Помоги проекту - поделись книгой:
Набеги на побережье
Пираты нападали не только в море — существовало также привилегированное пиратство в виде настоящих флотов, больших и малых, способных проводить широкомасштабные десантные операции и на суше. Во времена Аббасидского и Фатимидского халифатов (750–1258) сарацинские пираты регулярно устраивали организованные набеги на средиземноморские берега христианского мира — от греческих островов до Франции и Испании. В 838 году, например, флот пиратов-сарацин напал на Марсель, разграбил город и предал его огню. Также сарацины разорили церкви и монастыри, а священников, монахинь и мирян захватили в плен, чтобы получить за них выкуп или продать на невольничьих рынках{73}. Во время другого нападения, случившегося четыре года спустя, в октябре 842 года, сарацины проплыли 30 км вверх по устью реки Роны до Арля, сея разрушения и не встречая сколь-нибудь организованного сопротивления{74}. То был не первый и не последний набег на Арль: сарацины продолжали возвращаться сюда до 973 года, когда войска графа Арльского Вильгельма I вступили с ними в бой и разбили. Но сарацинам было недостаточно французских берегов: 27 августа 846 года крупный пиратский флот напал на Рим. И пусть пираты не смогли проникнуть за мощные стены самого города, для них нашлось достаточно добычи в богатых и незащищенных виллах на окраинах и в базилике Святого Петра{75}. Впрочем, захватчики не успели насладиться своим новоприобретенным богатством: по пути домой их суда предположительно затонули в «ужасном шторме», так как сарацины «поносили своими скверными устами Бога, Господа нашего Иисуса Христа и его апостолов», как благочестиво записано в Бертинских анналах{76}. Говорили даже, что часть сокровищ, похищенных из базилики, впоследствии вынесло волнами к берегам Тирренского моря, где их и обнаружили — вместе с трупами все еще цеплявшихся за них пиратов, — а впоследствии триумфально доставили в Рим. Но, вероятно, это все же скорее благочестивое принятие желаемого за действительное, чем изложение фактов.
Прошло не так уж много лет, когда сарацины и христиане вновь сошлись в схватке. В сентябре 869 года сарацинский флот, напавший на Камарг, сумел застать врасплох и пленить почтенного архиепископа — Роланда Арльского. По иронии судьбы священника схватили как раз в тот момент, когда он занимался проверкой антипиратских мер защиты побережья. Как обычно в случаях захвата знатных пленников, за него запросили и получили выкуп. К несчастью, престарелый Роланд умер прежде, чем его успели вызволить. Сарацины, верные своему слову, передали христианам труп архиепископа, усадив его в кресло в полном облачении.
Но не только средиземноморское побережье христианского мира страдало от крупномасштабных разрушительных рейдов. На севере тем же самым занимались викинги. Поначалу нападения происходили в ходе небольших экспедиций через Северное море к британским, ирландским и франкским берегам — в основном с целью разведки прибрежных зон и пригодных для прохода кораблей речных систем. Обычно в таких походах участвовало всего десять — двенадцать кораблей с командой общей численностью до пятисот человек{77}, по существу это были грабительские налеты{78}. Первый такой набег, как сообщается, произошел против Портленда на побережье Дорсета в 787 году:
Тогда король Беорхтрик взял в жены дочь короля Оффы. И в его дни впервые приплыли три корабля, и герефа [должностное лицо короля] поскакал к ним и хотел отвести корабельщиков в королевский город, поскольку он не знал, кто они такие; и его убили. Так впервые корабли данов приплыли в землю англов{79}.
Ошибку не заподозрившего опасности магистрата — королевского герефы Беадухерда, который принял пиратов за честных торговцев, можно понять, так как в ту эпоху «купцов не всегда можно было отличить от разбойников»: довольно часто это были одни и те же люди, которые решали, заниматься им торговлей или грабежом, в зависимости от обстоятельств{80}. Но ошибка оказалась смертельной. Первоначальное замешательство по поводу мотивов «гостей» уступило место настоящему потрясению, когда в 793 году викинги разграбили знаменитый монастырь Линдисфарн.
1. Драккар (ладья викингов). Корабли этого типа использовались в пиратских набегах, таких как нападение на Линдисфарн
То нападение было словно гром среди ясного неба: в тот день с утра ни у кого из монахов не было ни малейшего предчувствия беды. Так как никто не ждал опасности с моря, дозорных на посту не было, и некому было предупредить о грядущем. Вероятно, стремительно приближавшиеся ладьи вызвали любопытство, а потом страх — но к тому времени уже поздно было что-то делать, кроме как бежать. Английский хронист и монах Симеон Даремский сообщает:
…в церкви Линдисфарна, проникнутой духом тоски и запустения, царили кровь и разруха, не осталось камня на камне. [Они] попрали святыни своими нечистыми ногами, распотрошили жертвенники и похитили все сокровища церкви. Кого-то из братии они умертвили, кого-то забрали с собой в цепях, а большую часть раздели догола, надругались и изгнали из врат, иных же утопили в море{81}.
Ужасающее нападение на Линдисфарн стало переломным моментом истории, после которого мир, казалось, стал другим, — это было начало «эпохи викингов».
Неудивительно, что нападение на церковь воспринималось как проявление религиозной ненависти, «жажды христианской крови», по образному выражению исландского писателя Магнуса Магнуссона{82}. Но сами викинги рассматривали церкви и монастыри как места, где рассчитывали найти немало добра, которое можно унести, и это делало их набеги прибыльными и выгодными{83}. В религиозных центрах вроде Линдисфарна происходили не только церковные службы, там находились производственные мастерские и проживали высококлассные ремесленники, в том числе золотых и серебряных дел мастера. Они создавали изящные художественные произведения для украшения алтарей, реликвариев и молитвенников; на фоне средневекового ландшафта — с крестьянскими дворами, маленькими деревушками и относительно небольшими городами — монастыри были самым подходящим местом для хранения всего, что имело экономическое или культурное значение{84}. И наконец по иронии судьбы, поскольку монастыри строили на островах или вдоль береговой линии, чтобы обезопасить святые места от постоянных войн на суше, они оказывались не только богатой, но и легкой добычей для морских разбойников. Так что не вера (религия), а жадность (мародерство) заставляла викингов нападать на беззащитных монахов и священников.
Непрерывные династические распри и сопутствующие им гражданские войны во Франции и Германии были на руку викингам, создавая условия для все более дерзких нападений в самом центре континента без опасений встретить скоординированную оборону. Ученый монах Эрментарий Нуармутьеский в 860 году описывал ужасающую картину: «Число кораблей растет; бесконечный поток викингов не прекращается. Повсюду христиане становятся жертвами резни, пожаров и грабежей. Викинги покоряют все на своем пути, не встречая сопротивления»{85}. В 885 году крупные силы порядка 30 000 человек на 700 кораблях под предводительством Сигфреда, вождя данов, взяли в осаду сам Париж. Это был третий раз, когда викинги отважились на подобное предприятие, впрочем в данном случае не добившись привычного успеха. Немногочисленные, но решительные защитники под умелым руководством графа Эда Парижского — двести профессиональных бойцов и городское ополчение — смогли вопреки всем ожиданиям отбить нападение грозных воинов.
Пираты восточных морей тоже устраивали грабительские налеты в духе викингов, правда в более поздний период. Когда в XV веке японские разбойники высадились на китайском побережье, «Хроники империи Мин» свидетельствовали: «Японцы коварны от природы. Они часто перевозят на своих кораблях японские товары и оружие. Они снуют вдоль побережья, то появляясь, то исчезая. При первой возможности они достают оружие и предаются безудержному грабежу. В ином же случае они предлагают купить у них товары в знак уважения»{86}. Опять же отличить торговцев от разбойников было трудно, потому что часто это были одни и те же люди. Как и в случае с викингами, поначалу довольно спонтанные налеты вскоре переросли в крупномасштабные прибрежные рейды с участием десятков или даже сотен кораблей. Кроме того, пираты заходили в судоходные реки, чтобы грабить города, расположенные на удалении от морского берега и не предпринимавшие антипиратских мер. Если набеги не встречали решительного отпора, они быстро превращались в сухопутные войны, которые даже давали начало империям. К примеру, у буддийского монаха Сюй Хая было больше общего с вождем викингов, чем с обычным пиратским капитаном: весной 1556 года он отправил в порты и селения на обеих сторонах реки Янцзы два отряда вокоу численностью в несколько тысяч человек, которые безжалостно разоряли, насиловали и убивали местных жителей. Сопротивление им оказывалось слабое и сводилось оно к неэффективным действиям местных ополченцев. К несчастью для жертв, хорошо обученные регулярные войска правительства были заняты боевыми действиями с грозными монголами на севере Китайской империи{87}. После налетов, однако, пираты постоянно ссорились друг с другом из-за дележа добычи{88}. Это их и погубило. После года успехов пираты были истреблены вернувшимися регулярными правительственными силами под умелым командованием генералов Ху Цунсяня и Юань О. Чтобы сократить число пиратов прежде чем вступить с ними в бой, генералы прибегли к хитроумной тактике:
Ху, сочтя, что в данных обстоятельствах брать нужно хитростью, а не силой, заманил разбойников на лодку, груженную более чем сотней кувшинов с отравленным вином, на борту которой под видом поставщиков провианта находились два надежных солдата. Едва завидев неприятельский авангард, те бежали. Разбойники же, захватив отравленное вино, сделали привал и устроили попойку. Некоторые умерли{89}.
И все же, когда дело доходило до тактики сражения, викинги и вокоу имели перед оборонявшимися преимущество, поскольку могли выбирать, куда нанести удар. Они проводили прибрежные разведывательные операции, высаживали десант для защиты плацдарма, а затем продвигались вглубь территории и в ходе флангового маневра нейтрализовали обороняющиеся силы. Там, где это было возможно, налетчики использовали системы судоходных рек. Викинги часто плыли вверх по Рейну, Сене, Луаре и Гвадалквивиру, чтобы попасть в населенные пункты вроде Кёльна, Трира, Парижа, Шартра и Кордовы. Подобным образом и флот вокоу проникал вглубь Китая, используя крупные речные системы и сети каналов для нападения на внутренние районы. Очевидец тех событий Сю Цзе вспоминал, что поначалу «пираты только похищали людей и вынуждали их родственников платить за них выкуп. Затем они заняли наши внутренние районы и остались там, где были, убили наших военачальников, напали на наши города и лишили нас всякой надежды»{90}. Похождения викингов и вокоу, безусловно, разительно отличались от тех морских стычек, которые обычно ассоциируются с пиратством. Невольно задаешься вопросом: когда пираты перестают быть пиратами и становятся чем-то иным, строителями империй например? Тем не менее, если под пиратством понимать грабеж, похищения, насилие в море или с моря без законных на то оснований, очевидно, что викинги и вокоу в период Средних веков и раннего Нового времени были не кем иным, как пиратами.
Пиратское насилие
Насилие, применяемое пиратами, прежде всего предопределялось их «бизнес-моделью»: если экипаж и пассажиров брали в плен ради выкупа, как это делали, например, средиземноморские корсары, малайские оранг-лауты и японские вокоу, то с пленниками обращались достаточно хорошо — это были «ходячие деньги». С другой стороны, если главной целью был грабеж, то жизням пленников угрожала серьезная опасность, особенно если они давали пиратам отпор и тем самым вызывали их гнев. Женщин к тому же могли изнасиловать. Несмотря на то что среди пиратов были те, кто прибегал к насилию ради удовольствия, большинство все же применяло его как способ решения конкретной задачи: пытка, например, использовалась для того, чтобы получить сведения о спрятанных сокровищах.
Проявления жестокости имели своей целью не только получить как можно больше добычи, но и донести важный сигнал, адресованный, во-первых, самим пиратам, во-вторых — всем, кто плавает по пиратским водам или живет в регионах, которые они часто навещают, в-третьих — врагам, их флотам, ополчениям, судебным и полицейским чиновникам. В первом случае акты насилия помогали «тимбилдингу»: в них участвовала бóльшая часть пиратов, что делало их соучастниками преступления и усложняло дезертирство. Во втором случае пытки оказывали психологический эффект, наводя людей на мысль «на их месте мог быть я», особенно когда новости об истязаниях, зачастую искаженные и раздутые, достигали гаваней и портов. Сигнал воспринимался однозначно: лучше не оказывать никакого сопротивления и не прятать никаких ценностей, так как последствия этих действий окажутся невообразимо ужасными. С помощью реальных или вымышленных изуверств пираты создавали образ «кровожадных, безжалостных головорезов», которым нельзя противостоять{91}. В третьем случае жестокость пиратов заранее отвращала от всяких попыток дать им отпор. В частности, правительственные чиновники в удаленных местностях, которые не могли рассчитывать на поддержку регулярных армий или военных кораблей, дважды подумали бы, прежде чем помыслить о каких-либо мерах против пиратов, действующих в их порту или провинции: риск самым страшным образом расстаться с жизнью был слишком велик. Ополчения, которые собирались из местного населения, тоже, как правило, не желали вступать в схватку с закаленными в боях пиратами. Они наверняка согласились бы с известной поговоркой: «Кто бежал с поля битвы, доживет до следующей». В любом случае всем, кто мог оказать сопротивление, пираты стремились внушить мысль: если ты нам враг, берегись.
Борьба с пиратством на суше
Для искоренения пиратства применялись самые разные стратегии. Разбойников преследовали на море и на суше, подкупали деньгами и амнистиями, склоняли к сотрудничеству в борьбе с пиратством, а иногда насильственно переселяли в районы, расположенные вдали от моря. Одним из, на первый взгляд, эффективных решений было сокращение морской торговли, от которой пираты зависели напрямую. Нет торговли — нет пиратства. По крайней мере, так считали два императора минской эпохи. В 1368 году первый император империи Мин, Чжу Юаньчжан (известный также как император Хунъу), издал ряд «морских запретов» (хайцзинь), а в начале XV века император Чжу Гаочи (известный также как Хунси) продолжил его дело. К идее подобных запретов Чжу Гаочи вернулся после смерти отца, императора Чжу Ди (Юнлэ), снарядившего семь крупных экспедиций в Индийский океан. Империя даже уничтожила свой грозный океанский флот — оставила суда гнить в портах, уволила работавших на них моряков, а затем запретила использовать корабли, грузоподъемность которых превышала определенный тоннаж. Решение императора подкреплялось конфуцианским представлением, что ничего хорошего от моря ждать не приходится и Китай может найти все необходимое в пределах своей обширной территории либо на колоссальных просторах азиатской суши. Однако эти меры привели не к сокращению морской преступности, а к ее росту: лишенные выбора китайские купцы обратились к браконьерству и пиратству. Их ряды пополнили тысячи безработных моряков расформированного океанского флота и существенное количество чиновников береговой охраны и мелкопоместной знати, которые либо смотрели на набеги сквозь пальцы, либо активно участвовали в них. Задуманная с лучшими намерениями антипиратская политика минской империи возымела обратный эффект и привела не к ликвидации пиратства, а, наоборот, к его усилению. Для того чтобы продемонстрировать хотя бы видимость сопротивления, пришлось спешно формировать местные ополчения. Вокоу были окончательно разгромлены лишь в 1567 году в результате одновременных крупномасштабных военных операций и отмены «морских запретов»{92}.
Запрет всей морской торговли ради борьбы с пиратством имел достаточно катастрофические последствия для минского Китая — экономически самостоятельной империи. Однако для тех обществ, которые полностью зависели от подобной формы торговли, такая радикальная мера была просто невозможна. Тем не менее в других регионах тоже предпринимались попытки борьбы с пиратами на суше, хотя и не столь решительные. Еще в Античности в прибрежных районах Средиземноморья осуществлялись оборонительные мероприятия не только потому, что это предписывали законы Римской империи, а затем Константинополя, но и просто для того, чтобы защитить свой образ жизни, особенно в кризисные времена, когда моря не патрулировали крупные имперские флоты. Жители, периодически страдавшие от пиратских набегов, покидали деревни, которые, как им казалось, невозможно защитить, и перебирались в более отдаленные и до некоторой степени более безопасные поселения, при этом достаточно близкие к морю, чтобы продолжать заниматься привычной рыбной ловлей и мелкомасштабной морской торговлей. Оставшиеся на побережье устраивали простые оборонительные сооружения вроде сторожевых башен и дозорных постов на холмах. С той же целью использовались близлежащие фортификации — сюда бежало местное население при появлении пиратских кораблей. Хороший пример — остров Кипр, который после падения Константинополя в 1453 году стал очень уязвимым. Для обороны своих берегов киприоты поставили сеть дозорных башен, откуда можно было следить за приближением пиратских и каперских флотов:
Через каждые полмили два крестьянина с запасом дров наблюдали за приближающимися к острову кораблями; если они их видели, то должны были развести как можно больше огня. После захода солнца каждый часовой при появлении любого объекта был обязан развести костер и поддерживать его столько, сколько нужно, чтобы шестикратно прочесть «Отче наш»{93}.
Были также небольшие крепости, известные как башни Мартелло. Их начали строить корсиканцы в XV веке, а затем, на пике своего могущества — между 1530 и 1620 годами, сооружали генуэзцы для защиты портов и прибрежных деревень от частых набегов берберских корсаров и пиратов. Эти простые сооружения представляли собой хорошо укрепленные башни шириной в 12–15 м, часто с тяжелыми орудиями на плоской крыше. Позднее их стали строить британцы, а потом и по всему миру{94}. Сходные меры, включая оборонительные сооружения в портах, городах и деревнях, предпринимались для защиты прибрежного населения от очередных волн пиратов вокоу в Китае и Корее{95}. Укрепленные порты, города и деревни защищали жителей приморских районов Каролингской империи от викингов в Северном море.
Почему их никто не останавливал? Набегам в принципе трудно помешать: пираты сами выбирают время и место нападения и предсказать их передвижения сложно. Но повторяющееся из года в год разграбление важнейшего порта так просто не объяснить. Анналы намекают на эту проблему, излагая подробности расследования, начатого императором Людовиком после четвертого набега:
Император же, собрав общий сейм, после того как публично объявил розыск тех, кого некогда отправил в качестве начальников того самого поста. В результате того расследования стало ясно, что они, отчасти из-за невозможности, отчасти из-за их неверности не могли сопротивляться его врагам{100}.
В отсутствие твердой руки на побережье, отчасти по причине затяжных гражданских войн между Людовиком Благочестивым и его сыновьями Пипином I Аквитанским, Людовиком II Немецким и Лотарем I, викинги могли не сдерживать свою агрессию. Многократное разграбление Дорестада показывает также, что каролингский флот, созданный во времена Карла Великого, перестал быть эффективной боевой силой, если вообще когда-либо был ею. Император Людовик Благочестивый приказал подготовить новый флот, «чтобы безотлагательно преследовать их везде, где понадобится»{101}, но, если иметь в виду постоянные сообщения о набегах датских пиратов на Фризию, едва ли он оказался в этом успешнее своего отца.
После смерти Людовика в 840 году Каролингская империя распалась, и потенциальные преемники начали бороться за наследство. Затяжная гражданская война позволила викингам еще глубже проникнуть внутрь империи, не встретив организованного сопротивления. Лишь 860-е и 870-е годы дали измученным горожанам и селянам некоторую передышку. Установив прочный контроль над своей частью Каролингской империи, король Карл II Лысый перешел в отношении скандинавов к политике «кнута и пряника»: он откупался, когда силы противника были слишком велики для того, чтобы от них защититься, и вступал во временные союзы с отдельными вождями, чтобы перессорить их друг с другом. Вместе с тем он построил вдоль Сены и Луары сеть крепостей и укрепленных мостов, чтобы препятствовать судам викингов{102}. Однако после его смерти в 877 году новая гражданская война ослабила оборону империи. В 881 году флотилии викингов вернулись, некоторые из них прошли вверх по Рейну и напали, среди прочих городов, на Аахен, Кёльн и Трир{103}, другие же разгромили внутренние районы Франции столь основательно, что к 884 году «масштаб разрушений напоминал сцены театра военных действий современности»{104}. Если сравнить эти набеги викингов с тем, что они устраивали в Испании, сразу становится ясно, как велика роль целенаправленного и организованного сопротивления: в 844 году викингам удалось разграбить Лиссабон и Кадис, но хорошо подготовленная армия мусульман Кордовского эмирата решительно отбросила их от Севильи. Викинги вернулись в Средиземное море в 859–860 годах и не встретили серьезного отпора у французских и итальянских берегов, но вновь потерпели поражение от мусульманских ополчений на побережье Испании. Эта череда набегов была «самым отважным и масштабным предприятием викингов в Средиземноморье, но не завоевательной кампанией. Викинги были грабителями и мародерами, и в достижении своих целей полагались на скорость и неожиданность. Сталкиваясь с реальным сопротивлением, они быстро отступали в поиске более легких целей»{105}.
Из этих примеров видно, что чисто оборонительные и наземные меры борьбы с пиратами были обречены на поражение. Те, кому грозили набеги, оказывались в тупике: если первые разведывательные экспедиции оставались незамеченными, то беспорядочные разбойные нападения пиратов могли перерасти в крупномасштабные рейды, способные привести к гибели существующих государств. И все же защитить всю береговую линию от каждой атаки было невозможно: викинги и вокоу сами решали, когда и где нападать. Подобно викингам, вокоу могли без труда прорвать непрочные прибрежные укрепления и подняться дальше по главным рекам вроде Янцзы, Хуанхэ и по Великому каналу, соединяющему эти реки. Планировать долговременные меры против таких атак было сложно. После первого нападения обычно возникал порыв укрепить оборону и атмосфера повышенной бдительности и боеготовности. Но затем возвращалась рутина и постепенно все сходило на нет. В конце концов польза от наблюдательных вышек была, только если на них находились люди, а от военных кораблей — только если их поддерживали в хорошем состоянии, — и то и другое имело свою цену. Междоусобные войны и политические распри тоже никак не способствовали обороне, как можно видеть на примере удручающе неэффективной реакции разобщенных франков в сравнении с согласованными ответными действиями Кордовского эмирата.
Борьба с пиратством на море
На море против пиратов применялись разные оборонительные тактики. Если мореходам предстояло опасное путешествие, они старались выбирать крупные и хорошо вооруженные корабли. Подходящая иллюстрация — дромон, захваченный флотом ярла Рёгнвальда: он не только обладал внушительными размерами, но вдобавок имел многочисленный экипаж и к тому же был вооружен сифонами с греческим огнем, по эффективности не уступавшими современным огнеметам. Такие плавучие крепости были не беззащитной добычей, а серьезным противником, способным оказать сопротивление чуть ли не самым отъявленным головорезам{106}, — это объясняет, почему до появления бортовой артиллерии мореплаватели, желавшие избежать пиратских атак, предпочитали крупные корабли. В XV веке, например, чтобы обезопасить рискованные, но чрезвычайно прибыльные плавания в Александрию и Бейрут, венецианский Арсенал построил огромный трехпалубный корабль с внушительными башнями на корме и носу, укомплектовал его командой из 100–150 хорошо вооруженных солдат и снабдил их четырьмя бомбардами с дальностью стрельбы в 600 шагов{107}. Подобные «плавучие крепости» ходили и в восточных морях. В этих водах мореходы предпочитали крупные джонки, которые часто тоже оснащались чем-то вроде огнеметов. В северных морях Ганзейский союз для своих торговых маршрутов использовал в качестве плавучих крепостей сопоставимые по размеру когги, экипаж которых обычно вдвое превышал необходимый для плавания.
Другим способом защититься было действовать сообща, и корабли нередко шли караванами: дромоны, галеасы или когги, плывущие вместе, обычно отпугивали пиратов, и в эпоху господства в Средиземном море итальянских великих морских держав — Венеции, Пизы и Генуи — такая практика стала нормой{108}. Были и нерегулярные торговые плавания — те, что сегодня именуются трамповыми рейсами, но суда, перевозившие ценные грузы, находились в ведении организованной системы конвоев, или «муда» (
Уберечься от пиратов позволяло и одиночное плавание на быстроходном и маневренном судне. Капитаны таких кораблей знали, что присоединение к конвою стоит немалых усилий. Во-первых, полагалось дожидаться, пока соберутся все суда перед отправлением; многие капитаны «яростно возражали против того, чтобы ждать» в месте сбора{110}. Во-вторых, скорость движения конвоя равнялась скорости самого медленного из его судов. Искушение отплыть в одиночку, несмотря на правила и нормы, наверняка было немалым, особенно если учесть, что конвой, везущий ценный груз, привлекал внимание всех пиратов региона независимо от того, сопровождали его военные корабли или нет. Наконец, высока была вероятность, что конвой в любом случае будет рассеян враждебными ветрами и течениями, а отбившиеся и оставшиеся без защиты суда станут добычей пиратов. Если же капитанам быстроходных кораблей удавалось отплыть в одиночку, воспользовавшись своей маневренностью, а море оказывалось свободным от пиратов, плавание получалось легким. Но не следует забывать, что пираты представляли собой лишь одну из угроз, с которыми сталкивались мореплаватели, — внезапные шквалы, штормы, не отмеченные на картах рифы и отмели, скорее всего, наносили больший урон кораблям на протяжении столетий, чем пиратские нападения.
Охота на пиратов
Использование военных кораблей в качестве эскортов было ответной мерой на действия пиратов. Более эффективный способ состоял в отправке на охоту за ними боевых кораблей — поодиночке или эскадрами. Успешность подобной стратегии зависела от численности: от количества заведомо действующих пиратских судов в море и числа имеющихся в распоряжении боевых кораблей. Пиратских, за редким исключением, всегда было больше. Тому было несколько причин. Во-первых, не каждый боевой корабль подходил для охоты на пиратов — многие из них строились для сражений с другими военными судами, соответственно, они были большими и неповоротливыми, а их глубокая осадка не позволяла им заходить на мелководье. К примеру, такие корабли, как тяжелые галеасы в Средиземном море или когги на севере, можно было использовать против пиратов только в сопровождении нескольких более мелких и быстрых судов. К организации смешанных антипиратских флотилий, обладающих одновременно высокой огневой мощью и большой скоростью, прибегали и Венеция в Средиземноморье, и Ганзейский союз в Северном и Балтийском морях. Во-вторых, концентрация ресурсов и отправка множества кораблей в места предполагаемого скопления пиратов означали, что другие области оставались без патрулей, и разбойники могли чувствовать себя там вольготно. Наконец, морские державы с обширными торговыми связями патрулировали огромные водные пространства и нуждались в защите своих берегов от регулярных боевых кораблей враждебных государств. Потому даже в лучшие времена кораблей для охоты на пиратов не хватало.
Охота на пиратов зависела также от удачи, от осведомленности о возможных укрытиях и таких местных условиях, как рифы и отмели, течения, погода и ветры. Она требовала также изрядного терпения, как можно видеть на примере первой крупной антипиратской экспедиции дона Перо Ниньо, которую он провел в 1404 году по приказу своего короля для того, чтобы разгромить могущественных кастильских пиратов, беспрепятственно нападавших на торговые суда между Испанией и Левантом. Бросив якорь в Картахене, Перо Ниньо узнал, что два известных кастильских пирата, дон Гонсалес де Моранса и второй, по имени Арнаймар, только что напали на купеческий корабль у берегов Арагона{111}. Он выслеживал их на протяжении нескольких недель, но, не сумев захватить их вместе с кораблями, обнаружил обоих в Марселе, где проживал антипапа Бенедикт XIII. Оказалось, что эти кастильские пираты находились у антипапы на жалованье; тот дал им лицензию, сделав каперами. Последовало напряженное противостояние, и, пока Бенедикт отвлекал Перо Ниньо и его команду, два кастильских пирата сумели бежать, направившись в сторону Корсики и Сардинии. Перо Ниньо преследовал их до Сардинии, но затем потерял след. Зато в арагонском порту Альгеро он обнаружил трех других подозреваемых в пиратстве. Хотя их корабли были хорошо вооружены и защищены волноломами, Перо Ниньо дерзко предложил им сдаться. И опять переговоры помешали ему атаковать разбойников: власти Альгеро попросили оставить пиратов в покое, «говоря, что не смогут без них прожить, ибо только они охраняли гавань и привозили им пропитание»{112}. Команда Перо Ниньо тоже не особенно рвалась в бой, так как все понимали, что едва ли смогут победить пиратов, если на их стороне крепостные орудия и городское ополчение. Весьма разочарованный, Перо Ниньо принял разумное решение совершить плавание вдоль Варварийского берега: корабли, которые он там встречал, были врагами Кастилии, так что законность добычи сомнений вызвать не могла.
На пиратов охотились и в северных водах — главным образом этим занимался Ганзейский союз, который зависел от морской торговли, а следовательно, от безопасности своих водных путей. Каперские лицензии, которые Мекленбург предоставлял всем желающим, серьезно усугубили пиратскую угрозу. Пираты быстро научились действовать крупными флотами, чтобы атаковать прежде недоступные цели. К примеру, летом 1394 года флот виталийских братьев не менее чем из 300 кораблей вторгся в воды Балтийского моря и среди прочего захватил английский караван из пяти судов{113}. Даже после заключения в 1395 году мирного договора в Фальстербу угроза сохранялась, поэтому торговые пути Ганзы на Русь через Балтику были очень опасны. Интересно, что не все ганзейские города желали избавиться от пиратов: в то время как некоторые, вроде Данцига и Любека, страдали от грабежей виталийских братьев, другие, например Висмар и Росток, пользовались этим. По этой причине антипиратские операции изначально были делом тех городов, которые полагались на свои силы и могли что-то выиграть. Например, Дорпат (современный Тарту в Эстонии) благоразумно держал несколько своих
То обстоятельство, что Ганзейский союз и пираты использовали суда одного и того же типа, временами приводило к путанице. В июле 1396 года ганзейская флотилия только что миновала мыс Хобург на юго-западной оконечности Готланда, когда ее дозорные заметили, как с наветренной стороны быстро приближаются два больших когга неизвестного происхождения. Пираты! Все члены экипажа, кроме тех, кто управлял кораблем, заняли позиции и нервно ждали начала сражения, стиснув в руках мечи, пики и крюки; арбалеты на марсовых площадках были готовы к бою. В последний момент два незнакомых когга совершили маневр, наводящий на мысль, что они собираются избежать боя и скрыться бегством. В сторону коггов, которые, казалось, шли против ветра слишком быстро для того, чтобы ганзейцы могли их догнать, полетели насмешки и проклятия. Но затем, весьма неожиданно, оба корабля замедлили ход, позволив ганзейским судам настичь их и соприкоснуться бортами. Незнакомцы не признали себя пиратами и сообщили, что плывут из Кальмара, одного из важнейших городов Швеции в то время. Капитан ганзейского флота колебался: может, они и правда ни в чем не повинные купцы? Но его приказ подождать запоздал: некоторые рвавшиеся в бой моряки уже приступили к абордажу подозреваемых в пиратстве кораблей. Ганзейцы быстро победили в схватке. Тех, за кого, судя по внешнему виду, могли уплатить выкуп, взяли в плен, а остальных выбросили за борт. Захваченные когги оказались старыми, изъеденными червями и бесполезными, их сожгли. Еще одна великая победа грозного ганзейского флота над пиратами? К сожалению, нет: позднее выяснилось, что те два когга действительно шли из Кальмара и, что интересно, это были шведские охотники на пиратов{116}.
В восточных водах регулярные военно-морские силы разных китайских династий также время от времени устраивали охоту на пиратов вдоль своих берегов и в прилегающих акваториях. Подобные операции были особенно масштабными и эффективными при императоре минской эпохи Юнлэ (годы правления 1402–1424). Хороший пример — пленение в 1407 году известного китайского пирата Чэнь Цзуи первым флотом «кораблей сокровищниц», отправленным для исследования Индийского океана под командованием адмирала Чжэн Хэ. Чэнь Цзуи, происходивший из китайской провинции Гуандун, основал морское королевство пиратов с центром в портовом городе Палембанге в Малаккском проливе (некогда столице империи Шривиджая). Впервые Чэнь Цзуи попал в поле зрения бюрократов минского Китая в 1400 году, когда его флот, состоявший примерно из десятка судов, атаковал китайский караван. С тех пор его корабли регулярно нападали на купеческие суда в Малаккском проливе и совершали набеги на прибрежные поселения. Прежде чем вывести свой флот, адмирал Чжэн Хэ тщательно взвесил силы пиратов и изучил их излюбленную боевую тактику; хотя они не представляли серьезной угрозы для китайского флота, насчитывавшего более 300 кораблей разных размеров и 27 000 моряков и солдат, «мореходы Палембанга имели репутацию грозных воинов. Если китайский флот в морском бою предпочитал идти на таран, то малайцы пытались бросить на абордаж вражеского судна группы вооруженных солдат»{117}. Предусмотрительность адмирала оправдала себя: китайская хроника «Тайцзун шилу» сообщает, что в начале 1407 года Чжэн Хэ обнаружил пиратов, скрывшихся в порту Пенанг, и приказал им сдаться. После бесплодных переговоров пиратский флот поднял паруса в попытке уйти в открытое море. То была рискованная стратегия ввиду превосходства имперского флота, но разбойники, вероятно, не видели иного выхода, а хроника не сообщает, предложил ли им адмирал помилование. В последовавшей битве погибло более 5000 пиратов. Сам Чэнь Цзуи и два других вожака были схвачены живыми, доставлены в цепях в Китай и казнены в октябре 1407 года{118}.
Нападения на пиратские базы
Охота на пиратов в море было непростой задачей: по численности они всегда превосходили охотников. С другой стороны, существовало лишь ограниченное количество пиратских баз — мест, где разбойники могли «прожигать жизнь», сбывать награбленное, пополнять запасы провианта, оружия и боеприпасов, а также восстанавливать свои корабли. Поэтому вместо того, чтобы охотиться на отдельные корабли, логичнее было атаковать разбойничьи базы — при условии, что охотники были достаточно сильны, а угроза — достаточно серьезна, чтобы оправдать столь затратную экспедицию. Во многих случаях, например когда пиратская база находилась на вражеской территории, успешное нападение означало необходимость объединения усилий с другими странами.
Римская и ранневизантийская империи имели все козыри: они могли контролировать все побережье Средиземного моря. Ситуация изменилась после появления во второй половине VII века мусульманских империй — теперь политический контроль над морем постоянно оспаривался. Это означало, что захватить пиратское логово или тем более безопасную гавань было непросто: подобные действия могли потребовать масштабных военных усилий, обычно подразумевающих привлечение сотен кораблей и десятков тысяч воинов. В 1249 году, например, во время Седьмого крестового похода, парусно-гребной флот христиан захватил египетский город Дамьетту[16] — родной порт сарацинских пиратов. Флотилия, направленная на разведку сил противника, тут же встретила отпор, разгорелся жестокий бой. Хронист Матвей Парижский вспоминал:
Тогда мы стали стрелять в них огненными стрелами и камнями из морских баллист [катапульт]. ‹…› …и мы бросали во врагов маленькие бутылки с негашеной известью. Наши стрелы пронзали тела пиратов, камни сокрушали их, а известь разлеталась из разбитых бутылок и ослепляла их{119}.
Потонуло много вражеских кораблей, сотни сарацин были убиты. Сам город был взят быстро, но ненадолго: год спустя его пришлось сдать египетским мамлюкам в счет выкупа за французского короля Людовика IX, попавшего в плен после разгрома в битве при Эль-Мансуре в 1250 году, где погибла вся его армия. Стоит ли говорить, что Дамьетта немедленно возобновила свой промысел, выступая в качестве главной базы для пиратов и корсаров?
Османская империя тоже на собственном горьком опыте убедилась в том, как сложно захватить логово корсаров или пиратов. Камнем преткновения был Родос — остров у побережья Анатолии, формально находившийся под контролем Византийской империи, но с 15 августа 1309 года оказавшийся в руках ордена госпитальеров — непримиримых врагов ислама, изгнанных за пару десятилетий до того из Святой земли{120}. При поддержке родосцев, которые «снабдили своих новых правителей прекрасными кораблями и моряками», госпитальеры перенесли Крестовый поход в море и вскоре сами стали грозными корсарами{121}. Морские походы, или «караваны» госпитальеров, не сулили ничего хорошего мусульманскому судоходству; мало того, их постоянные нападения расценивались как угроза хрупкому миру между христианскими державами и турками{122}. После того как обещания изгнать корсаров и пиратов с Родоса, данные великим магистром ордена в 1437 и 1454 годах, ни к чему не привели, Османская империя решила, что пора наконец удалить это «бельмо на глазу»{123}.
Первая попытка захватить остров-крепость была предпринята между 23 мая и 17 августа 1480 года. Хотя османские силы, насчитывавшие примерно 70 000 человек и 160 кораблей, намного превосходили госпитальеров в численности (300 рыцарей, 300 сержантов и 3000–4000 солдат), захватчики вскоре были разбиты и вынуждены отступить. В то время как хорошо укрепившиеся защитники потеряли всего пару десятков человек, османы понесли потери в 9000 солдат убитыми и 15 000 ранеными. Сорок с лишним лет спустя, 24 июня 1522 года, османы вернулись — на этот раз с куда большими силами в 200 000 человек. И все же серьезно уступавшие им числом рыцари и их сторонники сдались лишь после шестимесячной осады. В награду за доблестное поведение во время жестокой осады султан Сулейман позволил выжившим госпитальерам и пяти сотням местных жителей беспрепятственно уйти. Это был великодушный жест, ведь войска султана вновь понесли тяжелые потери{124}. На этом история госпитальеров не закончилась: в 1530 году император Священной Римской империи Карл V пожаловал им во влад ение Мальту. Благодаря своему превосходному географическому положению Мальта стала еще более грозной пиратской базой, чем Родос{125}.
2. Деревянная модель галеры госпитальеров
В северных водах мирный договор в Фальстербу 1395 года положил конец войне на Балтике, но не угрозам судоходству: виталийские братья продолжали охоту на морских просторах. Уже не каперы, а просто пираты, они все еще могли пользоваться определенной поддержкой в некоторых районах Балтийского моря; политическая раздробленность и постоянная вражда между различными королевствами, герцогствами и портовыми городами предполагали наличие безопасных гаваней. Что еще хуже, незадолго до конца войны виталийские братья захватили остров Готланд, в том числе город Висбю, и превратили его в свою крепость{126}. В начале 1398 года после безуспешных переговоров с Ганзейским союзом Тевтонский орден решил действовать. Конрад фон Юнгинген, великий магистр Тевтонского ордена, собрал крупный флот из 84 кораблей с 5000 солдатами, 50 тевтонскими рыцарями и 400 лошадьми. Эти силы успешно высадились на Готланде 21 марта. Разрушив замки пиратов, тевтонцы осадили Висбю, защитники которого вскоре сдались{127}. Хотя капитуляция острова в качестве пиратской базы не означала, что с виталийскими братьями покончено, они оказались серьезно ослаблены. Тевтонская дипломатия при поддержке посольских миссий из Любека постепенно развернула ситуацию на 180 градусов: порт за портом, государство за государством, монарх за монархом переходили на сторону ордена. Последние из виталийских братьев, некогда столь могущественных, а теперь насчитывавших лишь 400 человек, предприняли отчаянную попытку найти покровителя, который помог бы им перегруппироваться, но когда один такой потенциальный союзник, герцог Померании Барним VI, проявил интерес, ганзейская лига быстро собрала флот и блокировала Штеттин (ныне Щецин), центр Померании, — на этом история закончилась. После утраты всех своих баз на Балтике виталийские братья были вынуждены отступить в Северное море. Поначалу их охотно поддерживали фризские вожди, но после нескольких ганзейских экспедиций в 1400 году и это прекратилось; вскоре виталийские братья, или ликеделеры, как они называли себя сами, растворились в истории.
В восточных водах «бельмом на глазу» у прибрежных государств, зависевших от судоходства, были свои подобные пиратские базы, пользовавшиеся недоброй славой. Наиболее грозную силу представлял остров Цусима, расположенный в Корейском проливе (шириной 120 морских миль), отделяющем Корейский полуостров от Японских островов и связывающем Японское море с Восточно-Китайским. Тот, кто контролировал Цусиму, держал мертвой хваткой судоходство в проливе и вдоль его берегов. В XIV веке, например, японские пираты использовали Цусиму для безжалостных набегов на прибрежные поселения Кореи. В 1389 году корейский ван[17] Тхэджо отправил большой боевой флот, чтобы нанести по острову ответный удар: были сожжены 300 кораблей вокоу и сотни жилищ, спасены десять корейских пленников{128}. Пираты на время затаились, но возобновили атаки, как только корейский двор отвлекся от морских проблем. Теперь, когда делами цусимских пиратов заправлял японский клан Со, они снова стали настолько серьезной угрозой, что 19 июня 1419 года корейский ван Седжон Великий отправил флот из 200 кораблей и 17 000 солдат, чтобы раз и навсегда разрушить знаменитую пиратскую базу на Цусиме и занять остров{129}.
Операция, известная в корейской истории как Восточная экспедиция Гихэ, а в японских текстах — как Шейское вторжение, поначалу шла успешно. Бóльшая часть пиратских кораблей находилась в море, и корейцы сумели с легкостью оккупировать остров. В последующие дни были убиты или схвачены 135 пиратов, сожжены 129 кораблей и разрушены 2000 домов. Более того, 131 пленник и 21 раб получили свободу. Однако примерно через четыре недели, когда казалось, что кампания закончена, корейские силы попали в засаду, устроенную японским ополчением под предводительством фактического правителя острова, пиратского барона даймё[18] Со Садамори. Эти события вошли в местную историю как битва при Нукадакэ. Потеряв в короткой ожесточенной схватке 150 человек, корейцы, опасаясь дальнейших жертв, договорились с пиратами о перемирии. Они эвакуировались с острова 3 июля 1419 года, возможно поверив хитрому заявлению Со Садамори о приближении крупного тайфуна{130}. И опять после временного затишья пиратские атаки возобновились. В конце концов с пиратством в здешних водах покончили не военные, а дипломаты. В 1443 году корейский двор предоставил клану Со существенные торговые привилегии, «понимая, что его представители будут стремиться пресечь пиратство и помешать японским кораблям, торгующим в корейских портах, использовать поддельные документы и фальшивые печати»{131}. Решение позволить клану Со богатеть на законной торговле и одновременно поручить навести порядок в водах между Кореей и Японией, чтобы покончить как с пиратством, так и с контрабандой, принесло долговременные результаты.
Как видите, в пиратстве не так уж много романтики и приключений, им движут, скорее, жажда наживы, обида и до некоторой степени убеждения и религия. В сущности, стать пиратом человек решал в результате рационального выбора с учетом таких факторов, как жизненные условия, ожидаемая выгода и вероятность выйти сухим из воды. Разумеется, свою роль играли и социальное одобрение или благоприятная среда в виде коррумпированных чиновников, лояльных портов и потворствующих им правительств. Религия тоже была убедительным оправданием такого выбора для человека или целой группы: если того желает сам Бог (или Аллах), то выйти в море в качестве крестоносца или гази не преступление, а священный долг. Соответственно, предполагаемая нажива расценивалась как вознаграждение Господне за демонстрацию благочестия с оружием в руках, хороший пример тому — непримиримые враги с исламом, рыцари-госпитальеры. Такие рассуждения поддерживали корсарство на плаву на протяжении веков, хотя истинное религиозное рвение — в отличие от показного — в тот период, по-видимому, то возрастало, то убывало.
К тому же мы видим, что пиратство — это не просто боевое столкновение двух кораблей, как это часто преподносится в романах и фильмах. Примеры викингов и вокоу показывают, что в крупномасштабных набегах могли участвовать десятки кораблей и сотни или тысячи пиратов, которые обрушивались на прибрежные деревни и города. Это были самые жестокие и безжалостные атаки, настоящие оргии грабежа и насилия, «разгул убийств и мародерства»{132}: селения разграбляли и предавали огню, многих жителей хладнокровно убивали, а выживших уводили в рабство. Прекращение подобных рейдов зависело от ресурсов и решительности атакуемого государства, а и того и другого очень часто не хватало по самым разным причинам. Одной из них были гражданские войны; другой — раздробленность на ряд мелких княжеств, которые могли бы оказать серьезное сопротивление, если бы действовали сообща. В силу отсутствия флота оборонительные меры по большей части носили скорее пассивный, нежели активный характер. Когда государство могло собрать необходимые военно-морские силы и вдобавок обладало политической волей, чтобы уничтожить пиратские базы, такие операции обычно заканчивались бомбардировкой берегов и высадкой десанта для захвата крепостей. Зачастую это приводило к полному разрушению прибрежных деревень, независимо от того, содействовали их жители разбойникам или нет, — и сопровождалось все это точно таким же «разгулом убийств и мародерства», олицетворением которого были сами пираты.
Наконец, интересно, что в силу общих коренных причин, таких как тяжелые условия жизни, крайняя нищета и междоусобицы, пиратство проявлялось очень похоже в трех морских регионах, рассмотренных выше, — Средиземном, северных и восточных морях, несмотря на то что в тот период эти три горячие точки пиратства были достаточно изолированы друг от друга. Тут следует сделать оговорку: некоторые корсары, к примеру дон Перо Ниньо, время от времени совершали набеги в Северном море, приплыв из основного района боевых действий в Средиземноморье, в то время как флоты викингов иногда спускались в Средиземноморье с Севера. Тем не менее все возможные формы пиратства возникали в этих водах независимо друг от друга, будь то пираты «по совместительству», которые обычно занимались рыбной ловлей, но время от времени нападали на менее мощные суда, или организованные флоты сарацинов в Средиземноморье, викингов на севере и вокоу на востоке. Таким образом, хотя о пиратстве того времени можно говорить как о глобальном явлении, истоки его были локальные. Это следует иметь в виду при анализе следующего периода, с 1500 по 1914 год. Как мы увидим, именно в эти столетия пиратство, особенно западное, стало глобальным.
Часть II
Расцвет европейских морских держав, 1500–1914 годы
В поисках веселой и недолгой жизни
Напомним, что пиратство или каперство было опасным занятием и вероятность погибнуть была для пирата намного выше, чем шансы разбогатеть. Какую-то роль играли, наверное, и романтика, и любовь к приключениям, но обычно на решение человека влияли гораздо более будничные факторы — толкающие и притягивающие. Так происходило в 700–1500 годах, и то же самое можно сказать о четырех последующих столетиях, о которых пойдет речь в этой части книги.
Фактор притяжения объяснить легко: это надежда разбогатеть, невзирая на риск безвременно погибнуть. Большинство тех, кто выбирал этот путь, вероятно, согласилось бы с пиратским капитаном Черным Бартом (Бартоломью Робертсом). Он родился 17 мая 1682 года в Касневид-Бах[19], что в Уэльсе, а погиб, не дожив до сорока, в кораблекрушении близ мыса Лопес в Габоне 10 февраля 1722 года и говорил, что его девиз: «Жить весело и недолго»{133}. Факторы «толкающие» более разнообразны, но обычно их можно свести к «суровым условиям жизни», когда убожество отдельных граждан, порожденное крайней бедностью, эксплуатацией, унижением и безработицей, а также повсеместными войнами, приводит к страданиям целых обществ. Например, в Средиземноморье в конце XV и первой половине XVI века наблюдался бурный рост торговли. Этот период расцвета привел к стремительному развитию различных кустарных промыслов, что, в свою очередь, стало причиной появления высоко мобильной рабочей силы — бродячих ремесленников, которые странствовали по всей Европе в поисках прибыльных занятий. Однако во второй половине XVI века казавшийся неиссякаемым поток золота и серебра из испанских владений в Новом Свете («открытом» Христофором Колумбом в 1492 году) привел к инфляции и постепенному, но катастрофическому ослаблению экономики, сопровождавшемуся непомерным ростом цен. Результатом стало резкое обнищание населения{134}. Отчаянные времена требуют отчаянных решений — и по мере ухудшения экономических условий в Средиземноморье опять стали развиваться бандитизм на суше и пиратство на море.
В XVII веке английский крестьянин жил не лучше средиземноморского, пусть и по несколько другим причинам: при феодальной системе с работниками обращались как со скотом или даже хуже, их жизнь полностью зависела от милости господина и его деспотичного толкования правосудия; поэтому мужчин (а иногда и женщин) не мог не мучить вопрос: неужели нет ничего лучше этой доли? Зачем тянуть лямку за один фунт в год, если добыча пирата может составить сногсшибательную сумму — от 1500 до 4000 фунтов?{135} По законам того времени можно было отправиться на виселицу за кражу одного фунта. Так почему бы не украсть сразу целое состояние?{136} Английские — равно как нидерландские, французские, фламандские и немецкие — крестьяне обычно были наслышаны о несметных сокровищах, для обладания которыми требовалось всего лишь немного смелости и удачи. Они узнавали об этом от бродячих рассказчиков, а начиная с XVI века — из памфлетов и баллад: те, кто умел читать, покупали их у коробейников. Эти приукрашенные истории повествовали о сказочных богатствах, захваченных храбрыми сорвиголовами на испанских, португальских и индийских кораблях сокровищ — кораблях, груженных сундуками, полными золота и серебра, и мешками, набитыми алмазами, рубинами, изумрудами и жемчугами{137}. А жители побережья могли даже слушать и самих мореходов. Так зачем же изнурять себя тяжелым трудом за сущие гроши, если где-то за горизонтом при некоторой отваге и попутном ветре можно завоевать сказочные богатства?
На другом конце света жизнь безземельных крестьян во времена империи Цин (1644–1911) также изобилует безрадостными примерами. Таких крестьян, работавших на землях могущественных феодалов, постоянно преследовали призраки безработицы, мизерной оплаты труда, растущей стоимости жизни и, вследствие стремительного роста населения, жесткая конкуренция за рабочие места, а в результате — падение уровня доходов{138}. Учитывая ежедневную борьбу за выживание, неудивительно, что постоянно возникал соблазн заняться преступной деятельностью, а для жителей прибрежных районов это подразумевало пиратский промысел — либо «по совместительству», до и после сезона рыбной ловли, либо на постоянной основе. Пиратство давало надежду раз и навсегда избавиться от бедности. Богатые купцы, с важным видом разгуливающие по пристани, дорогие товары, которые то загружают на корабли, то сгружают с них — подобное зрелище не могло не наводить на мысль, что есть масса возможностей завладеть чужим имуществом. Жизнь китайской королевы пиратов Чжэн И-сао[20] (1775–1844) — пример восхождения из грязи в князи, о котором мечтали многие из этих работающих бедняков. Бывшая проститутка из Гуанчжоу в 1801 году вышла замуж за пиратского вожака Чжэн И (1765–1807) и создала вместе с ним мощную конфедерацию из 40 000–60 000 пиратов, плававших на 400 джонках{139}. Ее современник, пиратский барон У Ши Эр (1765–1810), до того как присоединиться к банде пиратов, был мелким воришкой. Когда в 1810 году его наконец схватили, он командовал флотом из более чем ста кораблей{140}.
История Чжэн И-сао показывает, что иногда на путь пиратства человек вставал в силу стечения обстоятельств, а не из-за алчности или недовольства судьбой. Еще один такой пример — жизнь Энн Бонни (1698–1782). Энн Кормак родилась в 1698 году в ирландском графстве Корк; затем ее семья переехала на Карибы, где Энн вышла замуж за некоего Джеймса Бонни, моряка, время от времени промышлявшего пиратством, хотя и без особого успеха; его описывают как «молодого парня, который принадлежал морю и гроша не имел за душой; это настолько выводило отца [Энн] из себя, что он выставил ее за дверь»{141}. Однако этот весьма несчастливый брак оказал решающее влияние на будущую жизнь Энн. Супруги перебрались в порт Нассау на Багамах, где Энн встретила куда более успешного пирата — капитана Джона Рэкхема (1682–1720), известного также как Калико Джек. Рэкхем попал под амнистию, пожалованную всем пиратам королем Георгом I, и они вместе скрылись. Но когда Калико Джек заскучал по прошлой жизни, Энн Бонни отправилась вместе с ним в море и стала пиратом. Ее современница Мэри Рид (ок. 1690–1721) сделала авантюрную карьеру моряка на военном судне и солдата во Фландрии (она всегда носила мужское платье), после чего села на корабль, отплывающий в Вест-Индию, где ей вздумалось попытать счастья. Когда судно, на котором плыла Рид, захватили английские пираты, она без колебаний присоединилась к ним. Волею случая в конце концов Мэри оказалась на одном корабле с Энн Бонни и Калико Джеком{142}.
Цепь совпадений сыграла роль и в судьбе Мартина Винтергерста — пекаря из Южной Германии. Человек явно неугомонный, Винтергерст в 1689 году оказался в Венеции, куда явился как бродячий ремесленник. Хотя он сразу же нашел работу в пекарне, принадлежавшей одному немцу, занятие это ему не нравилось, и он пристроился в таверну другого немца из Нюрнберга, где вскоре начал бегло разговаривать на итальянском. Так случилось, что здесь на него обратил внимание нидерландский капер и убедил Винтергерста стать переводчиком на его судне с 46 орудиями и 180 людьми. Так началась яркая карьера Винтергерста-моряка на каперских, пиратских, военных и торговых кораблях — длилась она не менее двадцати лет, за которые он исплавал под разными флагами вдоль и поперек все Средиземное море, совершая вылазки в Северное море, после чего наконец добрался на кораблях Голландской Ост-Индской компании до Южно-Китайского моря. Каким-то образом, вопреки всем ожиданиям, если брать в расчет все опасности его жизни, он вернулся в родной город, где провел свои последние годы за сочинением мемуаров (Винтергерст был одним из немногих простолюдинов, оставивших воспоминания, ведь обычно их писали сильные мира сего — либо сами, либо кто-то от их лица){143}.
Пример испанского корсара Алонсо де Контрераса (1582–1641) — еще одна иллюстрация удивительных совпадений на пиратской стезе. Если бы Алонсо следовал совету матери, то стал бы серебряных дел мастером в Мадриде. Но нет, в ответ на оскорбление от своего ровесника мальчик нанес ему смертельный удар ножом и, скрывшись от правосудия, в нежном возрасте четырнадцати или пятнадцати лет вступил в испанскую пехоту, а немногим позднее оказался в Палермо в качестве пажа при капитане каталонской пехоты. Когда его отряд участвовал в десантной операции, на борту флагманского судна сицилийской эскадры Контрерас узнал, что такое морской бой: «Здесь я впервые услышал, как пушечные ядра со свистом проносятся мимо моих ушей, когда я стоял перед моим капитаном, держа щит и его золоченое копье»{144}. На следующий год он участвовал уже как солдат в двух плаваниях вдоль берегов Леванта на борту галеры рыцарей-госпитальеров, где осваивал искусство навигации, наблюдая за работой штурманов и задавая им бесчисленное множество вопросов{145}. Постепенно Контрерас стал профессиональным моряком, пройдя путь от солдата до одного из самых успешных корсаров своего времени.
Похожая история бегства от проблем на родине в нежном возрасте привела в профессию мореплавателя и французского буканьера[21] Луи Ле Голифа (ок. 1640-?). Известный как Borgnefesse, или Ползадницы (из-за пулевого ранения он потерял одну ягодицу), Ле Голиф, как и Контрерас, был скромного происхождения. Родители заставили его пойти в семинарию, но из-за чрезмерного сексуального аппетита Луи очень скоро нажил себе неприятности и понял, что карьера священника не для него. Так в юные годы он покинул и семью (которую более никогда не видел), и Францию, сев на корабль, который держал курс на Тортугу в Вест-Индию, чтобы там в течение трех лет отрабатывать свой долг за плавание по кабальному договору с Французской Вест-Индской компанией. После того как его выкупил плантатор, оказавшийся «невероятно жестоким и алчным человеком»{146}, Ле Голиф провел восемь месяцев на Тортуге практически на положении раба, прежде чем бежал и стал буканьером{147}.
Александр Эксквемелин (ок. 1645–1707) также подался в буканьеры, пройдя опыт неволи. Он живо описывает свое богатое событиями плавание на Тортугу в 1666 году на борту 28-пушечного французского корабля
Матросы, джентльмены и торговцы
Идея пойти в пираты привлекала порой даже сухопутных крыс, что уж говорить о морских волках. В Англии конца XVI века опытный матрос мог рассчитывать на 1 фунт и 10 шиллингов за трехмесячную службу на военном корабле королевского флота, а капер мог заработать огромную сумму — свыше 15 фунтов{150}. Неудивительно, что именно опытные моряки, которые на суше оказывались на задворках «уважаемого» общества, образуя маргинализированный низший класс, составляли основную массу новобранцев на кораблях пиратов и приватиров. Пример тому — карьера английского пирата и корсара XVII века Джона Уорда (ок. 1552–1622). Выходец из бедной семьи, он был рыбаком прибрежного лова в Кенте, а потом подался в каперы. С течением времени он дослужился до звания капитана. Когда в 1603 году английский король Яков I отозвал все каперские лицензии, у Джона Уорда не оставалось иного выхода, кроме как поступить в королевский флот простым палубным матросом. Лучшие его годы остались позади (к тому времени Уорду было около 50 лет), и, непривычный к суровой флотской дисциплине, Уорд при первой же возможности стал пиратом, собрав вокруг себя небольшую группу матросов-единомышленников, чтобы угнать оставленный без экипажа, но готовый к плаванию баркас, стоявший на якоре в гавани Портсмута{151}.
Как и в столетия, предшествовавшие 1500 году, не только «отверженные» решали заняться пиратством, чтобы избавиться от (относительной) бедности. Многие «джентльмены-авантюристы» королевы Елизаветы I пускались в пиратские приключения, чтобы обеспечить себе расточительную и крайне дорогую придворную жизнь. Некоторые из них, такие как сэр Уолтер Рэли (ок. 1552–1618), не вылезали из долгов, в то время как другие балансировали на грани банкротства и позора в зависимости от финансового успеха или неудачи их экспедиций. Хороший пример — современник Рэли, сэр Мартин Фробишер (ок. 1535–1594){152}. Нелестный портрет, составленный одним биографом, уничтожает Фробишера единственной едкой фразой: «Несмотря на свое хорошее происхождение, он был неотесан и лишь едва обучен грамоте, а жизненный путь его, который он начал неумелым, низкооплачиваемым пиратом… должен был закончиться на виселице»{153}. Тем не менее могущественные друзья и придворные покровители Фробишера пристроили его командовать небольшой эскадрой, перед которой была поставлена задача преследовать пиратов в Ирландском море, — неудачная попытка превратить пирата в охотника за пиратами (подробнее об этом ниже) — а позднее ему поручили найти Северо-Западный проход. Предприняв в 1576–1578 годах три плавания, Фробишер не смог найти проход, а привезенная им из экспедиций якобы золотоносная руда оказалась никчемным железным колчеданом, зато он исследовал берега Баффиновой Земли (один залив на северо-западе этого острова позднее был назван в его честь заливом Фробишера). Каким-то образом эти исследования, а также доблесть в борьбе против испанской Непобедимой армады в 1588 году (за что он был посвящен в рыцари) помогли Фробишеру сгладить как финансовый, так и изыскательский неуспех его экспедиций, а также мутную историю с негодной железной рудой. Противоположный пример — сэр Фрэнсис Дрейк (ок. 1540–1596). Несколько успешных экспедиций сделали его вторым из двух самых богатых пиратов в истории: его личное состояние оценивается примерно в 90 млн фунтов стерлингов (115 млн долларов) в пересчете на современные деньги{154}. К тому же удачные плавания Дрейка обеспечили ему стремительный взлет из самых низов феодального общества, которому была не слишком свойственна социальная мобильность. Девиз Дрейка —
Но не только английская знать подвизалась в пиратстве — не чужды этому занятию были и купцы. Границы между законной торговлей и запрещенными контрабандой и пиратством были весьма размыты: при случае купеческий корабль мог легко превратиться в пиратский. К примеру, в 1592 году некий капитан Томас Уайт, возвращаясь домой после совершенно законного торгового плавания из Лондона к Варварийскому берегу, попутно, без лишних раздумий, захватил два встреченных им крупных испанских судна, несмотря на ожесточенное сопротивление их команд. Награбленное: ртуть, вина, молитвенники в золоченых обложках и даже несколько папских булл — оценивается примерно в 20 000 фунтов, или 2,6 млн фунтов (3,4 млн долларов) на современные деньги{155}. Не считая подобных счастливых встреч, некоторые наиболее предприимчивые купцы порой поддавались соблазну снарядить собственную экспедицию. Можно даже сказать, что в эпоху Елизаветы I купцы представляли наиболее важную социальную группу среди заинтересованных в каперстве и даже пиратстве, особенно когда речь шла о финансировании подобных предприятий{156}. Примерно в то же время на другом конце света чиновник империи Мин с горечью констатировал, что купцами и пиратами являются, в сущности, одни и те же люди: «Когда торговля разрешена, пираты становятся купцами. Когда торговля запрещена, купцы превращаются в пиратов»{157}.
Некоторых джентльменов склонял к пиратству скорее дух приключений, нежели жадность или недовольство жизнью. Таким был Стид Боннет (ок. 1688–1718). Хорошо образованный, книголюб, он был богатым землевладельцем на Барбадосе и майором местного ополчения и вел вполне мирную и благопристойную жизнь, пока в 1717 году не вздумал стать пиратом, вероятно со скуки. Действовал Боннет с размахом: купил подходящий корабль, назвал его
Другим искателям приключений повезло больше, в том числе Уильяму Дампиру (1651–1715), который прославился скорее своим вкладом в науку, чем пиратством. Дампир, известный сегодня как исследователь (он первым совершил трехкратное кругосветное путешествие) и натуралист, посетивший Галапагосские острова примерно за 150 лет до Чарльза Дарвина, начинал свой путь надсмотрщиком на ямайской сахарной плантации, а затем стал буканьером и участвовал во множестве пиратских плаваний вдоль берегов Испанского Мэйна (то бишь колониальных владений Испании в Центральной и Южной Америке). Хотя впоследствии Дампир и заявлял, что «был с ними, но не одним из них»{160}, трудно поверить, что он занимался «невключенным наблюдением», как это называют в социальных науках. Скорее всего, карьера Дампира как исследователя, гидрографа и натуралиста была неразрывно связана с пиратством; подобно своим менее склонным к наукам современникам, он не возражал против того, чтобы поучаствовать в грабеже и разбое, если подворачивалась такая возможность. В декабре 1709 года, когда на закате своей карьеры мореплавателя Дампир служил штурманом и кормчим в экспедиции капитана Вудса Роджера в Южные моря, он даже обнаружил корабль-сокровищницу своей мечты в виде испанского галеона
Пиратство — не позор
Точно так же, как не считались позором пиратские вылазки у викингов, никому не пришло бы в голову срамить малайских пиратов XVIII и XIX веков — напротив, их считали весьма уважаемыми членами общества, а самых успешных даже почитали как местных героев за храбрость, уподобляя воинам. Это отношение точно сформулировал султан Хусейн-шах, правивший в Джохоре и Сингапуре в начале XIX века (1819–1824): «Пиратство не позор»{162}. Очень похожее представление выразил капитан королевского флота Великобритании Чарльз Хантер, отзываясь о высокоуважаемом пирате середины XIX века из народности иранунов{163} Дату-Лауте (Морском Господине) так:
В собственных глазах преступником он не был; его предки из поколения в поколение занимались тем же делом. На самом деле [ирануны] считали пиратство самой почетной профессией, единственно подходящей для благородных людей и вождей, и они были бы глубоко оскорблены, если бы им сказали, что они всего лишь грабители более крупного калибра. ‹…› Несмотря на свое ремесло, Лаут был джентльменом{164}.
Считать ли этих туземных разбойников «кровожадными пиратами» или действительно «почетными местными героями», воюющими от лица законного правителя, во многом зависит от угла зрения. Для западного наблюдателя, конечно, они были пиратами: они заполонили воды, которые теперь принадлежали различным европейским колониальным империям — Британии, Нидерландам, Испании. Для местных жителей, однако, пиратами были именно европейцы: да, поначалу они предстали в качестве исследователей и торговцев, но вскоре перевоплотились в захватчиков, которые грабили и разоряли все на своем пути, безжалостно уничтожая местные культуры и вытесняя их собственными{165}.
Что же касается «добродетельного поведения», тут важным мотиватором выступала религия. В Средние века христианско-мусульманское противостояние «мы — они» было мощным доводом в пользу корсарства или любых других актов морского грабежа повсюду, где пересекались зоны мусульманского и христианского влияния. И позднее, в условиях растущего влияния и гегемонии Европы, эта дихотомия все еще сохранялась; новым же было противопоставление «мы-они» уже внутри самого христианства после зарождения Реформации. Например, в елизаветинские времена морской разбой быстро начал ассоциироваться с «патриотическим» протестантизмом{166} просто потому, что враги — испанцы — придерживались католичества и были «папистами». Ненависть Фрэнсиса Дрейка к испанцам (в глазах которых он сам был пиратом, а англичане — «лютеранскими еретиками»), разумеется, была искренней{167}. Благодаря очевидной доблести Дрейка на море в сочетании с его ярой ненавистью ко всему испанскому и католическому он мог служить образцом протестантского героя, сражающегося за отважную маленькую Англию против испанского Голиафа{168}, — таким его и изобразил в 1681 году первый биограф Дрейка Сэмюэль Джонсон. Несомненно, что, став пиратом, человек мог даже улучшить свою репутацию благочестивого и набожного члена общества.
Существовали, впрочем, и другие примеры: в богобоязненном обществе вроде Англии XVII века отказ от своей религии и, если уж на то пошло, от своей страны, чтобы заниматься пиратством для «других», категорически расценивался как поступок недобродетельный — так было в случае с английскими корсарами, которые охотились на торговые суда (включая английские) в Средиземном море на службе у мусульманских правителей Алжира, Триполи и Туниса. И аморальным считалось не столько то, что они делали, сколько то, для кого они это делали, — в конце концов, по представлениям того времени, они сражались за мусульманские державы, которые были заклятыми врагами христианства (неважно, католического или протестантского), а нередко еще и ненавистниками Англии. Для этих «пиратов-вероотступников» смягчающих обстоятельств не существовало, как не было зачастую и прощения в том случае, если они решались помыслить о возвращении в родные страны{169}. Обращение корсара-ренегата Джона Уорда в ислам в 1608 году закрепило за ним репутацию «архипирата» и стало причиной, по которой король Яков I отказал ему в помиловании, притом что Уорд был даже готов заплатить за эту честь щедрую сумму.
Несмотря на существование истинного религиозного рвения, сводить вышеупомянутые конфликты к вопросам веры было бы чрезмерным упрощением. Не менее важную роль играли мощные экономические мотивы, а что касается политических альянсов, надо сказать, что при необходимости они виртуозно преодолевали эту мнимую религиозную пропасть. Подобный гибкий подход к религии, как и к национальности, был типичен для мусульманских княжеств Варварийского берега — Алжира, Триполи и Туниса. Наряду с христианскими и еврейскими вероотступниками со всех уголков обширной Османской империи эти страны регулярно нанимали в капитаны своим корсарам чужеземцев, независимо от того, были они обращены в ислам или нет. С учетом того, что корсарство Варварийского берега обычно преподносилось как морской эквивалент джихада, который правоверные мусульмане вели против безбожников-христиан, обычай перепоручать его именно этим неверным особенно поражает. И Джон Уорд был далеко не исключением: из двадцати двух корсаров, которые служили Алжиру в 1660 году, шестнадцать были христианскими отступниками{170}. Пиратство в Средиземноморье «наглядно демонстрирует один из самых необычных случаев смешанной идентичности: корсары из таких далеких земель, как Шотландия и Англия, принимали, по крайней мере для вида, ислам и охотились за торговыми судами тех стран, откуда прибыли сами»{171}. При всей внешней набожности даже корсарами Средиземного моря двигала главным образом алчность. Тем не менее толкование корсарских предприятий в религиозном духе, преподносящее политические и экономические интересы как трансцендентальную схватку «добра со злом», давало правителям отличную возможность выступать с позиций морали, защищая свои действия и порицая противника.
С наступлением колониализма и империализма добавился еще один фактор: чувство культурного превосходства христианских колонизаторов, считавших себя «современными» и «цивилизованными» в противовес «отсталым» и «нецивилизованным» туземцам, которых вскоре предстояло подчинить. Соответственно при изучении западных источников того времени следует проявлять осторожность: в них религия часто используется и всячески подчеркивается как фактор в процессе «отчуждения» и как обоснование права западных колонизаторов на завоевание и власть, — такой нарратив вписывается в тему «мы» (честные европейские торговцы) и «они» (кровожадные и дикие малайские пираты). В качестве иллюстрации можно привести роман Джозефа Конрада «На отмелях»{172}: «В процессе своего не слишком завуалированного отрицания Конрад преувеличенно подчеркивает религиозный пыл и фанатизм мусульман, делая "иланунов" еще опаснее, — ведь воинствующий ислам служил продлению и взращиванию взаимной вражды перед лицом западного прогресса»{173}. Изображая иланунов таким образом, было проще представить их как пиратов, тем самым отрицая легитимность, которой они могли обладать, когда действовали от лица правителя, — как на самом деле и поступали многие так называемые малайские пираты. В определении пиратства, которое сохранялось в Оксфордском словаре английского языка до 1970-х годов, тенденция к противопоставлению «мы / цивилизованные — они / нецивилизованные» совершенно очевидна: пиратство в нем определялось как «[грабеж] и разбой на море или судоходных реках или при набеге с моря на берег лицами, не имеющими на то лицензии от
Жажда легкой наживы
Для того чтобы пиратство превратилось в доходный бизнес, привлекающий даже торговцев и представителей знати, общественного одобрения было недостаточно. Требовалось заручиться хотя бы неформальной поддержкой коррумпированных чиновников, если не государства вообще, как в случае с пиратами Средневековья. Нынешнюю ситуацию отличала быстрая экспансия колониальных империй Испании, Португалии, Англии, Нидерландов и Франции, которая способствовала еще большему официальному (или полуофициальному) попустительству. Причиной тому были главным образом два фактора: во-первых, действительно крупная добыча, которую можно было получить, захватив испанский или португальский корабль, по самые борта груженный золотом, серебром, драгоценностями, шелком и специями, или такое же судно из Индии, совершавшее хадж (паломничество) к Красному морю и обратно, или китайскую джонку в Восточно- или Южно-Китайском море; во-вторых, огромные расстояния между центрами и колониальной периферией империй. Богатства, которые можно было добыть в отдаленных водах, никак не напоминали добычу, традиционную для северных вод: повседневные товары вроде рыбы, соленой свинины, вина, сахара и тому подобного. Даже Елизавета I, как мы увидим, поддалась соблазну легкой наживы — неудивительно, что так поступали и чиновники не самого высокого ранга. Впрочем, этим отличалась не только английская бюрократия — нидерландские и французские чиновники тоже знали, как поживиться за чужой счет, да и многие испанские и португальские возвращались домой изрядно разбогатевшими. Для чиновников низового уровня это была игра с высокими ставками, исход которой зависел от покровителя, который мог прекратить поддержку в любой момент по самым разным причинам, например в случае утраты благосклонности короны. Должностным же лицам высокого ранга, особенно губернаторам, разбогатеть, отхватив кусок пиратской добычи, было детской забавой. На них работали огромные расстояния и слабая связь между центрами власти и периферийными колониями: правительства в далеких столицах — Лондоне, Париже, Мадриде, Лиссабоне или Гааге — провозглашали одно, а на местах делали другое.
Личные предпочтения и убеждения представителей местных властей имели огромное значение для морских разбойников: если таковые относились к пиратству благосклонно, все шло как по маслу. Причины, по которым губернаторы решались играть в столь сомнительные игры, могли быть разными, их нельзя свести только к человеческой жадности. Конечно, бывали нерадивые лентяи, которых не волновало, что происходит в зоне их ответственности, тогда как многие боялись вполне реальной опасности, которую представляли пираты, куда больше, чем гнева далекого правительства. Имевшихся в их распоряжении военных ресурсов — регулярных солдат, ополченцев и военных кораблей — чаще всего оказывалось недостаточно (если они вообще существовали), и не всегда они были сопоставимы с пиратскими. Для таких чиновников вопрос сводился во многом к формуле
Даже в Северном море, намного ближе к европейским столицам, губернаторы или феодальные правители небольших прибрежных княжеств наживались на выдаче бумаг сомнительной ценности. Например, по утверждению Вирджинии Лансфорд-По, ирландский герцог Ормонд предоставил в 1649 году такой документ нидерландскому каперу Яну Корнелисзону Кноле. Законная лицензия, полученная Кноле на родине, разрешала атаковать и захватывать только корабли врагов Нидерландов. Лицензия же герцога Ормонда позволяла охотиться на суда у берегов нидерландской Зеландии{178}, что он и не замедлил сделать, захватив корабль из Роттердама. Кноле был не единственным капером, который мухлевал с лицензиями, пользуясь услугами удобной и не слишком любопытной стороны: чем больше разных лицензий было у капера, тем больше самых разных кораблей он имел право атаковать. Даже если бы пираты были склонны серьезно относиться к законодательным тонкостям, в большинстве своем они были неграмотны и, вероятно, не могли прочитать условия и ограничения, упомянутые в лицензиях. Это объясняет, почему датский губернатор сумел организовать такую бойкую торговлю не имевшими никакой ценности бумагами на острове, который даже не находился в его власти: неграмотные покупатели принимали эти внушительные с виду документы за каперские лицензии{179}.
На фоне вездесущей коррупции неудивительно, что некоторые чиновники, которые не имели возможности просто выдавать ложные лицензии, выбирали другие, более откровенные способы получать прибыль с пиратов. Обычно они прибегали к пособничеству и подстрекательству, как это назвали бы сегодня в терминах уголовного права. В XVII веке мировой судья с говорящим именем Томас Крук[22], начальник ирландского порта Балтимор, открыто снабжал пиратские корабли продовольствием и всем необходимым и даже развлекал их команды в своем доме. Это предсказуемо позволило другим местным жителям полагать, что и они имеют право вволю обстряпывать свои делишки с пиратами{180}. Очевидно, что в данном случае, как и во многих других, пираты и их пособники на суше пользовались тем, что общество воспринимало пиратство как совершенно нормальное, честное занятие — и, вероятно, более предпочтительное, чем служение монарху или правительству, в которых видели угрозу нежелательного вмешательства в местные дела. Сэр Генри Мэйнуоринг, сам бывший успешным пиратом до того, как превратился в охотника на пиратов на службе у Якова I, даже называл Ирландию «питомником и кладовой пиратов»{181}, а его современник лорд Фолкленд, королевский наместник в Ирландии в 1622–1629 годах, считал, что пираты любили берега Ирландии, поскольку там «намного дешевле припасы, легче пристать и отчалить, а также меньше препятствий вроде приливов, отливов и проток»{182}.
Пиратские порты
Многие порты в других регионах играли сходные роли. По существу, в Средиземноморье пиратство и каперство не только обогащали жителей расположенных на Варварийском побережье княжеств Алжира, Триполи и Туниса, но и помогали им сохранять независимость. Английские пираты, нападавшие на испанские и португальские суда в Атлантическом океане, использовали полунезависимые марокканские порты Ла-Мамора (совр. Мехдия) и Сале, где можно было и продать добычу, и пополнить запасы, и починить корабли. На другой стороне Атлантики, в американских портах Чарльстона, Филадельфии и Нью-Йорка, находили безопасные гавани, оперативные базы и рынки сбыта добычи самые настоящие пираты Карибского моря, например капитан Кидд.
Самый известный в истории пиратский порт, локация, где происходит действие множества пиратских историй, фильмов и компьютерных игр, — это Порт-Ройал на Ямайке. С самого основания в 1655 году[23] и вплоть до гибели в разрушительном землетрясении менее чем через четыре десятилетия, в 1692 году, порт пользовался заслуженной репутацией Содома и Гоморры, «самого порочного города в мире»{183} (набожные современники утверждали, что его разрушение стало карой Господней за все грехи, совершенные здесь). Благодаря близости к испанским поселениям на Карибах и в Центральной Америке, равно как и к торговым путям, по которым испанские суда перевозили сокровища, Порт-Ройал идеально подходил для пиратских и каперских авантюр. Готовность, с которой местные губернаторы без лишних вопросов выдавали лицензии всем, кто мог уплатить за них сбор, еще более усиливала приток в порт флибустьеров всех видов — с лицензией и без{184}. Неудивительно, что многие каперы превратили Порт-Ройал в свою базу: к примеру, в 1670 году отсюда совершали свои вылазки двадцать приватиров с общим экипажем примерно в 20 000 человек{185}, а множество пиратских кораблей без лицензий постоянно сновали то в порт, то оттуда, проворачивая еще более сомнительные сделки. Активная и прибыльная деятельность, связанная с разбоем и грабежом, привела к тому, что большинство жителей порта добывали средства к существованию, главным образом обслуживая пиратские потребности. Здесь проживали торговцы оружием и оружейных дел мастера, готовые пополнить пиратские арсеналы, поставщики продовольствия, заполнявшие корабельные трюмы, опытные корабелы и рабочие других специальностей, которые могли быстро реанимировать разбитый корабль перед новым плаванием. Более того, поскольку все эти услуги, как правило, стоили непомерно дорого, множество здешних торговцев специализировалось на превращении пиратской добычи в деньги, бóльшая часть которых незамедлительно пополняла казну многочисленных постоялых дворов, таверн, игорных притонов и борделей.
Дружественные порты можно было обнаружить и в других пораженных пиратством регионах. Выживание многих поселений вдоль китайского и японского побережий в XVI и XVII веках, особенно во времена, когда морская торговля находилась под официальным запретом, целиком зависело от взаимоотношений с пиратами. Например, прибрежные деревни китайских провинций Фуцзянь и Чжэцзян поддерживали местных пиратов, предоставляя им все необходимое, и даже активно помогали, производя ядра, порох, орудия, пушки и доспехи{186}. Многие городки и деревни Гуандуна, особенно расположенные вдоль эстуария Жемчужной реки, тоже впускали пиратов в свободные гавани, несмотря даже на то, что эта территория, служившая воротами к важному порту Гуанчжоу (европейцы называли его Кантон), была хорошо укреплена и в ней были расквартированы императорские войска{187}. Многие крестьяне и сами, пусть нечасто — при удобном случае или когда не могли прокормить себя одной рыбной ловлей, занимались пиратством. В Японии сходную ситуацию можно было наблюдать на острове Кюсю, где местные феодалы не только активно привечали пиратов{188}, но и использовали их в качестве вооруженной охраны для защиты собственной торговли. Порты Внутреннего Японского моря между Кюсю и Хонсю служили базами как для японских, так и для китайских пиратских сообществ и получали огромные прибыли от контрабанды, в основном экспортируя серу и импортируя селитру. Последняя была важнейшим товаром для феодалов и их армий, так как требовалась для производства высококачественного пороха{189}.
В Южно-Китайском море славу самого известного логова пиратов имел остров Холо[24] (часть архипелага Сулу, ныне Филиппины): будучи главным портом и столицей султаната Сулу, он служил чем-то вроде клиринговой палаты для продажи и покупки запрещенных товаров, а также оружия и боеприпасов. Кроме того, портовые чиновники снабжали пиратов бесценной информацией о передвижении судов в целом и о периодических антипиратских патрулях испанских, нидерландских и британских колониальных властей, которые обосновались в регионе со второй половины XVI века. На Холо располагался крупнейший в регионе рынок рабов, где продавали или освобождали за выкуп пленников, захваченных в разных местах вдоль побережья Южно-Китайского моря от Филиппин до Сиама (совр. Таиланд). Западнее подобную функцию выполняли Сингапур и расположенный неподалеку архипелаг Риау. Свидетельства британских наблюдателей, а также по меньшей мере одного малайского купца, которого держали в плену на острове Галанг (Пулау-Галанг){190} архипелага Риау в 1836 году, не оставляют сомнений в природе здешних «товаров»: в основном это были оружие и боеприпасы, рабы и награбленное. Примечательное отсутствие любых признаков земледелия и сельского хозяйства навело британских наблюдателей на мысль о том, что вся мужская часть четырехтысячного населения острова занималась пиратством на постоянной основе{191}. Пиратам, базировавшимся в Сингапуре и на архипелаге Риау, крайне помогало то обстоятельство, что они орудовали на спорной территории, на которую пытались претендовать как Британия, так и Нидерланды. В свою очередь, те, кто действовал на острове Холо, находились в зоне интересов испанской, нидерландской и британской колониальных империй. В некотором смысле пираты появлялись благодаря трещинам в международной колониальной системе, созданным взаимным недоверием и сложностью организации многонациональных патрулей.
Впрочем, среди всех этих восточных пиратских логовищ лишь одно могло сравниться с Порт-Ройалом в отношении размеров и дурной репутации, и это был порт Макао. Полуостров Макао, расположенный в эстуарии Жемчужной реки (она же Чжуцзян) близ Гонконга, был занят португальцами в 1557 году и служил важной базой в торговой войне, которую Португалия вела одновременно с Китаем и Японией. Стать столь важным пиратским пристанищем порту позволила его особая юрисдикция: хотя эта территория подчинялась португальской администрации, сам Макао и его жители-китайцы жили по китайским законам, так как португальцы не завоевали Макао, а лишь арендовали — сначала у империи Мин, а затем — у Цин. Более того, португальцы составляли здесь ничтожное меньшинство: к примеру, в 1640 году в Макао их насчитывалось 1200 человек из общего населения в 26 000{192}. Разбойников в этот порт привлекало еще и то, что местные чиновники интересовались в основном собственной частной торговлей, а к борьбе с повальной преступностью в порту прикладывали чисто символические усилия. Такая уникальная разделенная юрисдикция в сочетании с правовой беспомощностью португальцев и то обстоятельство, что преступники могли ускользнуть от системы уголовного правосудия, просто перебравшись на континент или на соседние острова вроде Лантау, в сущности, гарантировали Макао положение восточного Порт-Ройала. Как и его карибский двойник, Макао изобиловал постоялыми дворами, тавернами, борделями, игорными домами, а вдобавок — опиумными притонами (в Порт-Ройале их было не найти, там пираты предпочитали ром и грог{193}) и, конечно, рынками, где можно было без лишних вопросов сбыть запрещенные товары, купить оружие и боеприпасы, получить сведения о передвижении судов и набрать в команду новых моряков{194}. Более того, Макао был одним из мест, где крупные пиратские объединения вроде федерации Чжэн И-сао открыто использовали свои «налоговые конторы»{195} для сбора платы за защиту мореплавателей, вынужденных плавать по «их» водам, и вымогали деньги у родственников богатых людей, имевших несчастье быть похищенными{196}.
Поделиться книгой: