Помоги проекту - поделись книгой:
Альберт Анатольевич Лиханов
Последние холода
(сборник)
©Лиханов А. А., 1986
© Мотяшов И. П., предисловие, 2000
© Иванов Ю. В., наследники, иллюстрации, 1986, 2015
© Оформление серии. ОАО «Издательство „Детская литература“», 2015
Восхождение к себе
Альберт Лиханов принадлежит к тем писателям старшего поколения, чьи книги, написанные для читателей минувшей советской эпохи, кажутся обращенными и к вам — жителям совершенно иного государства.
«Чистые камушки», «Лабиринт», «Обман», «Голгофа», «Благие намерения», «Высшая мера», «Солнечное затмение», повествовательный цикл о младшекласснике Коле, переход которого из детства в отрочество совпал с годами Великой Отечественной войны. Другие произведения писателя могут быть интересны и без дополнительных разъяснений понятны вам, как были интересны и понятны вашим родителям в их юные годы. Прежде всего потому, что рассказывают о самом главном и существенном в жизни людей. О том, что свойственно человеку всегда, независимо от того, какого цвета флаги развеваются над правительственными зданиями, какие слова говорятся с митинговых трибун и экранов телевизоров.
Творчество А. Лиханова — яркое подтверждение того, что предмет художественной литературы — отдельный человек со своей единственной и неповторимой судьбой, характером, личностью. С присущими именно ему чувствами, мыслями, страстями, устремлениями, понятиями о чести и долге, о совести и свободе, о том, что такое хорошо и что такое плохо. Сложность в том, что таких единственных, «самых-самых», незаменимо-исключительных на земле миллиарды. И каждый, при всей своей отдельности, неотделим от окружающего: природы и культуры, и, что важнее всего, от прочих людей, бесконечно разных и уязвимо-смертных.
У Альберта Лиханова крайне обострено ощущение драматизма жизни. И это свойство писательского дарования, быть может, наиболее заметно выделяет его из многих других авторов. Да, есть в мире прекрасные вещи, как бы говорит писатель. Любовь и дружба. Сочувствие и понимание. Самоотверженность и благородство, забота, милосердие, прощение.
Есть дарованные каждому от рождения радости слияния с нерукотворным роскошеством природы, физического ощущения себя ее живой неотъемлемой частицей. Есть счастье равно доступного всем душевного приникания к неистощимым родникам культуры. Но в том же мире неизбежны и катастрофы — природные, социальные, личные, болезни и смерть, одиночество и сиротство, равнодушие и непонимание, злоба, жестокость, подлость, предательство. Вопреки наивной вере прекраснодушных мечтателей, мир не становится лучше от столетия к столетию. И самый незащищенный перед ледяными ветрами действительности — тот, кто мал и слаб, кто делает первые самостоятельные шаги.
Вот почему столь велик писательский интерес Лиханова к маленькому — в прямом и переносном смысле — человеку. Непременные герои его книг — дети, подростки. И взрослые — простые люди: мастеровые, водители, инженеры, геологи, медсестры, строители, крестьяне, врачи, учителя, фабричные работницы, пенсионеры, домохозяйки, подсобный люд, трудовая интеллигенция. Лишь в одном романе герой — генерал, но и тот отставной и для расхожих представлений о генералах явно нетипичный.
Открытость, доверчивость, а стало быть, и незащищенность — родовая примета детства. А если окружающие ребенка взрослые сами принадлежат к сравнительно менее защищенным слоям, то он беззащитен вдвойне. И ему надо набраться немалого разумения и мужества, чтобы устоять и утвердить свое достойное место в этом «прекрасном и яростном мире». Именно болезненные уколы и удары жизни, а не ее ласковые поглаживания высекают в пробуждающемся и крепнущем сознании «вечные» вопросы о смысле бытия и сущности человека — вопросы, которые прямее и настойчивее других задают себе философы и дети. Все лихановские сюжеты, все запечатленные им характеры так или иначе выводят на эти вопросы. И всюду идет напряженный, пытливый поиск ответов, пусть и не окончательных, не претендующих на истину в последней инстанции.
Повести «Последние холода» (1984) и «Детская библиотека» (1985) входят в цикл о военном детстве, куда кроме названных повестей и романа входят «Крутые горы», «Музыка», «Деревянные кони», «Магазин ненаглядных пособий», «Кикимора». Центральный персонаж цикла Коля — ровесник автора. Мы знакомимся с ним летом 1941 года, когда ему шесть лет, расстаемся с одиннадцатилетним пятиклассником спустя год по окончании войны. За это время герой проделывает громадный путь взросления, восхождения к себе — к раскрытию своей человеческой сущности. Канва детства героя во многом совпадает с решающими эпизодами детства автора. Коля сам рассказывает о себе. И это придает повествованию особую доверительно-исповедальную интонацию. Усиленная автобиографизмом, сообщающим рассказчику яркость впечатлений, какая доступна, скорее, памяти, нежели воображению, она оставляет у читателя ощущение непререкаемой достоверности.
Но главная особенность автобиографической прозы Лиханова — психологизм. Герой не по-детски тщательно описывает каждое свое душевное движение, всякое чувство и мысль, вызванные собственными поступками или реакцией на них окружающих. Хотя рассказ ведется от лица мальчика, мы доверяем сложности его самоанализа. Ведь перед нами не прямой репортаж из детства, а воспоминания героя, преломившиеся в его взрослом сознании.
Если первая самостоятельно прочитанная второклассником Колей книга Б. Житкова называлась «Что я видел», то повествованию о самом Коле можно было бы дать подзаголовок: «Что я видел, пережил, передумал, понял». Книга Б. Житкова — о вещах. Предмет изображения Лиханова — история души.
Подобно водовороту, жизнь втягивает Колю в свое течение, день ото дня расширяя круг его общения за пределами домашнего очага, где так покойно под заботливой опекой мамы и бабушки. И во вновь открывающемся мире мальчику совсем не просто сориентироваться. У него очень мало опыта, зато в избытке ребячьей эмоциональности, нетерпеливости, легкомыслия.
О незнакомых людях он нередко выносит нелестное суждение по первому, мимолетному впечатлению. А узнав ближе, убеждается, что часто под неприветливым обличием таится отзывчивая душа. И ему стыдно за свой поспешный суд. Бывает и наоборот. Но, обретая опыт, учась разбираться в людях, Коля чаще убеждается в небезнадежности даже плохих, по общему мнению, людей, чем разочаровывается в тех, кто сразу показался ему хорошим.
Непросто складываются его отношения с конюхом Мироном, служащим в детской поликлинике по соседству с Колиным домом («Кикимора», 1983). Напиваясь, Мирон скандалит с женой и дочкой, жестоко и бессмысленно избивает безропотную кобылу Машку, не скрывает своей лютой ненависти к большевикам. Будучи трезвым, он тих, приветлив, работает споро, сноровисто. С Колей то щедр и ласков, то зверь. «Какой же он на самом деле?» — теряется в догадках мальчик. Ответ приходит уже после войны, когда рассказчик становится юношей. Теперь он может понять Мирона как человека, добрые начала в котором не выжгла даже неизбывная ненависть к тем, кто, «раскулачив», порушил его корневую крестьянскую связь с землей, с родным деревенским укладом, сломал жизнь, бывшую для него осмысленной и счастливой. Но у Мирона недостало силы преодолеть обиду, не возвысилась душа его до смирения и прощения. Это в конце концов его и сгубило.
Опыт убеждает Колю, что в жизни нередко бывает, когда человеку, по народному присловью, только Бог судья. Вадим в «Последних холодах» поначалу видится Коле жалким и презренным «шакалом», который клянчит у ребят в детской столовой остатки супа и открыто ворует с подноса маленькой девочки кусочек бесценного хлеба. Даже если ты голоден, не подлость ли — отнять хлеб у другого бедолаги, да еще более слабого?
Но вот он ближе знакомится с этим «шакалом» с желтым покойницким лицом, который прямо на улице теряет сознание от истощения. Узнает о пропавших деньгах и хлебных карточках, о младшей сестренке Вадима Маше, об их умирающей в тифозном бараке матери, о прочих злоключениях этих занесенных войной в Колин город беженцев. И ему открывается, что не судить он должен, а явить милосердие.
Всенародность Великой Отечественной показана в лихановских повестях не теми исключительными случаями, когда десятилетние мальчишки, будучи «сынами полков», партизанскими разведчиками и связными, рисковали жизнью, совершали подвиги и погибали, а сплетенной из бытовых мелочей тканью тыловых будней, в которых и надлежит пребывать детям в годину войны.
Ведь когда Коля, сам постоянно испытывающий сосущее чувство голода, делится с Вадимом сэкономленным от своего хлебного пайка куском; когда приводит Вадима и Машу домой, уверенный, что мама и бабушка помогут осиротевшим ребятам решить их проблемы, кажущиеся неразрешимыми; когда (в «Детской библиотеке») приносит с мамой из своего отнюдь не жаркого дома вязанку дров библиотекарше, в прошлом известной ленинградской балерине Татьяне Львовне, чтобы хоть немного отогреть приспособленный под библиотеку табачный магазин; когда он после уроков «лечит» библиотечные книжки, подклеивая истрепавшиеся страницы и укрепляя рваные переплеты, — то, как ни далеки эти маленькие дела маленького человека от грозной фронтовой реальности или самоотверженной работы в госпитале мамы героя, они-то и есть Колино участие в сопротивлении нашествию, его собственный, пусть совсем крошечный в масштабе страны, вклад в победу.
Однажды, поинтересовавшись, какую книгу Коля читает, учительница Анна Николаевна скажет: «Какие вы счастливые!» И это — о ребятишках, чья жизнь полна лишений и неотступной тревоги за отцов, на которых каждый день может прийти похоронка? «Конечно, счастливые! — заметив недоумение на лицах детей, повторит учительница. — Ведь вы прочитаете столько чудесных книг! И все они еще впереди!» «Детская библиотека» — это взволнованный Колин рассказ о не сравнимой ни с чем радости приобщения к удивительным сокровищам литературы. О счастье потрясающего открытия двумя друзьями — Колей и его соседом по парте Вовкой Крошкиным — поэзии нашего национального гения Пушкина. Этот том в роскошном дореволюционном издании Вольфа, спасенный из блокадного Ленинграда, Татьяна Львовна в знак особого доверия даст для неспешного чтения своему юному помощнику.
И еще эта повесть — о великой силе искусства, которое, подобно солнечному лучу, раздвигает тяжелые тучи житейских невзгод и трагедий и способно осветить и согреть всякую человеческую душу. И о том, что даже самые гениальные книги — это лишь душестроительный материал, духовная опора. Тогда как выстраивать свою личность, а тем самым и свою судьбу, учиться твердо стоять на ногах человек, даже маленький, должен личным усилием. «Человек сам освобождается от страха», — говорит Татьяна Львовна. И книги — его первые помощники в нелегком деле освобождения от страха перед людьми, неведомым, трудностями, болью, вообще жизнью.
Героев Лиханова экзаменует на душевную стойкость не только нужда, но и благополучие. Борьба за физическое выживание нередко загоняет человека в угол, способна пригасить, если не вытравить, в нем собственно человеческое и вывести на свет, усилить низменное, животное. Но и богатство может разрушить душу, запечатав ее коростой самодовольства и гордыни, сделав бесчувственной к чужой боли и страданию. Эпиграфом к собранию сочинений Лиханова могли бы стать строки М. Цветаевой:
О том, как может быть страшен «голод голодных», можно прочитать в «Последних холодах» и многих других книгах. С «сытостью сытых» писатель ведет спор в «Высшей мере» (1979), «Благих намерениях» (1980), и не только в них.
Надо ли доказывать, насколько насущно нравственное противостояние двум названным «врагам» сегодня, когда пропасть между бедностью и богатством неизмеримо глубже, нежели была в годы Второй мировой войны или брежневского «застоя»? Горькой реальностью наших дней стало, как в далекие двадцатые годы, сиротство при здравствующих родителях и беспризорничество. А проблемы чтения и простой грамотности, так сказать постоянно прописанные в подвалах, на чердаках, в коллекторах теплотрасс, где обитают, словно явившиеся из короленковских рассказов, «дети подземелья», бомжами входят нынче и в нормальные, сытые дома. Ведь там все разгульнее хозяйничают, вытесняя из детского сознания природную тягу к знанию и культуре, убойные (в прямом смысле) компьютерные игры, примитивные заморские мультяшки, кровавые боевики, идиотская западная телереклама, отупляющая мозги и вызывающая агрессивные чувства «музыка».
Лиханов увлекает нас драматизмом событий, случающихся с его персонажами. Но еще более захватывающа для читателей высокая напряженность их внутренней жизни. Писатель умеет заставить сопереживать своим героям с такой силой, какую мы, к сожалению, не всегда способны проявить в отношении реальных, живых людей. И это благотворно. В мощи и направленности этого сопереживания, возможно, основной секрет воспитывающего воздействия лихановского творчества.
Как и в годы их написания, книги Лиханова продолжают помогать читателям (и не только юным) убеждаться, что лишь небытие безысходно. Пока же человек дышит, думает, говорит, он способен и делать. И, стало быть, даже если ему кажется, будто перед ним тупик, у него непременно есть в запасе светлая перспектива. Только не надо забывать о тысячелетиями выверенной мудрости: счастье и свобода человека не вне его, а в нем самом. И обязательное (если не единственное) условие быть счастливым — не сокровища земные, а сокровища небесные, иными словами — сокровища собственной души человека: его способность сострадать и любить, получать радость от нужной людям работы и от своих добрых дел.
Мне приятно думать, что вам предстоит чтение этой книги. Вполне вероятно, вы откроете еще одного «своего» писателя и вам захочется познакомиться с другими его произведениями.
Игорь Мотяшов
Детская библиотека
В третью военную осень — да уж, пожалуй, это и не осень была, а начало зимы: на улице свистал знобкий ветер, перегонял по дороге белые охвостья снежной крупы, больно сек ею лицо, выжимая слезы, хотя на календаре числилась еще осень, и я не забыл густой дух картошки, жаренной на рыбьем жире, праздничного объедения, которым мы отметили Октябрьскую годовщину, — так вот, в третью военную осень, сразу после каникул, я записался в библиотеку.
Я? Записался?
Это только так говорится.
И вы сейчас поймете почему.
После уроков Анна Николаевна не отпустила нас по домам, а раздала узкие полоски бумаги, на которых под жирной фиолетовой печатью — честь по чести! — было написано, что такой-то или такая-то действительно учится во втором классе девятой начальной школы.
— Вот! С этой! Справкой! — разделяя слова, делая между ними паузы и, таким образом, не просто объясняя, а внушая, вдалбливая нам правило, которое требовалось запомнить, Анна Николаевна разъяснила и остальное: — И письменным! Поручительством! Мамы! Вместе! С мамой! Вы! Пойдете! В детскую! Библиотеку! И запишетесь!
Детское ликование трудно остановить.
Да и не нужно его останавливать, потому что это ведь стихия.
Ветер, например, можно остановить? Или дождь? Или бурю там, всякие, например, громы и молнии? Наберись терпения, подожди… Стихнет ветер, промчатся тучи, и снова будет так, как было до стихии.
Поэтому наша мудрая Анна Николаевна только улыбнулась, когда мы заорали на радостях, заколготились в своих партах, как в коробах, отошла в сторону, прислонилась к теплой печке и сложила руки калачиком.
Теперь самое время объяснить, отчего уж мы так возрадовались.
Подумаешь, скажут нынешние ребята, делов-то — в библиотеку записаться! Да это ж запросто: заходи в любую, покажи дневник, и вся недолга!
То-то и оно, что скажут так нынешние ребята.
Мы жили в другое, хоть и не такое, может, давнее, время, и много тогда было всяких правил, которых теперь в помине нет.
Вот, например, поручительство.
Мы утихли, угомонились. Анна Николаевна отошла от печки к своему столу и снова стала объяснять:
— В письменном! Поручительстве! Мама должна указать! Место! Своей! Работы! Должность! Домашний! Адрес! И написать! Что в случае! Потери! Книг! Она! Возместит! Утрату! В десятикратном! Размере! Вот вам что такое поручительство!
После шквала радости по классу прокатился сдержанный вздох.
— В десятикратном?! — воскликнул кто-то с ужасом.
— Да, — сказала Анна Николаевна. — В десятикратном! Теперь вы понимаете свою ответственность? — спросила она уже обыкновенным, спокойным голосом.
Можно было и не спрашивать. Без всякого сомнения, штраф за потерянную книжку в десятикратном размере выглядел чудовищным наказанием, но отказаться от него не мог никто, никакой взрослый, ведь не зря же в поручительстве надо было указать место работы. Выходило, книжки читать будем мы и терять, если доведется, тоже будем их мы, а вот мамам придется страдать из-за этого, будто мало им и так достается.
Мы росли в строгости военной поры, твердо зная, что взрослый, опоздав на работу, попадает под суд, а горсть гороха из колхозного мешка обещает тюрьму.
Может, мы оглядывались на каждом шагу, боялись поднять голову, засмеяться? Нет! Жили, как живут люди всегда, только с детства знали: там-то и там-то есть строгая черта, к которой лучше не приближаться. Так что Анна Николаевна просто предупреждала об этой черте. Внушала нам, второклассникам, важную истину, согласно которой и мал и стар зависимы друг от дружки, и коли ты забудешь об этом, забудешь о том, что книжку надо беречь, поглубже прятать в сумку или даже за пояс, под курточку, и потеряешь по рассеянности или еще по какой другой, пусть даже уважительной причине, маме твоей придется отвечать за тебя, плакать, собирать по рублю деньги в десятикратном (!) размере или, того хуже, у нее на работе из-за твоего ротозейства начнутся неприятности.
Поручительство — оно и есть поручительство.
Повздыхав, зарубив себе на носу жестокий размер ответственности и еще одно правило, по которому мама должна прийти сама вместе с тобой, захватив при этом паспорт, мы вылетели на волю, снова ликуя и толкаясь.
Дело в том, что все мы давно уже научились читать — соответственно возрасту конечно же запросто разделывались с тонкими, еще довоенными, клееными-переклееными книжечками, которые давала в классе Анна Николаевна, но вот в библиотеку нас не пускали, в библиотеку записывали почему-то лишь со второго класса.
А кому в детстве не хочется быть постарше? Человек, который посещает библиотеку, — самостоятельный человек, и библиотека — заметный признак этой самостоятельности: все видят, как ты входишь в нее и выходишь обратно.
Может быть, этот счастливый момент и не запомнился мне так хорошо и так подробно, если бы шло все своим чередом и, как только я пришел из школы, мы бы отправились в библиотеку.
Увы! Мама была на работе, а у бабушки моей, маминой мамы, ясное дело, совсем другая, чем у меня, фамилия, и кто же поверит, что она именно бабушка, а не первая встречная старушка или там какая-нибудь безответственная соседка.
Бывает вот так, к сожалению: умом-то человек все вроде бы понимает, а с чувствами сладить не в силах. Вот и я — все понимал, а хныкал, как дошкольник. Такая обида накатила, даже не знаю — на что, на кого. Я забился в угол, затирал рукавом слезы и тяжело сопел, а бабушка гремела кастрюлями в своем углу.
Так вот всегда заканчивались наши сражения — моим сопением и ее громыханием.
Досадно, конечно. Понимаешь, что никто не виноват, но ведь дело-то сорвалось! Завтра все придут в школу и начнут хвастаться библиотечными книгами, а мне придется отворачиваться, делать вид, что я глух и нем, или выдумывать какую-нибудь небывальщину.
Хорошо еще, мама сразу поняла, что я неспроста сижу тихий над тетрадкой и не могу решить два легусеньких примера по арифметике, быстро выяснила причину, светло рассмеялась, вырвала листок из чистой тетради и своим размашистым, летучим почерком написала поручительство.
Что правда, то правда: моя мама могла одним всего-навсего словом или вот как теперь — росчерком пера — сменить погоду на улице, переломить настроение, разгладить бабушкины морщины, а меня заставить глубоко вздохнуть и жить по-новому.
Противный ветер за окном стих, и в фиолетовых, почти чернильных, сумерках вдруг повалили лохматые снежинки. Новый снег!
Дышать стало легче, и я освобожденно рассмеялся.
Чудесница эта мама!
А она достала из комода свой паспорт и сказала, обращаясь к бабушке:
— Сходите туда завтра вдвоем. Я-то поздно ведь прихожу. Объясни, люди же в этой библиотеке, поймут.
И завтра мы пошли.
Как любила бабушка: взявшись за руки. И я уже не рядился с ней, не спорил, не отстаивал самостоятельность, не думал о том, чем буду оправдывать свою девчачью послушность, если попадется знакомый народ. Я думал о том, как выглядит эта самая библиотека, ведь я уже был в ней, и, представьте себе, не однажды.
Впрочем, тогда это была не библиотека вовсе — табачный магазин. И всякий раз я заходил туда с отцом, а он покупал себе папиросы в знаменитом на весь город и единственном табачном магазине.
Чем он был знаменит? Во-первых, тем, что о нем много говорили. Я то и дело слышал, как взрослые, даже женщины, спрашивали друг друга:
— Ты была в табачном магазине? Ах, какая прелесть!
Что может быть прелестного в магазине, да еще табачном, я не понимал, но потом мы с отцом шли откуда-то куда-то, и он сказал мне:
— Кончились папиросы. Давай-ка зайдем в знаменитый табачный магазин!
И мы зашли.
Да. Мы зашли, и всякий раз я попадал в этот магазин с отцом, а это означало, что в табачный магазин мы заходили до войны, и я не уставал удивляться, а в первый раз и вовсе онемел от замечательной красоты.
Дело в том, что есть такое вятское искусство — обработка капа или капокорня. Кап — это нарост на дереве. Будете в березовой роще, приглядывайтесь повнимательнее к деревьям и обязательно хоть на одном, да увидите такой овальный нарост — это и есть кап. Он и внизу нарастает, на самых корнях, это уже капокорень.
Березу, как всякое дерево, можно спилить, можно топором колоть, а кап никакой топор не берет — такой он твердый. Вятские мужики (неизвестно когда) научились все-таки кап пилить острыми и тонкими пилами, потом шлифовать, полировать до блеска и лаком покрывать. Получаются дощечки — от лака блестящие, прямо стекло, хотя и непрозрачное, ясное дело. Скажем так: будто сквозь стекло проступает береза, только не ствол ее, а завитки, узоры, чу́дные кружева. Это каповый нарост так древесную ткань свил. Из капа шкатулки делают, табакерки там, пудреницы, например, для женщин — мелкую, в общем, всячину. И никогда никто не знал, что можно из этих дощечек целую комнату сделать. Целый магазин!
Когда мы первый раз туда вошли, я прямо на пороге замер. Магазин небольшой был — комната средней величины, меньше школьного класса раз в пять или в шесть, — и стены как будто облиты прозрачным льдом, а за ним кружатся, растекаются необыкновенные разводы: то цветы, то облака, то просто неведомый, странный рисунок, и все это одного оттенка, коричневого и оттого теплого. Холодное стекло, даже лед — и теплый цвет. Да еще прилавки точно такие же.
Что такое кап и капокорень, я, конечно, уж потом узнал, много лет спустя, постарше или совсем взрослым, а тогда я стоял возле порога, таращился во все глаза, и день был ясный, послеобеденное солнце пробиралось по крышам, среди печных труб, заглядывало в оба магазинных окна, отражалось в лаковых стенах, дробилось на зайчики, высвечивая зеленые коробки папирос с непонятным, но таинственным названием «Герцеговина Флор», силуэты всадников на коробках «Казбека», желтые шкатулки табака для морских, наверное, капитанов, потому что назывался он «Капитанский». Этот капитанский табак (одна коробка была распечатана) медово светился под витринным стеклом в окружении веера черных и оттого торжественно-прекрасных трубок с матовыми боками, и я подумал, как было бы здорово, если бы отец закурил трубку с таким табаком!
Вот выходим мы из магазинчика, он останавливается, не спеша раскуривает трубку, и мы шагаем с ним рядом, и все прохожие останавливаются: еще бы, в нашем городе никто не курит трубок. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы по улице шел человек и курил себе трубку. Наверное, это потому, что наш город сухопутный и морских капитанов здесь не бывает.
Вот такие мысли пришли мне в голову, пока я стоял возле порога табачного магазина необыкновенной красоты и вдыхал опасные и в то же время прекрасные запахи, которые издавали все эти цветные коробки и пачки. Конечно, пахло табаком, но, смешиваясь, все эти запахи образовывали какую-то горьковатую, а оттого неприторную сладость.
Может, это была сладость взрослой мужской жизни? Не знаю, может быть. Я не успел в этом разобраться. Ведь это было до войны.
Все, что было до войны, казалось мне освещенным ясным и мягким светом незакатно-солнечного дня, того самого, когда мы с отцом зашли в табачный магазин.
Солнце не стояло над головой, оно брело по крышам, тени становились длиннее и чуточку темнее, и моя душа осязала прозрачность воздуха, бордовый цвет кирпича, от которого отстала штукатурка, и даже, кажется, невидимую дугу, след ласточки, размашистый ее полет в покое и сладкозвучной тишине.
Такой мне казалась жизнь до войны.
Там, до войны, мы были с отцом в табачном магазине, он купил «Беломор», три пачки с голубыми дугами над картой, и магазин сверкал древесными льдинами, но потом началась война, табак стали давать по карточкам, магазин закрылся, и вот туда переехала детская библиотека.
Чем жива человеческая память? Событиями и лицами, поступками и словами.
Однако, если даже с точностью выстроить их друг за дружкой, вспомнив, что следовало за чем, если даже по словечку вспомнить, что, кто и когда сказал, это окажется всего лишь навсего сухой перечень событий. События и лица, поступки и слова, давно ушедшие от тебя, вернутся снова, если их соединить памятью чувств.
Что я почувствовал, вновь переступив знакомый порог?
Сильную обиду, обделенность, обман. Будто я что-то потерял и знаю, что потерял без возврата, навеки.
Поделиться книгой: