Парижский антиквар. Сделаем это по-голландски

Александр Алексеевич Другов

Парижский антиквар; Сделаем это по-голландски

ПАРИЖСКИЙ АНТИКВАР

роман

За последние полтора часа с магазине Лорана на тихой рю де Лилль неподалеку от музея современного искусства Орсэ не было ни одного посетителя. Как и многие владельцы маленьких антикварных магазинов Парижа, Лоран не рассматривал торговлю антиквариатом как сколько-нибудь серьезный источник заработка. Скорее это был уютный мирок старых предметов и картин, в котором появлялись немногие избранные да заходили редкие иностранные туристы и спокойствие которого ничто не нарушало. Время от времени Лоран покидал его для консультаций по сложным случаям авторства тех или иных картин и полученные гонорары позволяли ему философски относиться к отсутствию покупателей.

Хелле, сидевший в «пежо-406» метрах в пятидесяти от входа, недовольно глянул на часы. До закрытия магазина оставалось сорок минут. Он хотел быть уверен, что в магазине кроме него никого не будет. Так, скорее всего, и случится: посетители нечасто приходят к Лорану. Конечно, еще лучше было бы отложить визит до субботы, но дело казалось слишком срочным, и ему нужно было увидеть Лорана именно сегодня.

Еще раз посмотрев на часы, Хелле закурил сигарету. Его худое аскетичное лицо оставалось неподвижным. Он был очень недоволен собой. Проблему необходимо было решить до приезда в Париж шефа, иначе не оберешься брюзжания и нотаций. Впрочем, скандала не избежать в любом случае, но уж лучше поставить его перед свершившимся фактом. В конце концов Хелле сам сделал ошибку, сам ее и исправил.

После каждой выволочки от Ковальски ему хотелось напиться до бесчувствия — так было легче удержаться от соблазна свернуть шею своему работодателю. Кто мог еще десять лет назад представить себе ситуацию: он, майор «Штази», службы безопасности бывшей ГДР, работает на одного из тех, против кого столько лет боролся всеми доступными средствами. Именно то, что в борьбе с противником и с собственными согражданами, попавшими под влияние противника, «Штази» действовало последовательно и без особого ограничения в методах, обусловило гонения на сотрудников службы безопасности в девяностые годы. Хелле, который за время своей работы успел принять участие в нескольких специальных операциях, о возвращении на родину думать не приходилось.

Хелле загасил окурок в пепельнице на приборной панели. Оглядев пустынную улицу, вытянул из-под пиджака «Вальтер П-88» и неторопливо навернул на ствол глушитель. В любых ситуациях он предпочитал этот безотказный пистолет, сконструированный под мощный девятимиллиметровый патрон для парабеллума. Хелле вообще доверял исключительно немецкой технике, и только необходимость приспосабливаться под окружающих здесь, в Париже, могла заставить его ездить на французском «Пежо».

Захлопнув дверь машины, Хелле неторопливо направился к магазину и, почти дойдя до его двери, чертыхнулся сквозь зубы: навстречу ему из переулка появилась ветхая старушка. Что-то тихонько приговаривая и не глядя по сторонам, она медленно несла небольшую плетеную корзину с продуктами. Не замедляя шага, Хелле миновал антикварный магазин, вежливо посторонившись, пропустил мимо себя старушку, и, остановивившись на углу, успел заметить, как она вошла в подъезд дома.

Вернувшись к магазину, Хелле осмотрел улицу и мягко толкнул дверь. Коротко звякнул колокольчик.

* * *

Смахнув пыль с бронзовой головы сатира в своем небольшом кабинете, Лоран грузно оперся на шаткий столик и приостановился перевести дыхание. Грузный, со спутанными седыми волосами, поредевшими на макушке, он казался старше своих лет во многом благодаря бледноватой морщинистой коже и хриплому дыханию курильщика. Годы молодости, равно как и свойственное им ощущение силы и уверенности в себе, остались в далеком прошлом. Десятилетия, проведенные в замкнутом мире антикварного магазина давали о себе знать. Отдышавшись, Лоран еще раз провел метелкой для пыли по морщинистому смеющемуся лицу сатира и улыбнулся ему, старому приятелю. Покойная жена Лорана говорила, что на этом лице лежит печать всех пороков мира. Это была их любимая вещь в магазине, и продавать ее они никогда не собирались, как ни уговаривали коллекционеры и другие торговцы антиквариатом. Подруга жены Натали Завадская много раз негромко вздыхала, глядя на сатира, и деликатно заводила разговор о том, как он смотрелся бы в ее гостиной, но все было напрасно.

Подумав о Завадской, Лоран поднял глаза на фотографии, висевшие у него над столом. Приемы, антикварные салоны, лица известных политиков, бизнесменов, актеров. Все они — коллекционеры, пользовавшиеся его советами. Только одна фотография в широком паспарту не относится к бизнесу. Они с Завадской, улыбаясь, стоят на аукционе Сотбис у женского портрета на мольберте.

Фотография заставила Лорана вспомнить о проблемах последних дней и поморщиться. Можно отойти от дел, но навыки останутся. Бог с ними, с навыками. Остаются чутье и азарт охотника. Достаточно намека, интонации, взгляда, чтобы почувствовать — рядом есть чужая тайна. А собирать чужие тайны почти всю жизнь было основным занятием хозяина этого магазина. Занятием увлекательным и далеко не всегда безопасным.

Звон колокольчика на входной двери отвлек Лорана от его мыслей. Размеренные шаги приближались, и Лоран не стал выходить в зал. Шел человек, знакомый с расположением помещений, а значит, кто-то из своих. На мгновение Лоран подумал, что это сосед и давний друг Габриэль. Но нет, это был кто-то нестарый, сильный и уверенный в себе. Когда на пороге кабинета возник Хелле, Лоран подумал, что ему стоило все-таки встретить гостя в зале с большими окнами, выходящими на улицу.

Хелле равнодушно-сосредоточенно оглядел кабинет и повернулся к Лорану:

— Не помешал? Как вы себя чувствуете после больницы? Мне говорили, у вас был тяжелый приступ. В вашем возрасте надо беречь себя. Больше гулять, меньше заниматься делами.

Лоран молча смотрел на Хелле. Особого страха он не испытывал. Его всегда трудно было испугать. И когда он в годы войны совсем еще подростком выполнял задания Сопротивления, и когда позже отец постепенно ввел его в курс своей работы на советскую разведку, он остро ощущал опасность и умел избегать ее. Он успел кое-что узнать о прошлом Хелле и представлял, что должно твориться в душе этого человека, если догадки о его нынешней связи с западными спецслужбами были верны. И тем более Лоран понимал, что должно произойти сейчас. Но он прожил долгую жизнь, а последняя болезнь слишком ясно указала ему на скорое наступление неизбежного. Он всегда искал смысл и в событиях, и в собственных поступках, и теперь был уверен, что в происходящем такой смысл есть. Мучило его только одно — он не успел сообщить о том, что знает, связному, молодому и, как ему показалось, легкомысленному парню из русского посольства, с которым они сидели на бульваре. Лоран не был уверен, смогут ли этот парень и его коллеги пройти тот же путь, что и он, до выяснения истины.

Не дождавшись ответа, Хелле мягко спросил:

— Мсье Лоран, последнее время вы проявляли интерес к делам моего шефа. Насколько я знаю, вы даже наводили справки о нашем алмазном бизнесе и участии в космических проектах. Чем вызван этот интерес?

Не дождавшись ответа, Хелле вытащил из бокового кармана пиджака пачку сигарет. Засунув сигарету в рот, он начал обшаривать карманы в поисках зажигалки. Не найдя ее в карманах брюк и наружных карманах пиджака, он досадливо нахмурился и принялся за внутренние карманы. Скользящим движением Хелле провел под левой полой пиджака, и в его руке появился пистолет.

Два свистящих хлопка не были слышны даже в торговом помещении, не говоря уже о пустынной улице. Взяв со стола связку ключей, Хелле вышел в торговый зал и запер входную дверь. Перевернул на стекле табличку, которая теперь сообщала посетителям, что магазин закрыт, и вернулся в кабинет. Там сел в кресло и в ожидании темноты стал терпеливо курить, стряхивая пепел в кулечек, свернутый из голубоватой фирменной бумаги с адресом магазина.

Хелле думал о том, что нужно еще будет обыскать кабинет Лорана, — у старика наверняка оставались записи. Но на это времени хватит. Конечно, можно было инсценировать ограбление магазина. Но надежней, хотя и рискованней, все-таки вывезти и спрятать тело. Тогда одинокого антиквара хватятся очень и очень нескоро.

* * *

Серое небо, промозглый ветер, свист турбин невидимых самолетов за серым зданием аэропорта. Вечный сумрак у Шереметьево-2, около подъезда зала прилетов, отрезанного от неба широким плоским крылом эстакады. В этот раз в Москве меня никто из командировки не встречает. Может, оно и к лучшему — желания общаться с кем бы то ни было нет никакого. Общение — это прежде всего вопросы, а как раз на вопросы отвечать не хочется. Этим еще предстоит заниматься не один день в самых разных кабинетах.

Все одно к одному: настроение паршивое, погода поганая, самочувствие премерзкое. Оживленный прием оказал только щекастый таксист в потертой кожаной куртке, довольно бесцеремонно выхвативший меня из толпы прилетевших с возгласом:

— Поехали, довезу!

— Поехали.

Стоя у разинутого багажника замызганной канареечного цвета «Волги», мужик громогласно поинтересовался:

— Откуда прилетел?

— Из тропиков.

Краткие и неохотные ответы не смущают жизнерадостного водителя. Окинув быстрым взглядом нехитрую поклажу и с разболтанным лязгом захлопнув багажник, он продолжает приставать с расспросами:

— Ого! А чего подарков так мало? Заграница, как-никак!

В этой командировке было всякое. Вот только о подарках у меня еще голова не болела. Пожав плечами, сажусь в машину. Плюхнувшись за руль и вставив ключ в замок зажигания, таксист задает новый вопрос:

— А что делал за кордоном?

— В тюрьме сидел.

Так и не заведя двигатель, после короткой паузы он уже менее уверенно заключает:

— Я и смотрю, что ничего не привез.

— Мы едем или нет?!

Открыв в задумчивости рот, водитель включает зажигание и мы наконец трогаемся.

Всю дорогу таксист косится' на меня, не зная, как воспринимать услышанное. Так и хочется сказать ему, чтобы смотрел на дорогу. Хорошо, в России дороги просторные, а в Юго-Восточной Азии просвет между машинами такой, что кулак не просунешь. Вот там бы он головой повертел.

Когда нас — меня и агента, с которым я впервые встречался в тот вечер в ресторане, — рассаживали в наручниках по разным машинам, он бросал на меня паскудные взгляды ни в чем не повинного человека. По ним я отчетливо понял, что мой предшественник здорово купился и что эта встреча была спектаклем. Но еще большим чем потрясение от ареста было удивление оттого, как вел себя сдавший меня агент. Казалось бы, он никогда больше не должен был меня увидеть, но все равно пытался хотя бы взглядом убедить, что он тут ни при чем. Чуден человек, непознаваем и необъясним.

* * *

— Ну и как там?

Генерал полон сочувственного интереса. А если этот человек хочет, чтобы вы поверили в его сочувствие, вы непременно поверите. Он весь — сочетание несовместимого: седые, как у луня, волосы и по-дстски круглое, удивленное лицо; ясные голубые глаза и моментальный укол узких черных зрачков; заливистый хохот и рвущие темп беседы неожиданные жесткие вопросы. А главное — обаяние, просто море обаяния, которое может при необходимости равно притянуть, как увлечь одного человека, так и приковать к себе внимание целого стола собеседников. Прозрачный взгляд не меняется независимо от количества выпитого — только где-то в глубине постоянно бьется тонкая напряженная жилка.

Сейчас Горелов сидит напротив, изредка покачивая головой в такт моим словам.

— Тюрьма как тюрьма, Владимир Николаевич. Только жарко и грязно.

— Чужой агент сдал?

— Прямо на контакте взяли. Из ресторана — и в камеру. Приглядевшись, Горелов спрашивает:

— А ты чего желтый такой?

— От усталости.

— Есть возможность отдохнуть. Хочешь в Париж?

Генерал откидывается в кресле и смотрит на меня, явно ожидая выражений признательности за блестящее предложение. Прием для несмышленых детей. Нас, тертых шпионов, так просто не купишь. От начальства добро исходит только как приманка для наивных, как зловещий предвестник грядущих проблем. Особенно в нашей конторе, живущей по запутанным законам международного шпионажа. И тем более, если начальство не твое, а из соседнего отдела. И вообще, в настоящий момент времени генерал — начальник только для тех, кто работает под его руководством в нашей резидентуре во Франции.

Поэтому я сдержанно спрашиваю:

— А что это вдруг меня и в столицу мира? Я больше привык к экзотике — жаркие страны, восточный колорит. Амебная дизентерия. Или появилось особо гадостное дело, и жалко послать кого-нибудь другого?

После некоторой паузы Владимир Николаевич осторожно интересуется:

— А что тебе руководство сказало?

Подвох очевиден, тем не менее без запинки отвечаю:

— Руководство? Молодец, говорит, Соловьев, спасибо за службу. Завербовать помощника премьер-министра, это, говорит, не фунт изюма. В остальном ты ни сном ни духом… В смысле, не виноват. Иди, говорит, Соловьев, в отпуск. На месяц, не меньше.

Генерал снисходительно улыбается:

— Насчет отпуска врешь. Я еще вчера просил временно откомандировать тебя в мое распоряжение во Францию. С руководством и твоим начальством все согласовано. Дело там непонятое и требует аккуратной разработки, лучше всего одним человеком без специальной поддержки. Исчез агент, необходимо провести расследование. Решили, что получится именно у тебя. И еще я не хочу подключать своих людей, чтобы не засветить. Достаточно того, что один сотрудник уже в это дело влез.

— Спасибо за откровенность. И все-таки, это не по моей части. Служба безопасности справилась бы лучше. И потом, не понимаю, из-за чего шум. Не помню, чтобы в наше время шпионов убивали.

Мое упрямство начинает понемногу раздражать обычно довольно терпеливого генерала. Резко и безо всякой нужды двинув по столу массивную хрустальную пепельницу, он подводит итог:

— Во-первых, все зависит от ситуации, и убить могут и в наше время. Во-вторых, служба безопасности с подобной задачей не справилась бы. Помимо прочего, здесь нужен человек, который хотя бы немного разбирается в искусстве. А у тебя, помнится, дед собирал картины.

Мой дед, довольно известный в медицине человек, действительно собирал живопись, и кое-каких отрывочных знаний в этой области я от него набрался. До сих пор чувствую сухой запах старой квартиры в центре Москвы и ясно вижу узкие коридоры с потолками в высокой полутьме, картины в большой гостиной и кабинет, в котором книги стояли на полках и в шкафах, лежали огромными стопками на полу, оставляя лишь узкий проход к крытому зеленым сукном письменному столу и кушетке павловских времен.

Картины деда — совсем не повод, чтобы втягивать меня в расследование подобных дел. Видя, как я открываю рот для нового возражения, генерал торопливо завершает разговор:

— Все-все, хватит препираться. Изучи и доложи свои соображения. К сожалению, ты Лорана не вел, так что тебя до его дела не допустят. Я дам указание — с тобой поговорит его куратор. И не тяни — у меня тоже начальство есть, и оно хочет знать, что там произошло. Подумай еще об одном: речь, вероятно, идет о космосе. Ты знаешь ситуацию — еще лет десять-пятнадцать, и нам развалят космическую промышленность. Людей подкупают, переманивают, скупают технологии, контрактами разоряют предприятия. Подумай хорошенько. Если там действительно что-то важное и мы это дело прохлопаем, нам спасибо не скажут. Уловил? Ну вот, бери бумаги и топай к себе.

В нашем деле главное — чувство меры, в том числе и в пререканиях с руководством. Поэтому я именно «беру бумаги и топаю к себе».

* * *

Куратор Лорана — предотставного возраста сухопарый подполковник — откровенно раздражен, что его подопечным предстоит заниматься мне. Иными словами, он сам хотел бы поехать во Францию. Посему он даже не предлагает мне чаю, сам же на протяжении всего разговора шумно прихлебывает из огромной керамической чашки. Он не вынул ложку, и это меня страшно беспокоит — при такой манере пить чай можно легко лишиться правого глаза.

Между тем куратор неторопливо рассказывает:

— Этот Лоран наш самый старый агент. Владелец антикварного магазина. Было ему уже около восьмидесяти и, в последние годы сильно болея, как агент он фактически бездействовал. Однако в начале девяностых, когда многие постарались лечь на дно, он вышел на связь с нашей резидентурой. Напомнил о себе и подтвердил готовность нести службу.

Помолчат, подполковник интересуется:

— Ты хоть французский знаешь?

— Знаю. Как его завербовали?

Вздохнув, куратор продолжает:

— Он был даже больше чем инициативником — антикварный магазин и связи с нашей конторой Лоран унаследовал от своего покойного отца. Последнее время жил тихо-мирно, ничье внимание не привлекал. Однако немногим больше месяца назад Лоран вдруг вышел на связь и попросил о встрече. Свидание оказалось коротким — старик внезапно почувствовал себя плохо. Нашему сотруднику он успел сказать только несколько фраз, дословно следующее: «Готовится большая операция против вашего космического проекта. За чистейшими мечтами остался тот, о ком идет речь». В общем, ничего не понятно. А ты где работал последнее время?

Вот настырный мужик! Но именно в последнее время, о котором он спрашивает, я видел массу людей много вреднее и неизмеримо любознательнее его. Один из них все время кричал и стучал по столу кулаком, а второй под влиянием тропической жары неосмотрительно пытался пырнуть меня ножом. Ни тот, ни другой своего не добились.

Памятуя об этом негативном опыте, кротко отвечаю:

— В Азии работал. Что дальше?

— Прямо с улицы Лорана увезли в карете скорой помощи в больницу. Оттуда он вышел через две недели. Видимо, был спазм сосудов, хотя подозревали микроинсульт. А еще через два дня исчез, не успев передать нашим ни слова. А ты в Европе-то бывал раньше?

— Бывал. Несколько раз. Какие контакты Лорана остались?

Куратор надувается, как будто я его обидел, и сухо перечисляет, сверяясь со своими пожелтевшими бумажкам и:

— Во-первых, Завадская, наследница дворянского рода, известная среди коллекционеров русской живописи. Во-вторых, Бортновский — торговец антиквариатом. Он выехал из России в Европу несколько лет назад. Еще Лоран имел дело с некоторыми довольно известными политиками из Европы, любителями антиквариата. Но тебе они вряд ли пригодятся. Вот список московских антикваров, с которыми он общался.

Проглядывая список, отмечаю несколько фамилий. Наткнувшись еще на одну, интересуюсь:

— Вот этот Колесников, кто он такой?

Куратор снова копается в своих бумагах, поворачивая их так, чтобы я ничего не видел. Это он так секретничает. Много лет назад, когда я учился в первом классе, у меня была соседка по парте Танька Принцева, отличница. Как сейчас помню, в кружевном воротничке ходила. Зараза редкая. Она точно так же закрывала от меня промокашкой тетрадь, не давая списывать. Этот куратор еще хуже Таньки.

Наконец он недовольно сообщает:

— Игорь Колесников, выпускник исторического факультета университета. Сейчас у него антикварный магазин в районе Арбата. Он…

Все, дальше я уже не слушаю. Это он — Колесников, с которым я мельком познакомился ближе к концу учебы. Это как раз то, что нужно — полузнакомый человек, с которым есть повод начать разговор, случайно зайдя в магазин, и на которого без особых угрызений совести можно давить впоследствии.

Уже встаю, когда куратор говорит:

— А вообще по антикварам тебе лучше обратиться к ребятам из ФСБ.

Совет бесполезный, как любая банальность. И уже когда я открываю дверь, чтобы покинугь кабинет, куратор, что-то вспоминая, торопливо спрашивает:

— Эй, слушай, это не тебя случаем в тюрьму?… Разговоры ходили? Голодовку ты объявлял?

Несмотря на нашу взаимную антипатию, не отвечать невежливо, поэтому я задерживаюсь, прежде чем уйти: