются на гору и на вершине, собравшись в круг, заканчивают свои песнопения. И так продолжается каждое воскресенье после полудня до Петрова дня. Песни-руны и жертвоприношения полевыми цветами, собранными на горе, обращены к светлым богам. «Песни Хелка» относятся к древнейшим рунам. (Но девушки, соревнуясь в своем искусстве, поют и о деве Магдалене, и драматическую историю Инкери, версию архаической любовной драмы.) Смысл обряда заключается в том, чтобы обеспечить хороший урожай во всей стране. Впервые о нем стало известно из реляций местных священников начала XVIII века, которые стремились искоренить язычество. Через сто лет борьбы, в 1800-м, духовенство наконец победило, и шведская полиция запретила праздник в Ритвале. Тут, как назло, случился неурожай. Округа волновалась, и власти вернули право девушек петь «Песни Хелка» на волшебной горе. Элиас Лённрот, создатель «Калевалы», рассказал эту историю в своих путевых заметках 1831 года, отметив, что люди в этих местах верят: «Конец света придет, когда забудется Хелка в Ритвале и зарастет поле в Хуйттула»[13]. А в 1919-м молодая Финская республика отметила конец гражданской войны, поставив на горе, в этом тысячелетнем месте силы, Дом общества молодежи.

Теперь понятно, почему Крестовоздвиженская церковь в Хаттуле так зелена и так полна образами юных девушек: все это приплыло сюда по озеру Ванаявеси. Биргиттинские художницы слышали распевы «Песен Хелка» в зеленые майские Троицыны дни. Как в Хаттуле, так и в Ареццо на дворе стоял Ренессанс, а прихожане молились в романских по сути и по форме церквях. И воображение их посещали, как видно по роману «Смерть Артура», не только ренессансные гротески, но и языческие создания, этим гротескам, впрочем, близкая родня через древнеримские фрески «Золотого дома» Нерона, открытые в 1480-х.

В южном углу хаттульской алтарной стены перед нами райский сад: здесь Господь Бог создает Еву из ребра Адама, и кого же мы видим в этом саду прямо у ног праматери Евы? А видим мы дородную русалку, свободно распластавшую хвост по церковному своду. В Лохье райский сад полностью соответствует финскому слову «сад» – puutarha, то есть деревья в ограде, или питомник для возделанных деревьев. Неогороженные деревья – это лес, а огороженные – сад, хозяйство. Поэтому тут тыном аккуратно обнесены плодовые саженцы, а Ева из ребра Адама возникает на берегу небольшого пруда, вероятно модифицированного Колодца жизни, больше напоминающего водоем из «Гадкого утенка». Пруд рыбный, рыб много, и среди них плавает русалка с красивым золотистым хвостом и такими же волосами.

Русалок помельче (если хаттульская похожа на королевскую креветку, то эти напоминают мелких замороженных моллюсков) регулярно наблюдал великий Микаэль Агрикола, будущий епископ Турку, создатель финского литературного языка, мальчиком приходя в храм Святого Михаила в Пернае. Возможно, он с интересом рассматривал водосточные трубы, выточенные из цельных осиновых стволов, потом залетал в церковь (недавно я видела в Венеции такого резвого мальчишку, заехавшего прямо в Сан Дзаниполо на велике), где, торопливо перекрестив лоб, выбирал скамейку поближе к южной стене, чтобы беспрепятственно блуждать взглядом по зарослям виноградной лозы – «брусничника» на потолке. Из них вылезали маленькие русалочки с раздвоенными хвостами, похожие на фантастическую Филифьонку, которую через четыре столетия придумала и нарисовала в своих комиксах Туве Янссон. В другом парусе этого же крестового свода среди растений спряталась еще одна туве-янссоновская фигурка, над головой у которой изображен треугольник с нее ростом – символ Троицы. Специалисты по иконографии считают, что это существо появилось тут из средневековых бестиариев. А вот птица, собирающаяся взлететь из зарослей «брусничника», жила, конечно же, в местных лесах, так здорово художник, робкий и неуверенный в изображении русалок, передал знакомый момент вспархивания, отрыва птички от земли. Должно быть, прихожане все-таки знали, что это – душа взмывает в небеса.

Древняя церковь в Пернае, где почитался, кроме святого Михаила, шведский воин святой Эрик, стояла уже в середине XIV века (в 1351-м она упоминается в письме короля Магнуса Эриксона), а каменную, как считается, начали строить в 1398-м и освятили в 1435-м. Полагают, что фрески на стенах этой церкви были написаны еще до того, как в первой половине XV века в ней сложили крестовые своды. Маркус Хиекканен придерживается мнения, что все каменные церкви XV века постройки либо перестройки были расписаны между 1430 и 1500 годом, и первой из них стала церковь в Пернае. Хиекканен думает, что строительство или модернизация этих церквей входили в военно-идеологический план контроля за финскими приграничными территориями, подчиненными Выборгскому замку. Для этого создавались специальные фонды, которые назывались по-латыни «фабрика», куда отчислялись идущие на финансирование стройки налоги.

В XIV веке церковь в Пернае подчинялась какое-то время эстонскому цистерцианскому монастырю в Падизе. Вместе с приходами Порвоо и Сипоо Пернаю отдал в кормление эстонцам Магнус Эриксон, который столь неудачно пытался расширить с эстонской территории на псковскую и новгородскую границы католических земель. Вообще существует основанная на топонимике гипотеза Карла Нордлинга о преимущественно эстонской культивации Уусимаа: якобы финны из Хяме лишь после шведов попали на берега, которые были обжиты гораздо раньше и гораздо более многочисленными эстонцами. Эстонцев в это время насчитывалось в Эстонии около 150 000, и доплыть им с другого берега Финского залива при скорости четыре узла составляло двенадцать часов. Монахи-вегетарианцы приплывали из-за моря, чтобы в этих дремучих лесах и гладких, как зеркала, заливах заниматься промыслом пропитания. Судьба их аббатства была не очень легкой (в Эстонии теснили более агрессивные конкуренты тевтонцы и ливонцы), и в Пернае им тоже не повезло: они дважды пытались здесь закрепиться, но так и не смогли (то есть все-таки места эти не были такими уж эстонскими), и в конце концов Магнус Таваст откупил у них эти земли. А в 1398 году папа Бонифаций IX отправил специальное послание, дарующее отпущение грехов тому, кто станет помогать постройке новой церкви и будет в ней молиться.

Вообще за молитвы перед образами и создание (дарение или оплату написания) изображений святых полагались большие бонусы. Так, в 1474 году датский король Кристиан I совершил пилигримаж в Рим, где папа удвоил ему индульгенцию на 40 000 – сорок тысяч! – лет за молитвы перед образом. Обычно же донаторам выдавалась индульгенция на 100 дней, которая действовала в течение десяти лет. Этот церковный бизнес более-менее устраивал общество, пока, как известно, Альбрехт Бранденбургский не отдал продажу индульгенций на аутсорсинг банкирскому дому Фуггера. Молодой способный политик очень нуждался в деньгах, так как должен был расплатиться с папой за право сохранить за собой целых два архиепископства – в Майнце и в Магдебурге. И дом Фуггера выдал ему заем в счет права продавать индульгенции в Майнце, Магдебурге и Бранденбурге, которое, в свою очередь, предоставил Альбрехту ждущий расплаты папа. Наглость этой финансовой операции спровоцировала Мартина Лютера в 1517 году выступить против Римской церкви.

С посещаемостью церквей в Финляндии XV века все складывалось не лучшим образом, потому что в середине XIV века население повымерло от чумы и многие приходы, не успев появиться, обезлюдели. В XVIII–XIX веках, когда странные фрески в церкви в Пернае были уже закрашены, в этих краях процветали богатые шведские поместья, и здесь, наоборот, стало людно. Церковь оказалась тесноватой. То и дело возникали стычки прихожан, и местный викарий даже установил штраф в шесть медных далеров за потасовки во время службы. В 1899-м стены отмыли от побелки, и тут клир и паства пришли в ужас, увидев на потолке всех этих странных существ – русалок и прочее непотребство. Фрески немедля снова закрасили и открыли только в 1938-м (а церковь в Пюхтяя и того позже – в 1950-е).

Как и единороги, русалки, хотя и редко, все же встречаются в средневековых английских церквях. В храмах Слэптона и Норсантса они плавают в воде, как рыбы, между ног святого Христофора, держа в руках бронзовые античные зеркала, и всякому ясно, что это – сирены, языческая нечисть, побежденная христианским духом. Со времен Одиссея сирены воплощали непреодолимый для всех, кроме настоящего героя, смертельный соблазн. Но вот понять, какую роль играет русалка в хаттульском и лохьяском раю, на стенах церкви в Пернае столь же сложно, сколь и разузнать, кто ее там изобразил[14].

Д. К. Зеленин, знаток культа русалок, описывая их двойственный нрав, отмечает, что по большей части у славян русалки считаются нечистой силой. Они могут быть полезны людям, в основном девушкам, которые вовремя, на русальной неделе, то есть сразу после Пасхи, принесли им жертвы в священных рощах, лугах и у водоемов. Таким разумным девицам русалки посылают женихов и всячески им помогают в личной жизни. Они, как полуденные девы, могут стеречь урожай, однако работающих в поле в полдень, чего делать нельзя, запросто напугают до смерти – нашлют полдневный панический ужас. По мнению Зеленина, восточные финны переняли образ полуденной девы у славян. Но само слово «русалка» связано с христианством Западной Европы, где в календарь вошли rosalii, переделанные на востоке в русалии – те самые русальные недели. (Розалии же были известным древнеримским праздником почитания мертвых, иногда они сочетались с днями violation[15], которые были отнюдь не связаны с насилием, как можно вообразить, а с украшением мемориалов фиалками; эротический характер римских розалий, унаследованный русалками, в полный рост представлен на картине сэра Лоуренса Альма-Тадема «Розы Гелиогабала», где гламурная древнеримская молодежь в любовном экстазе купается в копне розовых лепестков.)

Зеленин считал, что русалки – это духи умерших не своей смертью, то есть «заложные покойницы». А. Н. Веселовский видел в них более древний образ: духов предков, чьи тела отправлялись к вечному горизонту на своих погребальных ладьях-кострах. Такая версия может быть косвенно связана с поддержкой функции плодородия. Юха Пентикяйнен, специалист по эпосу «Калевала», рассказывает, что сюжет о девушке, которая предпочитает утопиться, но не пойти замуж за старика и превращается в рыбу, характерен для народов Арктики: в посмертной жизни такая невеста обретает лучшего жениха, рыба же является символом женской плодовитости[16].

Помогает ли русалка как древний родовой дух Еве в христианском раю произойти на свет, или в райском хозяйстве Лохьи она существует наряду с рыбами, утками и другой живностью, мы, вероятно, никогда точно не узнаем. Как не скажем с уверенностью, что за фигурка возникает в пространстве южной стены храма Святого Михаила в Пернае на самом ее верху. Можно подумать, что это волхв с возом даров на санях, так как над ним горит огромная пятиконечная звезда с кружками на концах лучей. Но странно, что он один – одинокий путник под Рождественской звездой. А вдруг это ведет свою лошадь Торфяной Томас? – так в финских народных сказаниях называют смерть. Иначе непонятно, почему к западу от него изображен лабиринт – символ вечности и перехода в загробную жизнь у многих народов.

При этом если человеческая фигурка сделана очень неумело и схематично, как дети рисуют «повешенного», лошадь изображена во всем блеске архаической анималистики. Фигурки лошади и стартующей птицы напоминают наскальные изображения животных в довольно похожей на эти фрески технике: при помощи линий, нанесенных на камень красной глиной. В церквях, конечно, эти фигурки рисовали по сухой штукатурке, но некоторые особо ценные образы, как посвятительные кресты, сначала впечатывали горельефом, как петроглифы, и только потом красили.

Финские наскальные изображения стоят того, чтобы их увидеть. Ближайшие доисторические лоси, священные животные Великой Праматери, идут один за другим над водой озера в парке Верла, где любой может изучить эти магические рисунки V тысячелетия до н. э., сделанные, вероятно, со льда, если подплывет к ним на лодке или на другом берегу от этой отвесной скалы дождется, когда она вечером будет правильно освещена солнцем.

Возвращаясь к другому древнему символу – лабиринту, надо заметить, что вообще геометрические абстракции в христианских церквях встречаются нечасто. Мы знаем одну такую золотую картину-мозаику на самой макушке того из куполов венецианского собора Святого Марка, на стенах которого ярусами ниже изображено сотворение мира: отделение света от тьмы, создание ангелов, потом вод и тверди, заселение их морскими гадами, животными и птицами, появление Адама и Евы, Всемирный потоп. Лабиринт на полу выложен и при входе в собор Шартра. Метафоры высшей вечной жизни, вбирающей в себя жизни земную и небесную, – спирали – есть в куполах московского храма Василия Блаженного. В средневековой астрологии с образом лабиринта связано было представление о движении планет и ежегодном обновлении.

Лабиринты, похожие на бесконечные гребни волн в чаше моря, встречаются на храмовых стенах в Суоми так же часто, как на тыльных сторонах минойских ритуальных «сковородок». Не говоря уже о том, что магические лабиринты из валунов лежат и стоят по всей Скандинавии. Северные легенды рассказывают: великан-шаман Антеро Випунен спит в «третьем лабиринте» – в кишках огромной щуки, а душа его в это время совершает трип между тремя мирами (подземным, земным и небесным) в поисках священного знания, магических вещих слов, способных отвести зло или излечить. Карта этих путешествий изображалась на шаманских бубнах, ритмичный звук которых собственно и позволял шаману переноситься на волне из одного мира в другой. В двенадцати километрах от города Пюхяранта, где когда-то обращал в христианство финнов святой Генрих, находится у деревни Рихтниеми магический посвятительный круг из камней – vihtynmaanrinki – вещий круг земли. Не случайно, должно быть, святой Генрих расстался с жизнью невдалеке от этого древнего капища. Но есть одно уникальное изображение в церкви Святого Зигфрида в Сипоо, которое, кажется, только бытийный опыт ХХ века – опыт модернизма – мог бы создать. Увидеть его, подобно большинству финских средневековых фресок, можно летом, с середины мая по август, когда в этих большей частью опустелых храмах сидят юные волонтеры, чтобы все могли повидать местные святыни и чудеса.

Сипоо расположен на реке Сипоонйоки, которая была когда-то судоходной, а теперь по ней можно проплыть лишь на байдарке. Недалеко от села Сёдеркюля был замок Сиббесборг и с 1450 года стоит храм Святого Зигфрида. Мы приехали туда уже к вечеру по дороге в Хельсинки, в построенный в 2011 году архитекторами Ола Лайха, Микко Пулкиненом и Марко Кивистё Дом музыки – Мусиккитало, на концерт Григория Соколова. Вечернее солнце было гораздо мягче и щедрее дневного. Врата храма стояли открытыми настежь, чтобы собрать последнее в этот день тепло. Взад-вперед летали птички, нашедшие внутри церкви более защищенный дом, чем снаружи, где над полями часто появляется ястреб. Фоном к их щебету звучала музыка. Это у алтаря упражнялась на фисгармонии девушка-волонтерка. А у нее за спиной, на стене замер в центре лабиринта человечек – своеобразная мишень, нарисованная охрой в фокусной точке черных концентрических кривых, странно напоминающих срез человечьего мозга. Мы присели на сохранившуюся в церкви средневековую скамью позора, потом посчитали окружности лабиринта – их было двенадцать. Вероятно, этот символ действительно связан с цикличностью времени, с идеей убывающего и прибывающего года, круговорота зимы и лета, смерти и жизни. Человек в мишени стоял у меня перед глазами, когда Григорий Соколов внизу на сцене в центре овального зала Дома музыки волшебным образом извлекал из рояля звуки, кажется не прикасаясь к клавишам. К светящейся самой музыкой сцене со всех сторон сбегали лесенки, подсвеченные так, как это любил делать Аалто, словно легкие водопады, истекающие из гранитов Финляндии. Струясь среди обшитых темным деревом рядов театра, они напоминали проходы-проливы всех лабиринтов, по которым должна пройти душа, как струги древних финнов и карелов шли через свои ярви и веси, бесконечные озера, реки, шхеры, чтобы в конце концов выйти в открытое море.

Если церкви в Хаттуле, Лохье, Эспоо, Рауме, отчасти и в Пюхтяя расписывали хотя и маргинальные, неизвестные, но все же профессиональные артели (есть мнение, что в Хаттуле, Лохье и Рауме это были ученики упомянутого Петруса Хенриксона из Упланда, другие выделяют росписи в Лохье как работу учеников Альбертуса Пиктора или приписывают его мастерской и росписи в Хаттуле), то изображения в Сипоо, Пернае, Ноусиайнене, поединок в Пюхтяя явно сделаны были художниками-примитивистами, не имевшими никаких цеховых навыков. Их уровень был очень разным: от гениальной экспрессии Мастера Схватки на своде церкви Святого Генриха до неумелых закорючек на стенах Пернаи и там же – отличных изображений птицы и лошади; или простой по рисунку, но редкой по качеству замысла фрески из Сипоо, которая побуждала прихожан о вечном помнить, а не смерти бояться, предъявляя их взгляду человека в лабиринте, а не святого Христофора.

Карл Франкенхаузер в 1909 году раскрыл росписи церкви в Марье, где на стене есть совершенно незабываемая фреска, нарисованная, как и в Пюхтяя, глиной: к берегу пристает большой корабль, команда сворачивает паруса, на палубе стоит человек-великан ростом с мачту, широко раскинув руки, с крестом в одной из них. Считается, что это – святой Олав. Он стал покровителем морских путешествий, а также гильдии плотников, так как его священным атрибутом являлся топор. Интересно, что его корабль на английских фресках сопровождали русалки – нечисть, с которой он доблестно сражался. Литургия, посвященная ему, происходила во множестве церквей во всех балтийских странах, в Англии и в Новгороде, однако молитвы ему не были записаны: всюду в качестве жития читали древнюю сагу. Под кораблем святого Олава – на берегу – два конных воина готовятся к поединку. Рядом лик Христа и чаша. Франкенхаузер предположил, что эта фреска сделана строителями церкви, то есть «любителями».

Датская исследовательница средневековой живописи Улла Хааструп в 1991 году высказала эту же идею: фрески в скандинавских церквях исполняли сами строители, чтобы церковь можно было использовать до приезда, вероятно, не часто попадавшихся профессионалов-живописцев. Так в обиход вошло название «рисунки каменщиков». Впрочем, и раньше эти фрески считались «народными» произведениями, причем впервые их оценили в 1920-е – начале 1930-х годов, когда утвердился повсеместно модернизм, и именно мода на современное искусство бросила на искусство старинное отблеск, который позволил «примитивную» экспрессию в церковной живописи осознать как художественную ценность. А когда современным искусством были салон и передвижничество, в 1870–1880-е, «рисунки каменщиков» не только никого не впечатляли, но, наоборот, скандализировали: часто эти рисунки закрашивали и даже сбивали со стен.

Нервандер в 1887 году назвал фрески Ноусиайнена, подобные росписям в Пюхтяя, Сипоо, Пернае и Марье, «уникальными, однако в чем-то варварскими». Он описал их так: «В христианских храмах ничего подобного еще находимо не было. Вся стенопись была в двух тонах, в красно-кирпичном и сером. В том же году эти стенописи были вновь замазаны; вид этих изображений был слишком странным, даже отталкивающим для тех, кто ожидал встретить в храме картины, возвышающие религиозное чувство. Высоко на стенах, на колоннах и на сводах видны были частью симметрические, частью фантастические орнаменты, изображающие огромных птиц. Далее в орнаментах изображались разные звери, лоси, единороги, лисицы, лошади, собаки, волки и фантастические существа – русалки. Кроме этого, виднелись изображения щитов и несколько голов святых, обведенных тщательно исполненным сиянием. Затем шли изображения, как бы указывающие на прибытие скандинавских завоевателей в Финляндию….Следующая часть живописи представляет древнюю ладью с высоким кормчим. Затем на стенописи (очень попорченной) виднелись две фигуры, готовящиеся к поединку; один всадник – верхом на коне. Перед ним маленькая собака; другой всадник, одетый в остроконечную лапландскую шапку, сидит на звере со многими ногами, около него зверь, похожий на волка. Этот поединок – быть может, символическое изображение борьбы христианства с язычеством. Вероятно, такой же смысл имеет и другое странное изображение: налево – дерево с птицами на ветках, еще одна птица порхает выше, и на нее нападают две лисицы. Направо – большой зверь, видимо лось или единорог, с высунутым языком… Ниже палач, поднявший оружие и держащий за голову маленькое человекообразное существо; палач готовится отрубить ему голову, так же как поступил он с другими, чьи головы уже лежат по другую сторону креста. Если пытаться выяснить смысл этой очень странной картины….то можно бы предположить, что изображает она благополучие тех, кто держится Древа Жизни, между тем как суетный мир с лисьей хитростью подстерегает людские души. Затем изображается Христос – господин жизни и смерти в судьбе мучеников»[17]. Вот какие сцены окружали саркофаг святого Генриха.

Катя Фёльт, исследователь «рисунков каменщиков», проследила всю историю их раскрытия и изучения. Она отмечает, что в своих изысканиях Нервандер ориентировался на датских ученых Якоба Корнерупа, который открыл и отреставрировал 80 из 600 датских средневековых храмов во второй половине XIX века, и на Софуса Мюллера, систематика варяжских-викингских орнаментов. Нервандер написал Мюллеру письмо с вопросом: можно ли во фресках Ноусиайнена найти проявления языческой варяжской экспрессии? Для него эти фрески символизировали финскую народную традицию, так как ни на что, с его точки зрения, не походили. И все же он стремился вписать их в общий горизонт северного Средневековья. Он полагал, что примитивизм фресок есть свидетельство их древности, и датировал их временем Первого крестового похода: рубежом XII–XIII веков. Однако Мюллер ничего варяжского и языческого в посланных ему прорисях Нервандера не обнаружил и ответил, что перед нами изображения в христианской традиции, провинциальные и неумелые. И все-таки ученый следующего поколения Карл Конрад Мейнандер вернулся к аргументам Нервандера и сравнил стиль Ноусиайнена с древними петроглифами Готланда. Примитивизм в его понимании означал не столько варварство, сколько художественную форму. А датировку росписей в это же время пересмотрел Франкенхаузер. В росписях найдены были епископские гербы Магнуса Таваста и Олофа Магнуссона, написанные в том же стиле, что и остальные изображения; была раскрыта единственная датированная роспись церкви Святого Клеменса в Сауво 1472 года. Таким образом, примитивные фрески оказались близкими предшественницами выполненных профессионально, и выяснилось, что художники-каменщики из народа жили в вековой традиции, которая восходила к архаике.

Можно заметить: традиция древнейшего наскального рисунка, или рельефа, существовала в виде живой художественной формы много столетий – вплоть до Нового времени. Она сохранялась в ритуальной графике язычников Севера. Что бы ни означали «рисунки каменщиков», они обнаруживают несомненную близость почерка к рисункам на шаманских бубнах. Например, на том «барабане тролля», который выставлен в Национальном музее. Но сама по себе форма способна нести разное содержание, и языческие охоты неожиданно начинают символизировать поединки добра и зла, тотемные птицы – христианские души, лабиринты-переходы в мир предков становятся эмблемами христианского жизненного цикла. Если в Пернае мы почти не видим христианской символики, в Пюхтяя и Ноусиайнене ее лишь предполагаем, то в Марье рядом с лабиринтами есть многочисленные изображения крестов, церкви и даже монаха и черта, стоящих по разные стороны от креста.

С другой стороны, форма не является нейтральной капсулой смысла. И прихожане церквей, расписанных каменщиками, воспринимали христианские символы «подселенными» в языческий мир. Язычество и христианство словно бы делили одно гнездо, как прилетающие и улетающие птицы. Неканонические изображения в церквях были головной болью духовного начальства. С ними пытались бороться, как только в середине XIV века появились местные приходы. В 1480 году запрет на неканонические росписи издал епископ Конрад Битц, как пишет Катя Фёльт[18]. Борьба в конце концов вроде бы завершилась победой, если не католиков, то лютеран. Но главный народный праздник, когда закрывается буквально все: магазины, рестораны, музеи – и вся страна словно бы затихает и погружается в невидимый пришлому человеку магический мир, – Иванов день, или Юханнус, – заставляет думать, что в гнезде по-прежнему выводят птенцов разные птицы. Образ птицы связан с Юханнусом напрямую: «Кокко» («Орел») называется костер, который в эту ночь нужно разжечь из старых деревяшек – заборов, саней и т. п. – жителям лесных Карелии и Саво, чтобы огонь как можно выше поднялся к небесам, ведь известно, что орел летает выше всех местных птиц. Элиас Лённрот рассказывает: «Казалось, будто звездное небо опустилось к самой земле. Дети и парни плясали вокруг костра, к ним присоединялся и кое-кто из взрослых. Люди постарше пели руны, а некоторые ради забавы стреляли в воздух». Эти наблюдения он дополняет собственными детскими воспоминаниями о том, как надо было гадать в ночь на Юханнус: следовало вечером с псалтырью в руках против солнца девять раз обойти никогда не сдвигавшийся с места камень или же дом, а потом ночью залезть на него и, сидя неподвижно, ждать предсказаний будущего[19].

Любопытно, что в сравнении с эталонными изображениями в скандинавской языческой живописи, например с росписью гробницы эпохи бронзы в Кивике, заметно, насколько «рисунки каменщиков» живее и свободнее, а ритуальная архаическая роспись высокого класса жестка и канонична и в этом смысле похожа на византийские мозаики и росписи. Что более всего поражает в искусстве, в том числе и церковном: свобода мысли и выражения. Она очевидна как в произведениях гениальных (от капеллы дель Арена до церкви Рождества Богородицы в Ферапонтове), так и в изображениях абсолютно примитивных, «неавторских», но свободных от схематизма профессиональных действий.

В эпоху поздней готики и Возрождения роль жизненных впечатлений, знаний и фантазий художников резко усиливается в далеких от каноничности северных католических храмовых росписях. Примитивное искусство в этом отношении не менее ярко отражает повседневность, чем авторское. С охотами и поединками на «рисунках каменщиков» вполне можно сравнить известную фреску в английской церкви на острове Сток Драй с изображением святого Эдмунда, которого из луков расстреливают язычники-индейцы в головных уборах с перьями, – воспоминания викингов времен Эрика Рыжего о плаваниях в Северную Америку и о колонизации Гренландии.

Профессиональные росписи в церквях Святого Лаврентия в Лохье и Святого Матфея в Эспоо – еще более развернутое собрание бытовых сюжетов и притч, имеющих к священной истории такое же отношение, как и к хозяйству большого монастыря или же к бюргерской, но еще, в сущности, фермерской жизни маленьких финско-шведских городков. (Например, во втором по величине средневековом городе Финляндии – Выборге – после эпидемии чумы насчитывалось в начале XV века не более нескольких сотен жителей, и потом, в течение XV и до середины XVI века, прирост населения был очень незначительным и число хозяйств продолжало сокращаться. В Эспоо в начале XVI века жило около 1900 человек, и считается, что все они могли в случае опасности укрыться в храме.) Стены церкви превращаются в своеобразные собрания иллюстрированных притч, где можно встретить повесившегося Иуду, сказку о Рейнеке Лисе, играющих на музыкальных инструментах свиней-менестрелей, и, главное, изображения многочисленных и вполне миролюбивых чертей, лезущих в домашние дела обывателей: корову мешающих доить да масло сбивать или портящих лошадей. Не случайно фрески церкви в Эспоо уподобляют «Нидерландским пословицам» Брейгеля, которые, по всей видимости, в 1555 году стали обобщением огромного массива маргинальных народных картинок и абсурдных предрассудков. Замечу попутно, что самый впечатляющий бес изображен не в Эспоо, а в церкви Сиунтио: этот дородный краснокожий мужчина со звериным лицом вклинился между двумя горожанками, сидящими на службе в храме и сплетничающими. Он побуждает хозяюшек-матрон отвлекаться от проповеди, по-свойски положив лапы им на колени. А другой, совсем уж непристойный бес с длинным свисающим членом забрался на плечи двух товарок, дерущихся на фреске в церкви Святого Якоба в Римятилля. (Хуго Симберг, знаменитый финский художник эпохи модерна, в своих офортах конца 1890-х годов настойчиво убеждал современных зрителей в том, как по-прежнему, по-средневековому близки бесы жизни каждого человека, ведь они и сами обречены на превратности земного существования. Вот одна изображенная им несчастная бесовка, страдающая от зубной боли, тащит на руках двух продрогших бесенят. Но и радуются бесы вместе с нами, и вовлекают нас в разгул: так, бешено-безбашенно качается на качелях некая молодая девушка, и ловкий бес помогает ей взлетать выше дыма из печной трубы. В другом офорте под названием «Две церкви» Симберг располагает по соседству на одном берегу христианский храм и эхом повторяющую его формы языческую постройку под загадочным изогнутым навершием.)

Но вернемся в финский городской храм начала XVI века. Если в Хаттуле святые похожи на утонченных средневековых философов, дискутирующих о разных схоластических предметах, то в Эспоо евангелист Марк с книгой Нового Завета очень напоминает интеллектуала-бюргера, хотя бы Эразма Роттердамского на портрете Гольбейна 1523 года, написанном через несколько лет после росписей в Эспоо. Принцесса под елкой ждет здесь святого Георгия, чтобы войти в город с невысокими добротными каменными домами, совсем как в Риге или в Таллинне. Три Марии лицезреют не опустевшее каменное ложе вознесшегося Иисуса, а отличный дубовый гроб, какие и теперь в цене; святой Мартин отдает нищему целое драповое пальто. И тут мы, конечно же, видим, как сквозь безумие века упорно течет, торит свое русло «нормальная» повседневная и праздничная жизнь, что так внятно представил Брейгель в «Святом Мартине»[20], заняв весь центр композиции громоздящимися друг на друга горожанами и крестьянами, стремящимися подобраться поближе к огромной красной бочке с молодым вином, тогда как святой, в честь которого все и пируют, незаметно для большинства одаряет попрошайку половиной своего плаща.

Бывали в этой нормальной жизни и эксцессы – публичные казни например, обычно изображаемые под видом Страстей Христовых: явления европейской повседневности, наблюдавшиеся еще и в позапрошлом веке. Сюжет этот в XIII–XV столетиях был очень популярен, и воспроизводили его с обилием кровожадных подробностей. В Лохье эти подробности также имеют хозяйственный оттенок: вот Богоматерь оплакивает Христа, а слева от нее аккуратно представлены орудия Страстей, так, словно все происходит в гараже рачительного хозяина – рядком лежат клещи, гвозди, молоток.

Закончить рассказ о финских фресках хочется росписями алтарной стены францисканской церкви в Рауме, посвященной Святому Кресту, созданными опять-таки неизвестно кем. Церковь была построена и расписана, по одним сведениям, около 1515-1520 годов, а по другим – к 14 сентября 1512 года: в этот день, в праздник Воздвижения, освятить церковь приезжал последний католический туркуский епископ Арви Курки, который вскоре утонет, спасаясь от датских отрядов. И в алтаре ее мы видим, возможно, первый на севере урбанистический пейзаж тех лет: мрачный укрепрайон. Над полосой из донжонов (дворянство Швеции вело яростную борьбу за строительство замков с королевой Маргаретой, это запретившей, пока в 1470-х годах рыцарям такое право не вернули), над линией серых башен, подпирающих небесный свод, в облаках является миру на престоле Христос во славе, как первый духовный рыцарь, и Богородица, окруженные святыми и ангелами. Ангелы в богатых одеждах и с крыльями, похожими на золотые и серебряные русалочьи хвосты или массивные оплечья от Джанфранко Ферре, играют на музыкальных инструментах. Инструменты в этом оркестре струнные, щипковые и смычковые, напоминают они небольшие портативные арфы, а еще новгородские гудки – смычковые лютни, которые в Европе назывались фидель или виола.

Этот поющий ангельский хор над одноэтажной деревянной Раумой или зеленый рай среди полей Хаттулы, появившиеся на границе между мрачным Средневековьем и еще более отчаянным Ренессансом, восхищают душу. Вроде бы их появлению ничто не способствовало. Но что-то случилось, и к прекраснейшему в природе присоединилось нечто не менее чудесное: порыв души к совершенству, запечатленный в линиях и красках. Эти своды – лестницы в небо, по которым можно взлетать столетия спустя. Есть мнение, что искусство процветает отнюдь не в мирное время, а в годы, политые кровью. Возможно. Однако остается вопрос: что оно приносит зрителям в эти лета? Искусство Средних веков в финских церквях несет и прямое знание о том свирепом времени, и мечту о его преображении. И последнее становится первым.

II. Между царствами

Новое время: поместья и сословия

Историческим содержанием финского Нового времени являлось, естественно, шведское Новое время, то есть эпоха создания наследственной абсолютной монархии, церковной Реформации, военной модернизации и выход Швеции примерно на сто лет в топ европейской политики, во всяком случае, на северо-западе Европы. В первой трети XVI столетия изменилась система политического натяжения, державшая регион триста лет: начало распадаться государство католических рыцарей на Балтике (многие из них перешли в протестантизм), создавая простор для новых завоеваний со стороны Польши, Дании, Швеции и немецких княжеств; распалась и Золотая орда, высвобождая энергию государей всея Руси. Игра мускулами шведского государства выглядела так эффектно потому, что в 1520-е годы Густав I Васа победил датчан и резко укрепил Швецию как независимую протестантскую державу, а через сто лет, в первой трети XVII века, король Густав II Адольф, внук Густава I Васы, создал самую боеспособную и многочисленную армию в Европе. В нее входило до 150 000 человек, что сопоставимо с количеством всего финского населения, которого в последней трети XVI века было около трехсот тысяч. Король создал мобильную артиллерию, и его пушки одним залпом выкашивали ряды солдат противника. В войске Густава II Адольфа появляются военачальники из финнов, как родившийся в Порвоо Торстен Столхандске (Стальная Рукавица), полковник финского драгунского полка, чей богатый саркофаг из сплава олова и свинца, на десяти львиных лапах и с фигурами рыцарей по углам, сохранился в кафедральном соборе Турку. Его прозвище объясняют привычкой пожимать руку пленным офицерам-датчанам так сильно, что у них из-под ногтей шла кровь. Благодаря его храбрости шведы выиграли битву при Лётцене (хотя в ней и погиб Густав II Адольф) и обеспечили себе перевес в Тридцатилетней войне.

Полковник шведских драгун в эту войну являлся фигурой настолько яркой, что попал в знаменитый роман «Симплициссимус». Из описания Гриммельсгаузена следует, что шведы между собой свободно говорили на латыни, интересовались новыми технологиями и при этом были одержимы охотой на ведьм (лютеране в это время с особым тщанием уничтожали язычество, и как раз в протоколах шведских судов над ведьмами и колдунами XVII века встречаются первые записи рун «Калевалы»). Шведский полковник угрожает припаять взятому в плен Симплицию именно статью за колдовство. А Симплиций видит в нем, коменданте крепости, облеченном властью, обычного для тех лет «солдата удачи» и называет его «высокочтимый господин полковник», поясняя читателю, что тогда еще не было обыкновения солдат фортуны величать «ваша милость».

Шведская армия материально поддерживалась и с территории Финляндии, откуда поставляли железо, древесину и смолу, необходимые для оружейной промышленности, строительства флота и езды гужевого транспорта, сиречь телег. На море все еще господствовали датчане, и для расширения жизненного пространства шведов требовался более мощный флот. (Однако не скажешь, что шведам было тесно на своей территории.) Но Густав II Адольф не просто строил флот, чтобы сделать Ботнический залив и Балтийское море внутренними водами Швеции. Он был одержим идеей создания самого большого корабля на Балтике, который ему соорудили голландцы на верфях Стокгольма в 1625–1628 годах. Строительство корабля пожрало несколько дубрав: потребовалось более тысячи стволов. Кораблю присвоили имя «Васа» в честь Густава I Васы, основателя первой шведской королевской династии, продержавшейся у власти целое столетие. Как известно, корабль «Васа», выходя из гавани Стокгольма, затонул, так как был неустойчив из-за смещения центра тяжести вследствие предписанного королем превышения размеров. Он был поднят в наши дни и теперь является интереснейшим аттракционом шведской столицы. Люди суеверные сочли бы гибель судна плохим знаком. Действительно, через четыре года Густав II Адольф погиб, оставив престол пятилетней дочери Кристине. Она же, потратив на пользу Швеции лучшие годы, решила пожить для себя хотя бы после тридцати и сложила с себя корону в пользу кузена, наследника графов Пфальцских, которые, таким образом, оказались у власти в Швеции на 150 лет, сменив династию Васа.

Густаву II Адольфу нужны были не только воинственные, но и образованные граждане, в том числе и финские поселенцы. Впрочем, образованный гражданин империи, с точки зрения администрации, – это человек, умеющий читать нормативные документы и ставить под ними свою подпись, не более того. К 1580-м годам в Финляндии действовало пять церковных школ: к двум в Турку и Выборге, образование которых позволяло поступать в европейские университеты, прибавились школы в Пори, Рауме и Порвоо. Народное образование становилось доступным и на севере: в Оулу начальная школа существовала с 1609 года. В 1630-м Густав II Адольф открыл гимназию в Турку (в Выборге гимназия начала работать через десять лет). Светские школы начальных ступеней замещали монастырские. Следом же Густав II Адольф повелел создать университет в Дерпте. А первый финский университет – Академию в Турку – в 1640-м основала своим повелением королева Кристина, на обучение которой отдал последние силы в промозглом Стокгольме великий Рене Декарт (жизнь при дворе Кристины начиналась, по одним сведениям, в семь утра, а по другим – аж в пять, и философу приходилось вставать и обучать правительницу ни свет ни заря, что способствовало быстрому развитию чахотки, хотя есть мнение, что Декарта отравили представители католической партии, которые надеялись обратить Кристину в католицизм и добились своего). Так была заложена основа светского образования, и первые финские гимназисты получили возможность продолжить учиться на родине. Преподавание, естественно, велось на латыни, из 11 профессоров Туркуской академии двое по национальности были финнами, а по специальности шестеро являлись философами, трое – богословами, один – юристом и еще один был врачом. Стоит отметить перевес философов над теологами. Студентов же в Туркуской академии поначалу было 44 человека, из них 36 шведов и 8 финнов.

Однако наличие учебного заведения само по себе свободомыслия не гарантировало. Так, финского профессора Мартти Стодиуса, знатока древних языков и одного из переводчиков Библии на финский, коллеги обвинили в колдовстве (он интересовался каббалой). От смерти его спасло только вмешательство генерал-губернатора Финляндии и организатора университета Пера Брахе-младшего. В Упсале несколько раз сажали в тюрьму по обвинению в колдовстве другого финского профессора, уроженца Хельсинки Зигфрида Форсиуса, который был известен своими гороскопами, а также познаниями в астрономии (в 1607 году он описал комету Галлея), минералогии и географии. Из Швеции он был вынужден бежать обратно в Финляндию и закончил свои дни настоятелем церкви в Таммисаари, называя заложенный Густавом Васой городок на греко-латинский лад Дриополитанусом (то есть «Дубовым городом»; «tammi» по-фински «дуб», а «tammikuu» – январь, то есть «дубак», говоря современным языком).

Около ста тридцати лет правления династии Васа для Финляндии оказались временем и плохим и хорошим одновременно. Крепнущий шведский абсолютизм оборачивался все большим идеологическим (лютеранским) и налоговым давлением на подданных. В 1535–1536 и в 1550-е годы Густав Васа изымал церковное имущество, как Петр I и Владимир Ленин. Финские общины могли выкупать колокола и литургические сосуды, если же делать этого не хотели – оставались с одной причастной чашей на церковь и без колокольного звона. Была окончательно отлажена система рекрутирования солдат в шведскую армию и их обеспечения. К концу XVII века при Пфальцской династии, продолжившей реформы Васа, было установлено, что каждая земля поставляет королю 1200 солдат, при этом каждые две крестьянские фермы спонсировали одного пешего рекрута и получали налоговый вычет, а феодальное хозяйство содержало одного всадника. Крестьяне восставали дважды за сто лет, вели настоящие войны с многотысячными потерями. И в конце XVII века за шведскими солдатами государство стало закреплять небольшие владения, где они могли жить в мирное время. По инициативе Густава I Васы, основателя Хельсинки (1550), здесь началось строительство новых городов. При Густаве II Адольфе и Кристине население Стокгольма выросло в четыре раза, Кристина распределяла столичные земли между своими придворными-маршалами, членами парламента с условием, что они будут возводить здесь дворцы, обеспечивая тем самым приток рабочей силы. А города в Финляндии, как и крепости, располагались большей частью по границам и выполняли роль посадов. Но в них также развивались торговля и центры интеллектуальной жизни: гимназии и университет.

Усилиями крестьянского сына из Торсбю Микаэля Агриколы, ставшего ректором кафедральной школы в Турку, началось финское народное просвещение[21]. Почву для него подготовили финские церковные активисты старшего поколения, сотрудничавшие с Густавом Васой в реформировании Туркуской епархии, и прежде всего Пиетари Сяркилахти, который слушал в Университете Лувена лекции Эразма Роттердамского. Под его руководством члены Туркуского капитула участвовали в переводе на шведский Нового Завета. В 1543 году Агрикола составил и напечатал первый финский букварь-катехизис (на памятнике Агриколе возле церкви в Пернае, поставленном в наше мирное и лишенное величия время, особо отмечено, что именно он обогатил финский язык словом «кошка», но, кроме этого слова, Агрикола придумал более 8000 финских слов, например, как рассказывает Владимир Кокко, слово «рай» – Lustitarha, сад радости). Букварь переиздали в 1551-м. Вслед за первым изданием букваря логично последовал в 1544 году пространный молитвенник. «Пользователи» молитвенника Агриколы имели возможность не только грамотно возносить просьбы и благодарности Богу, но также выбрать из нескольких молитв по конкретному поводу какую-то одну понравившуюся, причем Агрикола включил в сборник «авторские» переводы молитв Филиппа Меланхтона, Мартина Лютера, Эразма Роттердамского, наряду с текстами из католического молитвенника, изданного еще при епископе Арви Курки. Будучи учеником Лютера, который выдал ему рекомендательное письмо по окончании университета в Виттенберге, Агрикола популяризировал и его идейного соперника Эразма, что свидетельствует о свободе взглядов и отсутствии религиозного фанатизма, так изуродовавшего жизнь людям эпохи Реформации и Контрреформации. Священные тексты он в духе науки своего времени сопроводил астрологическим календарем и рассказами о влиянии планет на здоровье человека.

В 1548 году на финском вышел в свет иллюстрированный гравюрами перевод Нового Завета, который Агрикола осуществил вместе с Мартти Тейтти и Симо Выборжцем, двумя другими финскими студентами Лютера и Меланхтона в Университете Виттенберга в 1536–1539 годах. Новому Завету Агрикола предпослал два вступительных слова: первое рассказывало о богословских вопросах, второе – о сложении самого Нового Завета и об этапах христианизации Финляндии: всех финноязычных племен, ее населявших. Соответственно, говорил Агрикола и о тех разных диалектах, на которых, кроме латыни, молились жители страны.

Библия на финском полностью была напечатана лишь в 1642 году: над ней трудились уже последователи Агриколы по заказу Густава II Адольфа, а сам он вместе с помощниками – среди них известен биограф-соперник Агриколы, будущий епископ Выборга Паавали Юстен, – успел переложить на финский псалтырь и собрание текстов Ветхого Завета. Сборник Агриколы о Страстях Христовых читали в церквях на Страстной неделе, для священников подготовил он также требник и служебник.

Во вступлении к Давидовой псалтыри он перечислил языческих богов карелов и жителей Хяме, действуя как первый финский этнограф. Наравне с героем карело-финских рун древнейшим шаманом-великаном Антеро Випуненом упоминал он и богатыря Калева, по версии Агриколы, прародителя других богов – бога грома Укко и богиню воздуха Илматар. Этот список был наполовину вымышленным: всего языческих богов фигурировало по 12 человек, чтобы их потом легко мог заменить соответствующий апостол, так как лютеране с особым тщанием искореняли народные верования.

Наступили жесткие времена проповедников и реформаторов. Агрикола печатно не передает пастве молитв Богородице, а только Отцу, Сыну и Святому Духу. Уходят в прошлое готические чудные девы Хаттулы. Но в Финляндии в XVI–XVII веках еще сохранялись народная культура церковных праздников и элементы литургического эстетизма, свойственные католической мессе и упраздненные лютеранами в других местах: росписи и скульптура, праздники в День архангела Михаила и Рождества Богородицы, праздничные ярмарки в Дни святого Генриха, облачения священников (Агрикола носил епископскую митру и служил мессы в праздник Рождества Девы Марии). Лишь в 1670-е годы туркуские епископы Исаак Ротовиус и Юхана Гезелиус существенно усилили «постный» дух Реформации и борьбу с язычеством. Ротовиус, один из переводчиков Библии и создателей Туркуской академии, запретил цветные облачения на церковных службах; а Гезелиус, основатель типографии в Турку и автор первой в Швеции латинской энциклопедии по философии и математике, приказал уничтожить все скопившиеся в архивах записи народных заговоров.

В самый разгар Реформации Агрикола был рукоположен сначала каноником капитула, а потом первым лютеранским епископом Турку и оказался вынужден тратить жизнь на защиту церковного имущества и владений от покушений королевской администрации. Поначалу от епархии требовали перечислять в королевскую казну содержание одного писца в год, но потом король начал проводить масштабные реквизиции. Густав I Васа, с одной стороны, Агриколе покровительствовал – назначил в 1554 году епископом и через три года включил его в дипломатическую миссию, направленную в Москву на мирные переговоры после неудачной попытки шведов захватить берега Невы (эта поездка в Московию обернулась для ученого смертью). С другой стороны, король жестко контролировал и ограничивал его власть образованного человека и духовного лидера: своим повелением король уволил Агриколу с поста ректора школы и разделил Туркуское епископство на два, вычленив Выборгскую епархию. Таким образом, у Агриколы как у епископа Туркуского было меньше паствы и доходов, чем у его католических предшественников. В 1544-м между королем и Агриколой произошло первое серьезное столкновение, когда Агрикола отказался послать выпускников своей школы в королевские писцы: он явно хотел для них не бюрократической, а гуманитарной карьеры. Даже Новый Завет Агриколе пришлось печатать на собственные средства, не получив на это королевской субсидии. Вообще в 1540-х годах король начал было реформировать Церковь и государство с помощью немецких бюрократов – кризисных управляющих, но это явилось причиной восстания, тогда король вынужден был выслать немцев и слегка ослабить хватку так, что Церковь, лишившись государственной власти, все же сохранила собственное устройство и внутреннюю независимость.

Как известно, умер Агрикола скоропостижно, возвращаясь с королевским посольством из Новгорода. Мой дядя Евгений Викторинович Шадричев нашел однажды в лесу у мыса Ландышевый по дороге на Приморск – это поворот на 123-м километре Приморского шоссе – поваленную стелу, обозначавшую место смерти Агриколы в селении Кюрённиеми прихода Уусикиркко, которая была воздвигнута в 1900 году финским Обществом молодых любителей литературы города Койвисто, теперь Приморска. Могила Агриколы в выборгском кафедральном соборе не сохранилась. А стелу приехал забирать крановщик, направленный из Выборга, но разбил ее при погрузке. Теперь место смерти Агриколы отмечено отреставрированным камнем и сторожкой, поставленными несколько лет назад на средства директора Института экспериментальной кардиологии. В Койвисто в начале ХХ века на месте старой деревянной церкви архитектор Йозеф Стенбек построил один из самых красивых храмов в стиле модерн. Витраж западного фасада «Христос с ангелами» сделан был к десятилетию независимой Финляндии по эскизу замечательного художника Леннарта Сегерстрёле.

Агрикола, по воспоминаниям современников (но и соперников!), человек был желчный, своих учеников по церковной школе в Турку называл не иначе как грубыми животными, однако же не хотел отдавать их в писари и, несмотря ни на что, стремился улучшить соотечественников. В Туркуском замке от времен противостояния Густава Васы и Агриколы сохранилось уникальное место, свидетельствующее о подъеме финского ренессансного просвещения. Это kirjurin tupa, или «комната писца». За этим названием на третьем этаже замка скрывается беленая горница, где на стене красиво выведены, как на странице старопечатной книги, прописи латинского алфавита и виньетки. Сюда, должно быть, в шведский административный резерв, и поступали лучшие по почерку ученики финских гуманистов.

Первым деянием Густава I Васы в Финляндии было изгнание датчан из Турку и освобождение замка, которым они владели с 1509 по 1523 год. Датчане дважды пытались сделать Густава Васу своим заложником: в первый раз – еще в детстве короля – его спас Стен Стуре-старший, который, по легенде, с такой силой и яростью пробил кинжалом Библию датского учителя маленького принца, что посланные за ним в Упсалу из Дании отступились. Второй раз принца все же пленили и до 1520 года держали в заложниках. Сбежав из плена и расправившись с датчанами в 1523-м, король занялся расширением замка, так как двор его вместе с гарнизоном составлял более пятисот человек. Хотя в Турку ему предстояло прожить всего-то около года в 1555–1556-х, когда шла первая неудачная для обеих сторон война с Иваном Грозным (шведы напали на берега Невы, а русские пытались захватить Выборг), двухэтажный замок начали надстраивать. Как протестант, он бестрепетно разорил находившийся поблизости от города замок Куусисто, в свое время созданный для охраны богатого епископального хозяйства Магнуса II Таваста. Камни католического замка пошли на обустройство резиденции короля.

Закончил достройку третьего этажа замка его сын Юхан, назначенный герцогом Финляндским. После смерти отца в 1560 году Юхан, однако же, не стал единственным владельцем Туркуского замка. К власти в Швеции пришел его старший сводный брат Эрик, человек порывистый и воинственный. В следующем году Эрик XIV, правитель Эстляндии, взял под свое покровительство Ревель, на который покушались датчане и русские, и так вмешался в Ливонскую войну. Поначалу братья неплохо ладили, и по заданию Эрика Юхан плавал в Лондон сватать ему главную невесту Европы королеву Елизавету Английскую (Эрик также неудачно сватался и к Марии Стюарт, и к паре других менее популярных европейских невест). Получив от Елизаветы отказ, Эрик женился на цветочнице по имени Катарина Монсдоттер, обнаружив полную свободу от светских предрассудков, которую впоследствии объяснили сумасшествием.

Первый брак Юхана, наоборот, был заключен с большим политическим расчетом: в 1562 году в его Туркуский замок из Кракова прибыла со свитой польская принцесса Катерина Ягеллонка, дочь герцогини Миланской Боны Сфорцы и далекая наследница легендарного Ягайло, великого князя Литовского и первого правителя объединенного литовско-польского государства. Как невеста она была перестарок – 36 лет, на одиннадцать лет старше Юхана. Однако она приходилась родной сестрой могущественному польскому королю Сигизмунду II Августу, который вскоре создал Речь Посполитую. Поэтому его сестра представляла огромный интерес для региональных соискателей, в числе которых Юхану предшествовал Иван Грозный, проявлявший интерес к Катерине и после ее замужества. Таким образом, Юхан своей женитьбой, еще будучи герцогом Финляндским, способствовал образованию в недалеком будущем огромнейшего государства, протянувшегося от северных морей до степей Украины.

Как это часто бывает, грандиозное приобретение превратилось в большую беду и для самого Юхана, и для шведов и поляков еще на сто пятьдесят лет. По существу, будучи герцогом, он оказался гораздо более влиятельным, чем его брат-король. Интересы короля Эрика и герцога Юхана схлестнулись, и первой жертвой стал обвиненный в государственной измене Юхан. Шведские аристократы делились на хозяйственников и фриков, и если Эрик был ярким представителем фриков, то Юхан столь же твердо проявлял прагматизм: если Эрик воевал за Ревель, то Юхан купил владения в Ливонии при посредничестве Сигизмунда Августа. Эти его действия были расценены как измена, потому что на деньги, отданные польскому королю, претендовал король Эрик, которому они были нужны для ведения войны. Катерина Ягеллонка всего-то с полгода обустраивала замок в Турку, и вот 12 августа 1563 года он сдался войскам короля Эрика XIV. А Катерина Ягеллонка вместе с Юханом отправилась в заточение в шведский замок Грипсхольм. Полагают, что Иван Грозный послал Эрику просьбу освободить Катерину и отправить ее в Москву. В заключении в Грипсхольме Катерина родила троих детей, из которых выжили двое: будущая герцогиня Финляндская Анна и будущий король Швеции и Польши Сигизмунд III.

Не прошло и четырех лет, как судьба шведского королевского дома поменялась самым драматическим образом. Эрик XIV, подобно Ивану Грозному, панически боялся измены родовитых дворян. В годы его правления лет за шесть было замучено более трехсот человек. Впрочем, король мог и вернуть свое расположение придворному, подвергнутому преследованиям и пыткам. Так, дипломата Нильса Свантессона Стуре прямо из застенка, покрытого ранами, провезли в соломенной короне по улицам Стокгольма, как тогда обычно поступали с теми, кого намеревались отправить на эшафот. Однако король «простил» его, чтобы послать свататься к очередной благородной невесте. В 1567 году в припадке ярости Эрик XIV повелел в тюрьме королевского замка в Упсале убить его отца Сванте Стуре-младшего, правителя Эстонии во время Ливонской войны 1562–1564 годов, вместе с самим Нильсом и братом его Эриком, и заодно с ними еще двоих высокородных дворян, которых облыжно обвинили в измене. Стоит напомнить, что Стуре не только принадлежали к самым родовитым и заслуженным аристократам Швеции, но и являлись родственниками короля.

В этот день, посещая заключенных, Эрик сначала был милостив и со слезами на глазах просил Сванте Стуре о примирении, но, выйдя из камеры, встретил своего секретаря Ёрана Перссона, который играл при нем роль Малюты Скуратова (с важным отличием: он был палач-интеллектуал, один из учеников Меланхтона, наряду с Агриколой). От Перссона король услышал сплетню о том, что сторонники его брата Юхана, сидящего в Грипсхольме, подняли восстание. Эрик обнажил шпагу и немедленно вернулся в тюрьму, Нильса заколол сам, затем бросился в камеру к Сванте Стуре. Он сказал, что теперь вынужден убить и Сванте Стуре, так как, прикончив его сына, не надеется на его прощение. Убийства попытались сохранить в тайне: замок закрыли, и стража, как в сталинских тюрьмах, принимала у родственников еду для убитых узников. Вскоре страшные новости облетели город и достигли Стокгольма. Аристократии это очень не понравилось, возник заговор. Но король еще полтора года продолжал сохранять власть, пока не решил в июле 1568 года провести церемонию коронации Катарины Монсдоттер. Теперь уже врагом его оказался другой сводный брат – принц Карл Васа, который не явился чествовать коронованную цветочницу. Эрик велел взять Карла под арест, и тогда наконец противники непредсказуемо яростного короля решились действовать: в сентябре 1568 года он был низложен, а Юхан, просидевший в заключении пять лет, освобожден и в 1569-м коронован на престол Швеции как Юхан III.

С братом Эриком он расплатился той же монетой: сначала отправил его с семьей (Катариной Монсдоттер, сыновьями Густавом и Хенриком, дочерью Сигурд) в Туркуский замок, где Хенрик и умер, а через год сослал пленников в менее доступное место – в замок Кастельхольм на Аландах. Но и там Эрик казался Юхану опасным: в 1573-м его разлучили с семьей и начали перевозить из одного шведского замка-тюрьмы в другую. В этом же году пятилетнего принца Густава отобрали у матери и отправили на воспитание в Польшу (он стал выдающимся авантюристом и алхимиком, а дни свои закончил в 1607-м в Кашине под Москвой, куда его заманили при Борисе Годунове и потом придерживали на случай создания марионеточного шведского правительства, хотя он и забыл начисто родной язык и явно саботировал эти планы, за что провел несколько лет в ссылке в Угличе). Эрика же отравили мышьяком, подсыпанным в бобовый суп. А Катарину Монсдоттер содержали до гибели мужа в Турку, потом Юхан позволил ей доживать с дочерью в финском поместье Лиуксиала, которым она управляла до своей смерти в 1612 году, пережив Эрика на 35 лет. Даже посмертная история злополучного Эрика XIV выглядит грубой и нелепой: вспомнил о нем через двести лет король-эстет Густав III и повелел сделать ему роскошную барочную гробницу в соборе города Вестерос. Саркофаг оказался короток, поэтому кости ног Эрика положили в новый гроб рядом с позвоночником и прочими его костями, буквально сунув ему ноги в руки.

В 1572-м брат Катерины Ягеллонки король Сигизмунд II Август скончался, и в Польше сменилась правящая династия: после сбежавшего из Кракова Генриха Валуа, который испугался отчаянных нравов польской шляхты, здесь утвердился человек с крепкими нервами – трансильванский князь Стефан Баторий, в котором Юхан III нашел мощного союзника в Ливонской войне с Иваном Грозным. В 1569-1571 годы сначала в Новгороде, а потом в Москве и Муроме в плену сидело отправленное с целью заключения мира посольство Юхана III во главе с епископом Паавали Юстеном (как уже упоминалось, он был первым биографом Агриколы, автором «Хроники епископов финляндских», также он подробно описал кафкианские обстоятельства своего пленения, в частности, то, как в Новгороде послов прогнали голыми по улицам). Иван Грозный объяснил послам, которые через полтора года плена были готовы сразу упасть ниц, что их мучения являются симметричным ответом на то, как в Стокгольме бросили в «чумное место» русских послов, которых он отправил в 1567 году за Катериной Ягеллонкой, получив «дезу» от короля Эрика, что она будто бы овдовела. При этом Грозный велел шведам встать, заметив, что сам он – христианский князь и не требует, чтобы перед ним лежали на полу[22]. Он хотел получить от Юхана III финские рудники или, по крайней мере, мастеров горного дела, 100 шведских всадников-военспецов, 10 000 иоахимсталеров-ефимок, Ливонию и титул «Господин Шведской земли», в противном же случае обещал пройтись по Финляндии с карательной экспедицией. Как известно, его угрозы нехорошо отозвались для родины: в последовавшем продолжении Ливонской войны Москва потеряла Ингерманландию и Корелу, которая была разрушена, а защитники и жители ее, около 2000 человек, погибли. Известно также, что было вырезано русское население Риги. (Ранее Иван претендовал и на польский трон, и даже с большими основаниями, чем на шведский: как потомок Рюриковичей и Глинских, он требовал себе Киев, однако и здесь проиграл социально близкому полякам-католикам Генриху Валуа.)

После смерти Катерины Ягеллонки, последовавшей в 1583 году, король Юхан III сохранял пропольскую католическую ориентацию. Незадолго до смерти Катерины они вдвоем посещали монастырь в Наантали, где еще жили последние католические монахини. Настоятельницей там одно время служила Вальборг Флеминг, сестра ближайших сподвижников Густава Васы, что, возможно, и помогло сохранить монастырь. Юхан, хотя и не вернул Церкви былой власти и богатства, восстановил элементы католического богослужения: ему особенно нравился праздник Тела Господня. Он вполне понимал, чем для общества становится утрата чувства сакрального, и боялся результатов Реформации. Отказался же он от подчинения своей Церкви Риму, в частности, потому, что видел большой смысл в богослужении на шведском и финском языках.

Его сын Сигизмунд III, воспитанный иезуитами в Польше и правивший в Швеции в 1592–1599 годы, был воинствующим католиком. На польском престоле Сигизмунд отсидел гораздо дольше, чем на шведском: он был коронован в двадцать лет в 1587-м и правил до смерти в 1632-м. Сигизмунд, правнук Изабеллы Арагонской, легендарной модели Леонардо да Винчи, женился на Анне Австрийской (предшественнице, тезке и родственнице гораздо более знаменитой благодаря «Трем мушкетерам» королевы Франции), чтобы прочнее объединить Польшу и Швецию с католическими владениями Габсбургов. (Первый раз Ягеллоны, сначала враждовавшие с Габсбургами из-за Венгрии и Пруссии, объединились благодаря двум бракам Сигизмунда II Августа с сестрами Елизаветой и Екатериной Габсбург, которые были бездетными и не позволили создать прочный государственный союз.)

Поскольку быть одновременно в Стокгольме и в Варшаве, куда он перенес столицу из Кракова, католическая вера ему не помогла, пришлось выбирать, в Швеции он оставил своим наместником дядю – принца Карла, младшего брата Юхана и Эрика. Принц Карл воспитан был в лютеранской традиции соучеником Агриколы по Виттенбергу Мартти Тейтти. В 1597-м между сторонниками дяди и племянника разгорелась гражданская война, которая закончилась двумя сериями казней: так называемой Абоской резней 1599 года, когда в Турку-Або были казнены шведские аристократы, которые защищали от войск Карла замок Кастельхольм (в том числе были обезглавлены и двое молодых людей из могущественного рода Флемингов), и «кровавой баней в Линчёпинге», где Карл окончательно решил вопрос со сторонниками Сигизмунда в шведском парламенте.

Главным свидетелем всех этих исторических событий является замок в Турку, стоящий на краю города рядом с пассажирским портом в устье реки Ауры. Как некогда плыли и швартовались здесь корабли шведов и новгородцев, так теперь мимо верхних этажей входной башни проходят иллюминаторы огромных паромов, следующих на Аландские острова и дальше в Швецию. Замок в XVII, XVIII, XIX и XX веках сильно горел, и в нем нетронутыми остались собственно стены и внутренние пространства. Вспоминаются в связи с этим мечты Дмитрия Сергеевича Лихачева о том, как новейшая наука найдет способ получать информацию буквально из стен исторических памятников. Об этом ученый мечтал, стремясь оградить наши петербургские дома и дворцы от начинавшейся тогда «реконструкции» путем полного сноса и «воссоздания в исторических формах». Надо полагать, стены Туркуского замка толщиной метров пять, сложенные из валунов, накопили человеческой информации не на один век прослушивания.

Стоит попасть в тесные средневековые дворы-колодцы, как чувство опасности и отчаянная готовность к обороне до конца забирают вас так сильно, что о современном городе за стенами надолго забываешь. Замок в плане прямоугольный и похож на капитальный древний барак, хотя внутри располагаются довольно изящные готические залы, сохранившиеся от времен правления Стена Стуре. Здесь же в добротной кордегардии с камином видим мы и единственную в Финляндии светскую фреску, написанную, вероятно, в эпоху Густава Васы. Это изображение в рост кавалера и дамы, а также ландскнехта-наемника, героя Нового времени, над которыми вьется орнамент из церковной виноградной лозы, концептуально превращенной местными художниками в северную клюкву. Третий и четвертый этажи, отстроенные при Юхане, разочаруют тех, кто ждет увидеть здесь реликвии его правления: все пожрали огонь, время и династические войны. На четвертом этаже в гигантских и пустых парадных залах висит пара изысканных гобеленов да изображения польских королей – парсуны, из которых вырос и портрет московских государей, и портрет украинских гетманов. Прогуляться под тяжелыми взглядами этих персонажей достаточно, чтобы ощутить мрак жизни, не облагороженной искусством. (Портреты Сигизмунда III и его сына царевича Владислава писали в мастерской Питера Пауля Рубенса, и выглядят они совсем не дико, а как богатейшие старосветские, то есть европейские, помещики.) Трехэтажные корпуса второго – заднего – двора, огромного ренессансного плаца, размеры которого позволяют представить себе порядки гвардии Густава Васы, превращены были в жилые комнаты, где проживали уже не великие герцоги Финляндские, а генерал-губернаторы, назначенные королями, как Пер Брахе-младший. И в них – множество интереснейших экспонатов. Тут, на втором этаже, в зависимости от того, как пойдешь – справа налево или наоборот, – почувствуешь, что есть в жизни какой-никакой прогресс; или же, напротив, впадешь в меланхолию: начнешь с тюрьмы короля Эрика, маленькой комнатушки с каменной лежанкой неудобной формы, такой, что полтела свешивается, а голова почти что в печке оказывается, а потом приходишь в элегантные цивилизованные комнаты в стиле беззаботного рококо или церемонного густавианского классицизма. На третьем этаже сохранилась огромная барочная кухня (в замке их несколько, как и церквей: есть церковь Стена Стуре, монашеская готическая молельня и новая барочная церковь на четвертом этаже), рядом находится жилище Пера Брахе – малогабаритная мечта Петра I – с голландскими или немецкими резными дубовыми шкафами и стульями.

Целый мир финской жизни от Ренессанса до модерна и ар-деко открывается на гигантском чердаке под стропилами Туркуского замка. Там собрано все, что сохранилось и в Турку, и в соседних городках и поместьях, от бриллиантовых диадем в родных бархатных футлярах, которые могли сиять хоть на балу Александра II, до бюргерской обуви, детских матросок и грандиозных кукольных домов. Словно бы шли мы по всем этим крутым лестницам, через подпол под названием tyrmä, полупустые залы, где в сумраке блещут монеты и тяжелые нательные да наперсные кресты, по церквям да кухням, и вдруг на высоте, почти уже под небом, обрели месторождение исторической памяти.

Союз Швеции и Польши со многими тысячами жертв развалился в борьбе за власть. Предлогом и оправданием этой борьбы стала религиозная рознь. Многие великие исторические события, как русское Смутное время или Тридцатилетняя война, были напрямую связаны с династической и религиозной борьбой потомков Густава Васы. Швеция при Карле снова и теперь уже на века стала лютеранской, а Сигизмунд продолжал воевать с протестантами и православными, с последними, впрочем, более успешно. В 1607 году только что коронованный король шведский Карл IX решил убить двух зайцев: вмешаться в русскую смуту против поляков. В 1608-м он предложил царю Василию Шуйскому экспедиционный корпус в 5 тысяч пеших и конных воинов под командованием 27-летнего графа Якоба Делагарди в обмен на деньги и территории (отвоеванную при Федоре Иоанновиче крепость Корелу с Приладожьем). По секретному договору, который посланцы Москвы и Стокгольма заключили в феврале 1609 года в Выборге, Москва обязывалась платить коннице по 50 000 рублей в месяц, пехоте – по 36, офицерам – на всех ежемесячно 5000, двум их командирам по 4000 и главнокомандующему – 5000[23].

Корпус Делагарди вместе с войском Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, 23-летнего, но опытного полководца, известного жестоким подавлением восстания Ивана Болотникова, мало-помалу теснили поляков и в марте 1610 года сняли блокаду Москвы, но летом в решающей битве под Клушино наемники Делагарди дезертировали, и Станислав Жолкевский разбил русских под началом Дмитрия Шуйского, брата царя. (Скопина-Шуйского к этому моменту успела отравить дочь Малюты Скуратова и жена Дмитрия Шуйского.) Делагарди получил от Жолкевского разрешение пройти от Москвы обратно на север. Взбунтовался его корпус потому, что Шуйские задерживали выплаты жалованья, а кроме того, в этот момент Делагарди направлял в Швецию обоз с уже полученным траншем в виде мехов и золота, и его разноплеменные солдаты решили, что ограбить этот транспорт будет надежнее, чем дожидаться зарплаты.

Войска Станислава Жолкевского заняли Москву, а Сигизмунд в мае 1611-го взял Смоленск, и на несколько десятилетий Смоленская, Черниговская и Северская земли отошли к полякам. Одновременно к июлю этого года Делагарди захватил Новгород с территориями, находившимися в сфере его влияния: от Балтики до Порхова и Старой Ладоги. Новгородцы сопротивлялись, но, оставленные Москвой без военной силы, вынуждены были заключить со шведами договор, по которому Новгород становился частью шведского государства.

Шведам захват Новгорода тоже не помог: возобновилась война с датчанами, Карл IX умер от удара, и удача отвернулась от шведов, которые уже выдвинули принца Карла-Филиппа, родившегося и жившего в Дерпте младшего брата своего нового короля Густава II Адольфа, в правители Новгорода и соискатели московского престола, то есть в конкуренты польского царевича Владислава. Карл-Филипп приходился Владиславу двоюродным дядей. Шведский принц опоздал: он прибыл в Выборг три месяца спустя после избрания на царство Михаила Романова. Шведы продолжили военные действия против русских городов, пока летом 1615 года под Псковом военный комендант Новгорода фельдмаршал Эверт Горн не был убит, король Густав II Адольф – ранен в битве с псковским войском, после чего военная фаза борьбы Швеции и России на четверть века закончилась и началась дипломатическая, завершившаяся в 1617 году Столбовским миром, по которому шведы оставили Новгород, но сохранили за собой западное Приладожье (Корелу), а Россия обязалась выплатить Швеции 20 000 рублей серебром. Заем Москве предоставил Лондонский банк. От тогдашнего «совета Европы» Столбовский договор визировали представители английской и голландской дипломатии, так как обе эти страны стремились на российские рынки и дальше, чему мешала тянувшаяся вот уже почти семьдесят лет война.

Для православных в Карелии наступил «час икс»: шведы активно распространяли лютеранство (с 1604 года Швеция законодательно являлась монорелигиозной лютеранской страной: подданные короля могли быть только лютеранами), и православные русские, карелы и финны начали переселяться в основном через Тихвин в Тверскую Карелию, а также на север, в леса Беломорья, куда при Алексее Михайловиче во время церковных реформ патриарха Никона вскоре побежали и раскольники-староверы. Россия при царе Алексее Михайловиче провела вторую Ливонскую войну. Воевали русские успешно, но дипломатия проиграла результаты. И только при Петре I, через столетие, Россия вернула себе северо-западные владения Новгородской республики, ленные территории Пскова и приобрела вожделенную Ливонию.

Но это мы слишком выдвинулись в будущее. Швеция в середине XVII века, при королеве Кристине, стала одной из победивших стран европейской Тридцатилетней войны между католиками (Габсбургами) и протестантами и взяла под свой контроль устья самых значительных немецких рек, то есть торговлю немецких княжеств. В качестве контрибуции за роспуск армии по Вестфальскому мирному договору она также получила 5 миллионов талеров. Однако при преемнике Кристины Карле X Густаве армию быстро собрали вновь, чтобы возобновить опустошительную войну с польским королем Яном II Казимиром, последним прямым потомком Густава Васы на европейском престоле.

Карл X Густав был внуком Карла IX по женской линии и, соответственно, правнуком Густава Васы, а Ян Казимир приходился внуком Юхану и, соответственно, правнуком Густаву Васе, но по мужской линии, поэтому он с полным правом носил фамилию прадеда и не отказывался от претензий на шведский престол. Карл X Густав воинственностью был в дядю Густава II Адольфа. Едва вступив на престол, все пять лет своего недолгого правления (скончался он в 1660-м от воспаления легких) воевал на два фронта, с датчанами и поляками, несколько раз брал Варшаву, взял и Копенгаген и в конце концов добился контроля над Сконе, Лифляндией и Эстляндией, а также отказа Яна Казимира, достойного противника и смелого воина, от притязаний на шведскую корону. Женат Карл X Густав был на герцогине Голштейн-Готторпской Хедвиге Элеоноре и таким образом подготовил почву для другой войны между родственниками – кузиной и кузеном, Екатериной II и Густавом III, – маленькой победоносной войны, которая в конце XVIII века вплотную приблизила Швецию к потере Финляндии.