Октавия

Анастасия Дяткина

Октавия

Вечер разыгрался в городе. Прогремела гроза. За занавесками горящего окна слышались голоса.

— … Широкие двери распахнулись, и потекли, потекли, потекли явленные на праздник угасающей жизни граждане в черных фраках и пышных платьях, в ожерельях и моноклях, с белоснежной кожей и блестящими заплывшими глазами. Поглядишь на их руки — острые когти как лезвия сияют в свете канделябров, посиневшие пальцы в темной крови перепачканы. Послушаешь их слова — искусными речами вьются они колючим плющом в уши. Как ужасно попасться в их свинцовые оковы — они напоят тебя своей лживой и дурманящей кровью и обратят в своего брата, разразившись…

— А в сестру? — подался голос повыше и потише.

— Тише ты, Адель! Дай дослушать! — вторил ему второй детский голосок.

Свеча медленно таяла в медном канделябре, и воск капал на белую простынь. Часы совсем не тикали: замерли уже давно, но снять их со стены никто не решался. Говорили, что они остановились со смертью хозяина дома. Право, надо сказать, что чудовищной была эта смерть, но толком о ней ничего неизвестно: просто мучительная, просто страшная и медленная. А какая — кто его разберёт? Никто и не знал, только пугать любили. За столом с белой простынью сидело трое: мальчик, девочка и эксцентричный рассказчик.

— Может, в сестер не обращают, — девочка повернулась на него и скорчила насмешливую гримасу.

— Такую дурнушку, как ты, никто не обратит, — начал задираться мальчик в ответ.

— А на тебя посмотрят — аппетит потеряют!

Он резко вскочил со стула и со всех сил схватил ее за волосы, в ответ она заверещала и начала брыкаться. Своей маленькой ножкой она со всех сил пнула его в живот (удар был не особо фатальный, но всё же неприятный), и они синхронно закричали:

— Мама-а!

— Ну чего орём, ясли?!

Мама не появилась. В обшарпанном проёме комнаты оказался высокий юноша в затёртой жилетке и желтоватой рубашке. Черты лица он имел благородные и острые, как ограненный алмаз, а на лице всегда сохранял универсальную эмоцию, которая выражала всё и ничего. На вид ему было не больше 18, и в глазах еще проглядывался юношеский задор.

— Мамы нет, и я тут главный! — выпячив грудь вперед, произнес он. — Виктор, Адель, собираем руки в ноги и шуруем по кроватям! Спать мёртвым сном до утра!

— Ну Стефан!

Он опустил волосы сестры, она перестала пинаться ногами, и между ними наступил хрупкий мир во имя единой цели. Сильным мира сего научиться бы объединятся у детей, что не хотят идти в постель, и тогда войнам придет конец.

— Калеб рассказывал нам про упырей! — возник мальчик.

— Про кого?

А тот намеренно не продолжал. На его языке зависло «… разразившись диавольским смехом», и Калеб, будучи тем еще эгоцентриком, ожидал, когда все внимание снова будет обращено на его многогранную персону. Как он понял, у брата с сестрой с его концентрацией было не очень, но нужно было уметь работать с любой публикой.

Калеб был того же возраста, что и Стефан, только немного ниже и меньше, вероятно, контрастности ради, ведь каждая личность обладает индивидуальностью только в сравнении с другими. Он был очень худощавым, что старательно скрывал длинными неприталенными рубахами, рыжим и кудрявым, что делало его ходячей карикатурой в глазах элегантного и изысканного общества.

— Ты же и в первый раз уже услышал, — слегка обиженно молвил он. — Про упырей.

Он видел, как Стефан вот-вот выдумает в голове едкую шутку, которая обсмеяла бы его и весь его род, но, если даже шутка и была в конечном итоге сформулирована, озвучивать её он не торопился. Он присел рядом на табурет и состроил внимательную гримасу, оперев подбородок о костяшки пальцев. Видимо, решил преберечь насмешку, чтобы нанести урон еще больший по его хрупкому эго.

— Ну продолжай, — удивительно серьезно проронил он.

Калеб снова оглядел комнату. Дерущиеся близнецы притихли, и даже Стефан внимал его словам. Он загадочно взглянул на занавешенное окно, погладил свой подбородок, даже закурил бы, будь у него трубка. Выдержав грамотную паузу, он продолжил свою историю.

— Существует легенда об одной упырице. Её звали Октавия, и она была дочерью графа Винреско, который отдал ее в жёны своему товарищу, виконту Бладшефту.

Он на секунду взглянул на Стефана, пытаясь разглядеть перемену в его лице, но тот был скуп до эмоций и слушал осознанно.

— Бладшефт был человеком жестоким и безжалостным. Он глумился над своими слугами, ни во что не ставил своих товарищей, в том числе и графа Винреско, но хуже всего он относился к своим женам. В наказание за неповиновение одну из них он нагой провёл по всему Вундену, а затем жестоко избил, и на третий день она скончалась от одолевшей хвори. Всё это было известно графу Винреско, но богатство и статус Бладшефта могли вывести все семейство из бедности, одолевшей древний дворянский род. Октавия Винреско согласилась на брак удивительно легко. Свадьба была сыграна через месяц, и она переехала к своему мужу в его недавно приобретенное поместье в окрестностях Вундена.

Бладшефт прельстился красотой юной Октавии и влюбился в неё без ума с тех самых пор, когда они впервые встретились на балу, и ничто не могло остановить его: ни холодность девушки к нему, ни тяжелый характер. Он терпел все её выходки и неповиновения. Октавия же оставалась равнодушна ко всем его словам любви, извергнутым из самой глубины жестокого сердца. Даже после свадьбы она ни разу не далась ему и каждую ночь уходила спать в другую комнату. Так продолжалось месяцы и недели.

Чувства виконта, вызванные эйфорией, начинали тускнеть, а потому всё больше Октавия раздражала и злила его своим холодом. Однажды-таки он решился принудить ее к близости силой. Она стремилась уйти, но он захлопнул перед ней дверь. Десятки минут из комнаты доносились ужасающие звуки, а затем все утихло, и слуги, вбежавшие в супружескую спальню, нашли лишь тело своего господина, изуродованное и истерзанное. А леди Октавия Винреско навсегда покинула поместье Бладшефт.

Он окончил свой рассказ. Кажется, даже свет свечи немного поугас, ибо в комнате стало намного темнее. Тишину прерывали только завывания ветра на улице.

— И что, это она его убила? — малышка Адель заморгала круглыми глазками.

— Она, она! — оживился Виктор. — Всю кровь у него выпила!

— А что если она за нами придёт? — испуганно схватилась девочка за подол своего платьица.

Рассказ явно вызвал у детишек оживление, которое нужно было технично сократить. Стефан поднялся со стула, подошёл к столу, за которым на соседних стульях сидели его брат и сестра, и, склонившись над ними, тихонько проговорил.

— За послушными мальчиками и девочками ни упыри, ни упырицы не приходят. Они только злодеев кусают и детей, которые не хотят спать ложиться.

— Мы пойдем, мы пойдем! — синхронно заговорили близнецы.

Они соскочили со стульев и, схватившись за руки, направились быстро-быстро в свою комнату.

— А попрощаться с Калебом? — кинул им вслед Стефан, оперевшись одной рукой о стул.

— Пока, Калеб!

Он помахал им рукой. Стефан проследил за ними до самой двери в комнату, вплоть до того момента, когда она крепко захлопнулась. Он прекрасно знал, что близнецы в этот момент встали около дверных щелей и подслушивали их разговор.

— Что, аудиторию свою ищешь?

— Не смейся, детей не так просто заинтересовать.

Стефан и Калеб были, как это говорится, друзьями детства. Вместе они съели не только пуд соли, но и горсть песка, сотню котлет мамы Стефана и парочку червяков на спор. Они жили в соседних доходных домах, поэтому именно им суждено было вместе бегать по рынку, таскать у продавцов то персики, то яблоки, а потом воевать деревянными мечами с детьми из соседних дворов. Подросши, они вместе пошли в одно и то же младшее училище, из которого их перевели в лицей имени императрицы Геневры — самый престижный лицей в Вундене и окрестностях. Он то и дело выпускал то министров, то учёных. И Стефан соответствовал его гордому облику: он отличался высокой успеваемостью, удивительно быстро усваивал каждый предмет, а особенно хорошо разбирался в политике, экономике и истории. Его наставники беспрестанно сулили ему карьеру в высших эшелонах.

А Калеб… Калеб во всеуслышание на первом же педагогическом совете был объявлен всеобщим разочарованием за неспособность к наукам точным, абсолютным отсутствием интереса к государственным делам и страстью к бессмысленным художественным репризам. Порешили, что пусть пишет, но с первых экзаменов вылетит, как пробка из бутылки игристого вина. Стефан же решительно не хотел расставаться с лицейским товарищем и особенно ратовал за сохранение его места среди рядов учеников. Каким-то чудесным образом Калеб шестой год подряд вытягивал даже ненавистную математику на какой-никакой проходной балл. Так они и бытовали и в горе, и в радости.

И в какой-то прекрасный момент Стефан совершенно чётко для себя осознал, что проявляет интерес теперь не просто к государственному аппарату, но и к тому, как могло бы быть иначе.

— Если ты не пойдешь со мной, то я пойму. Это может быть опасно.

— Смеешься? Я такое не пропущу. Начну собирать материал для своего романа от твоих революционных начинаний до конца на эшафоте. Ты будешь самым харизматичным и красивым главным героем. Намного харизматичнее и красивее, чем на самом деле.

Калеб шутил, но Стефан дергался лишь от единой мысли о том, что он собирается сегодня сделать. Парню в силу своего возраста и характера чудилось, будто он бросает вызов целому государству, Калебу же это мероприятие, судя по описанию, напоминало тот же совет, на котором педагоги каждый раз выносили решение о его отстранении, но вот он, целёхонький и всё еще ходит на лекции, правда, через раз. Однако, он не заметить не мог, как трепетно относится к своему первому оппозиционному собранию Стефан. Притащил даже соответствующую литературу: не сказать, что сильно запрещенную, но в программу лицея она точно не входила. А, как известно, все, что в программу не входило, было бессмысленным и бесполезным.

Стефан повернулся и уставился на вставшие часы, будто действительно намеревался увидеть там время.

— Сколько времени? — словно насмехаясь, следом спросил он.

Рабочие часы в доме тоже были. Они стояли на одной из тумб и ровнехонько отсчитывали проходящие минуты.

— Без пятнадцати семь, — ответил ему Калеб.

— Значит, пойдем.

Калеб поднялся со стула, и они вместе с товарищем двинулись к выходу. Стефан отдельно подошёл к комнате близнецов и стукнул локтём о дверь, услышав, как они зашушукались и разбежались в разные стороны.

***

Вышли из дома они скоро, пройдя через несколько этажей по крутой лестнице.

— Далеко нам идти? — поинтересовался Калеб.

— До библиотеки, — коротко бросил ему в ответ Стефан, и они двинулись вперед.

Прохожих на улицах становилось гораздо меньше, поэтому теперь их можно было сосчитать на пальцах. Раз и два: молодые любовники, счастливые и юные, громко смеются и почти порхают по стихающим улицам. Три, четыре, пять: около лавки остановилось несколько мужчин средних лет и говорят о чём-то своём, о мужском. Шесть: одинокая и красивая девушка в бордовом берете идёт по улице и задумчиво вглядывается в тускнеющие окна домов, болтая своим чемоданчиком то в одну сторону, то в другую. Калеб бы точно загляделся, если бы товарищ не шёл так быстро и решительно, обгоняя все возможные материи.

Стефан и Калеб жили не в самом бедном районе города, но и не в самом богатом, поэтому здесь в основном обитал средний класс, к которому частично относились и наши лицеисты: средне зажиточные юристы, учителя, врачи, деятели культуры и иже с ними. Всё они грамотно распределились по своим отраслям, прилежно работали во благо страны, а на выходных совершали променады в театры или салоны (в зависимости от уровня восприятия прекрасного и наличия денежных средств). К библиотеке выше упомянутой местные не питали нежных чувств и задерживаться там боялись, потому что о ней вечно ходили какие-то страшные слухи: то про странные звуки, доносящиеся из секретных архивных помещений, то про книги, таящие в себе древнее зло, то про местного призрака, духа студента, то про невесть еще что. Короче говоря, собирались в ее читальных залах только самые отчаянные отбросы общества, а теперь еще и юные революционеры. Ну, никто бы не удивился.

— Ты меня в читательский кружок ведёшь? Бывал я в местном, неописуемая скука, — как ни старался Калеб идти в ногу со Стефаном, он всё равно его обгонял. — Правда, меня быстро выгнали оттуда. Не сошлись взглядами на творчество Гила Вартудо: не было в его метафорах аллюзий на социальные изъяны, он о любви писал.

Стефан пропускал его слова мимо ушей и продолжал вышагивать, иногда подозрительно оборачиваясь.

— Ну куда ты так гонишь?! — пару раз споткнувшись о собственные ботинки, Калеб выразил несогласие со скоростными параметрами передвижения Стефана.

— Надо успеть, — равнодушно отозвался он.

— Мы такими темпами успеем только на мои похороны, уймись, пожалуйста!

— Просто не сбавляй шага, Калеб. Продолжай идти.

Библиотека становилась все ближе. В двадцати шагах пути она явилась в своей форме, а в десяти — показалась во всем содержании. Она словно стремилась взлететь в небо: украшенная многочисленными витражами, арками и резными фризами библиотека представлялась каким-то чудесным храмом. Перед нею раскинулся небольшой парк: в середине стоял фонтан, а окружали его лавочки. Таки райское место! Местные жители, однако, совсем не были заинтересованы архитектурной составляющей, поэтому здания сторонились: особенно суеверные даже по другой стороне улицы проходили, чтобы не попасть под тлетворное влияние неких сущностей. Впрочем, не всех это касалось. Калеб и Стефан увидали издалека девушку, стоящую около входа в библиотеку.

Вероятно, если бы они не знали, что это девушка, легко приняли бы ее за юношу. Вместо изящного платья на ней красовался мужской сюртук, а пепельного цвета волосы были стрижены по подбородок. Некоторая брутальность виделась и в чертах её лица: они были грубыми, но в то же время очень острыми. Калеб, увидев её, тут же стушевался. Он заметно покраснел и начал судорожно смахивать пылинки со своей одёжки.

— Что ж ты сразу не сказал, что Игнис будет?! — жалостливо молвил он. — Я бы поприличней рубашку надел!

Думать о модном выборе сегодняшнего вечера уже не представлялось возможным, когда молодые люди подошли практически вплотную к ней.

— Стефан, рада видеть, — завидев долгожданного товарища, приветственно кивнула она.

— Взаимно, — лаконично ответил ей Стефан.

Игнис слегка кивнула в сторону Калеба и организовала вопросительный взгляд по поводу целесообразности нахождения его персоны в этом месте и в это время. Стефан быстро её успокоил.

— Это со мной. Он мешать не будет.

Калеб состроил самую радостную улыбку, на которую способен человек, и тоже совершил этот приветственный кивок, но, правда, с большим размахом, и строгий приветственный жест обратился чуть ли не реверансом. Игнис оставила этот финт без внимания.

— Ладно, идёмте.

Она направилась к широкой двери, Калеб и Стефан без вопрос последовали за ней. Преодолев массивные двери библиотеки, они двинулись вглубь здания, и в то время, как Стефан опасливо озирался, разглядывая книжные шкафы и тусклые дубовые столы, Калеб одухотворенно следил за движениями Игнис и глупо улыбался.

Игнис тоже была лицеисткой, а Калеб был в неё долгое время беспощадно и всепоглощающе влюблен, как может быть влюблен человек со столь романтичным взглядом на жизнь, что принялся писать стихи в таком отвратительно прозаичном мире. Корпусы лицея делились на женский и мужской, но у их учеников и учениц была возможность встретиться в лицейской библиотеке или во дворе. Они тоже встретились однажды: Игнис по случайности сильно зарядила ему кулаком, когда он попытался с ней познакомиться. Калеб усвоил урок на всю жизнь: не подкрадываться к ней со спины. Ну и влюбился заодно.

— А я не знал, что ты тоже будешь! — пытался он начать диалог, пока они шли. — Я Калеб, кстати. Ну, мы виделись. Помнишь? Ты меня еще так ударила! Там… До сих пор вмятина!

Дабы подтвердить свои слова, он ощупал свой подбородок на предмет излишних впадин, но Стефан быстро его одёрнул:

— Я тебя умоляю, помолчи.

Игнис не ответила, поэтому диалог дальше не пошёл, да и к тому времени они уже подошли к еще одним загадочным дверям библиотеки, которые располагались в каком-то закоулке меж стеллажей. Наверное, иному человеку такое специально не найти. Девушка одним лёгким движением их отворила, словно они были невесомы, и перед ними предстала лестница, ведущая вниз. Она отошла чуть в сторону, пропустила парней, а сама вошла последней, затворив за собой дверь. Ненадолго лестничный проём погрузился в темноту: впереди уже виднелся тусклый свет, проходящий через просветы железной калитки. Уже совсем скоро и её они преодолели.

Они оказались в широкой подвальной зале.

— Мы здесь, — коротко бросила Игнис, закрыв за собой калитку.

Комната, открывшаяся перед ними, словно стремилась задушить их каменными стенами. У стен притулились книжные шкафы, в свободных местах висели какие-то древние картины, двери уходили, видимо, в другие архивы, а у самой дальней стены стоял чей-то бюст: отсюда было не разглядеть, чей. В самой середине располагался длинный стол, а единственным источником света был стоявший на столе подсвечник. За столом уже сидели люди. Все они тут же повернули головы и уставились на вошедших. Кроме одной. Стефан сразу заприметил её взглядом.

Она была юна, но её руки уже были испещерены морщинами. С поникшей головой сидела она на краю стола: не было видно даже лица, но ощущение было что оно неописуемо красиво. Её черные волосы были подобны зияющей пропасти, в которую хотелось провалиться без остатка. Всё-таки и она кинула мимолётный взгляд на вошедших, но, встретившись им со взглядом Стефана, быстро укрыла его.

Всего в комнате, не считая новоприбывших, было пять человек, все они заняли свои аккурат пять стульев, оставались еще четыре. Игнис усадила Стефана и Калеба тоже к краю стола и села сама подле незнакомки: они тоже обменялись взглядами. Долгое время в комнате стояла тишина, словно все присутствующие боялись говорить вслух. Безликие образы таращились друг на друга в гнетущем молчании, но самое время было представляться и отделять себя от других членов коллектива. Иной раз, это отлично получается без имен.

— И где же он? — закономерно поинтересовался интеллигентного вида русый парень лет двадцати с пенсне на носу и козлиной бородкой, которая только придавала ему возраста и снобизма.

Вот первый: образованный и разумный, но слабохарактерный.

— Скоро прибудет, — тихо молвила юная черноволосая девушка.

— А что, без него мы никак не начнём? — вступился еще один тип бойкого вида, как-то заговорчески посмотрев в сторону Калеба и Стефана. Он, казалось бы, вообще был их ровесником: только намного крупнее.

Второй: сильный, но грубый, жаждущий драки

— Мальчики, вы разве не знаете? — возникла блондинка, всё это время старательно поправляющая свои меха. Она имела манеру растягивать гласные в словах и производила впечатление столичной кокетки. — Такому импозантному мужчине, как он, надо задерживаться! Так, чтобы мы его ждали, затаив дыхание.

Третья: очаровательная, но глуповатая.

— Ладно вам, господа, еще даже не восемь! — вальготно протянул последний присутствующий член ячейки. Он был настоящий пижон и держался соответственно: всё в нем выдавало высокий достаток, хорошие манеры и присущее подобным ему господам высокомерие в отношении всех вокруг. — Явится вот-вот, как часы пробьют.

Четвертый: харизматичный, но инфантильный, не задумывающийся о последствиях.

Игнис, уже известная им, молчала. Она была пятой: собранной, но чёрствой. Черноволосая девушка также ни слова не сказала больше: видимо, ожидала чего-то судорожно. Она была красивой, но такой несчастной, словно печаль неистово захлестывала её с головой.

Калеб с интересом рассматривал присутствующих, а затем потянулся и шепнул Стефану, усмехнувшись:

— Похоже, это-таки кружок… Только театральный.

Сборище явно было эксцентричное, и Стефан ощутимо напрягся, разглядывая присутствующих. Слишком много в них было аристократичности и отчужденности для тех, кто борется за права угнетенных. Как-то по-другому он представлял этих борцов за справедливость, но сказать ни слова не мог. Еще этот таинственный девятый участник… Калеб, наоборот, получал удовольствие: вот он-то явно теперь не жалел, что пришёл, пожирая глазами собравшихся господ.