Народ расходился - глядеть больше не на что. Опустели подоконники в чоботной палате. Бориска широко улыбнулся монаху, но Корней строго смотрел на него. "Что с ним, - подумал парень, - никак не узнает".

- Отец Иоанн скоро службу кончит, - сказал чернец, - будешь его выхода ждать?

Бориска, не отводя глаз от Корнея, кивнул головой, перебросил через плечо тулупчик.

- Куда идти-то?

- Пойдем к паперти Спасо-Преображенского. Почто дрался?

Бориска нехотя ответил:

- Да так... Зазря.

Они направились к собору.

- Как звать-то тебя? - крикнул вслед Самко.

Помор обернулся, взмахнул рукой.

- Бориской!

Чернец шагал молча, о чем-то задумавшись.

- Здорово, братуха, - несмело произнес Бориска, - вот уж не чаял тебя встретить.

Чернец искоса глянул на парня:

- Ныне мое имя - Корней. Запомни. - Он помолчал и добавил: - Может, ко мне зайдем, там и покалякаем... А дрался ты и в самом деле зря. Наперед пасись1, рукам воли не давай, не то мигом в холодной очутишься.

Бориска усмехнулся:

- Я уж про те холодные ведаю. Ненароком со старцем Елизарием через стену словами перекинулся. Плакался Елизарий, что по прихоти настоятеля в цепи посажен. Верно ли, Корней?

- Милые бранятся - только тешатся, - пробормотал чернец, и лицо его стало злым. - Отец с матерью как там?

Бориска опустил голову, и Корней резко остановился.

- Чую, неладно, а то и вовсе худо. Неужто?..

Оба перекрестились на главы собора. Корней тронул Бориску за рукав:

- Идем, хочу тебя слушать.

Келья у Корнея совсем маленькая. И в солнечный день там темно: узкое окошко смотрит на крепостную стену. Перед образом Николы-чудотворца розового стекла лампадка (Корней подправил фитилек - стало светлее). В келье - небольшой, худо обструганный стол, топчан и колченогий табурет, на столе пухлая книга раскрыта. Увидев ее, Бориска невольно вздохнул стало быть, обучился Корней грамоте.

Чернец кивком показал брату на табурет, сам завалился на топчан, свесил ногу, закинул руки за голову. Поискав глазами, Бориска нашел гвоздь в стене, повесил тулупчик, опустился на краешек табурета. Ему были непонятны угрюмая молчаливость и холодность брата, чего прежде у Корнея не замечалось. Парень смотрел на чернеца и ломал голову, стараясь постичь причины превращения шебутного молодца в мрачного монаха. "И отчего он такой стал? - думал Бориска. - Кажись, все у него есть: крыша над головой, харчи казенные; вся и работа - бей лбом о пол. А вот поди ж ты - годов мало, а глядит стариком..."

- Как тебя с Нероновым-то сойтись угораздило? - нарушил молчание Корней

Бориска, медленно покачиваясь, поглаживая колени, поведал о своих мытарствах.

- Жаль стариков, - молвил Корней, когда парень кончил, - мир праху их!

Потом глянул на Бориску в упор.

- А деньги где?

- Какие деньги? - изумился тот.

Брат опустил ноги на пол, уперся ладонями в край топчана.

- Батяня был мастером лодейным каких поискать. По тридесять, то и по четыредесять рублев за карбас брал, на том избу справил, двор да усадьбу, а ты - "какие деньги?".

Бориска пожал плечами.

- Не ведаю. Я и на промысел-то пошел, потому как жить надо было. Мать вся извелась еле концы с концами сводили.

Взгляд у Корнея стал жестким.

- Прижимист был батяня - царство ему небесное, - я-то знаю: на черный день копил, да видишь, как оно получилось. Спалили, стало быть, избу?

- Все спалили.

Корней снова прилег на топчан, подпер голову кулаком, думая о чем-то своем. Бориска тоже сидел молча, изредка взглядывая на чернеца. Ушел братуха из дому лет с пяток назад, и Бориска в тот день долго плакал в уголке. Ведь старший брат никогда его не забывал, делился последней краюхой хлеба и от деревенских задир оберегал. Зато батяня ругался на чем свет стоит и поминал какие-то деньги... Вот оно что! Не без них, видно, ушел из дому Корней.

Словно прочел его мысли соловецкий чернец.

- Были, были у батяни денежки, да сплыли. - Он тяжело вздохнул. - Эх, Бориска, кабы знатьё, так взял бы я у него все серебро без остатку и в оборот пустил.

Бориске слова старшего брата не понравились.

- Недобро баишь, братуха. Коли татьбу1 свершил, каяться надо, а ты вроде жалеешь, что мало стащил.

Корней впервые улыбнулся.

- Татьба... Без меня батяня ни одной лодьи не сладил бы. - Он поднялся рывком, протянул к Бориске руки. - Неужто ни полушки не заробили они на лодейном строении? - Он вскочил с топчана, заметался по келье. - Просил батяню: ожени - невеста есть, да отдели, свое хозяйство поведу. Где там! За плеть взялся, а я - ходу! Невеста тож стервью оказалась: не пойду, грит, за неимущего. Обозлился я на весь белый свет и порешил - уйду в монастырь. Для пострига вклад нужен, те деньги - семь рублёв - и пригодились. Год спустя, в первую неделю опосля Филиппова заговенья постригся, Корнеем стал. Поныне пребываю в чернецах, молюсь за вас, грешных.

- А душа-то неспокойна, не на месте душа, - заметил Бориска.

- Верно, братуха! - Корней остановился возле брата, положил ему на плечо тяжелую ладонь. - Мало мне этого. Зри, какова келья у инока Корнея: темница, а не жилье! Казенная. Кто из старцев деньги собинные держит, тот келью сам выбирает и купляет. Те старцы в чинах: кто приказчиком на усолье сидит, кто вершит в черном соборе дела, а про келарей да казначеев и говорить неча.

Он наклонился к Бориске, зашептал в самое ухо:

- Не можно всю жизнь в простых иноках маяться, не хочу, чтоб на мне ездили. Чуешь?

- Чую, - пробормотал Бориска, - гордыня тебя одолела, братуха.

Корней отстранился, губы скривил в усмешке.

- Наслушался Неронова. Брось ты его, не ходи с ним - пропадешь.

- Это еще почему?

- Пойми же, - горячо заговорил Корней, - с Никоном бороться, что плетью обух перешибать. - Он выпрямился, прислушиваясь, выглянул за дверь, потом плотно притворил ее. - Я тут насмотрелся всякого и посему в благочестивых да смиренных веру потерял. Средь братии иные есть, ровно бараны. Крикни сейчас Неронов: "Прав Никон!" - половина за ним пойдет, потому как боготворят протопопа, не разумея за что. А все оттого, что неграмотных полно в обители, ни честь, ни считать не умеют, древние предания на слух повторяют.

Старший брат надолго уставился в окно, затем повернулся спиной к лампадке, лица его не было видно.

- Но мало быть грамотным, - продолжал он. - Кичимся православностью, вопим, бия в грудь перстами: "Соловецкий монастырь для всей Руси столп благочестия!" А что на деле? Кто больше урвет, тот и в князях. Эх, Бориска, видно, такова доля: с волками жить - по волчьи выть.

Бориску испугали чудные слова брата: монах, а такое сказывает. В смятении поднялся он с табурета, осторожно спросил:

- Веришь ли ты в бога-то?

Голос Корнея прозвучал глухо:

- Не знаю... Егда сюда пришел, денно и нощно молился. Войдя в грамоту, чёл книги древние, евангелия, жития основателей монастырских и много из тех книг постиг благотворного. Возомнивши себя всесведущим, стал брать слово на большом соборе, да окромя бесчестия от старцев соборных ничего не слышал; архимандрит меня плетью смирял дважды.

- Однако за что же?

- За то, что перечил старцам, напоминая им, бражникам, о заветах Зосимы и Савватия хранить благочестие да держать в сердцах своих страх божий.

Бориске не верилось, он недоверчиво покачал головой.

Корней стиснул ладонями лицо, провел ими от лба до подбородка.

- Опосля того отдали меня под начал старцу Герасиму Фирсову. Прославился сей чернец тетрадками своими о перстосложении. Я те тетрадки чёл, да умного в них отыскал мало, поелику1 книг больше Герасима ведаю. Что толку исписывать бумагу изречениями из древних преданий, коли собинных мыслей нет!.. Однако время подошло - с Никоном сцепились. Тут-то и объявилась цена тетрадям Герасимовым. А сам он бражник и коварник2 отменный...

Бориска присел рядом, погладил брата по спине.

- Бежал бы ты отсель, Корней. Давай-ко вместе! Делом займемся, будем, как батяня, суда строить.

Дрогнула братухина спина, напряглась.

- Сызнова государево тягло нести? Ныне на поборы не напасешься. Соборное Уложение поперек хребта всем легло. От него не токмо миряне, монастырь стонет. - Он понизил голос. - Слышал я, будто Никон супротив Уложения восстает...1

За окошком стемнело. Фитилек в лампадке горел крохотным огоньком кончалось масло.

- Неронов баял про конец света. Неужто скоро? - задумчиво произнес Бориска.

- Кто знает... То не нам - богу ведомо. А тебе еще раз советую: покинь Неронова, обманешься.

- Я слово ему дал. Провожу, куда идет, а там видно будет.

- Ну, гляди сам. Я ведь тебе ныне замест отца. Ежели худо станет, вертайся сюда, пособлю чем смогу.

Бориска помолчал малость, потом молвил:

- Что-то все у вас, в церкви, перепуталось. Сам-то ты кого держишься? Может, Никона?

Корнея было едва слышно.

- Хулят Никона, что многого требует от братии. А коли вдуматься, патриарх - вострого ума мужик. Шутка ли: зажать в кулаке всю церковь да вровень с царем встать! Не каждый такое сможет. И ведь как в сказочке: жил да был крестьянский сын Никитка Минич... А теперь? Сам великий патриарх, великий государь Никон!.. Мне судьба Никона покоя не дает. Иной раз вопрошаю себя хватило бы сил моих, чтоб достичь того же?

- Высоко метишь, братуха.

Корней, словно не расслышав Борискиных слов, продолжал:

- Противятся Никону лишь по злобе да по неграмотности. Я прочел хартейных книг довольно и столько путаницы и разнословицы в богослужебных чинах нашел, что за голову взялся: как это мы умудрялись до сих пор службу церковную править?.. Никону надо в ноги кланяться, благодарить, что единство чинов богослужебных ввел, а безграмотных попов - гнать в три шеи.

- Ты, стало быть, за Никона.

- Я умных людей уважаю, а дураков промеж нашего брата весьма довольно, ежедень зришь глупые хари.

- Неронов тоже умной.

- Может быть... Однако духовно слаб отец Иоанн.

- Да ведь он патриарха в глаза лаял.

- И я бы лаял, кабы турнули меня с теплого места.

5

В келье архимандрита по случаю приезда Неронова был пир горой.

Настоятель восседал в кресле с высокой спинкой и обтянутыми бархатом подручками2 за торцом широкого стола, покрытого тканой скатертью и уставленного винами и закусками. Десную3 от него, сцепив пальцы у подбородка, в кресле поменьше горбился отец Иоанн. Жгучие глаза полуприкрыты, лицо бесстрастное: не поймешь, о чем думает бывший протопоп. С другой стороны стола, против Неронова, на лавке пристроились соборные старцы - Герасим Фирсов и любимец настоятеля Исайя, хлипенький, с елейным выражением на розовом морщинистом лице. Все были одеты в черные суконные подрясники. На груди у настоятеля тускло поблескивал осьмиконечный массивный крест на тяжелой цепи.

Сумерки не могли пробиться сквозь вагалицы4 в окнах, но, благодаря нескольким шандалам5 с зажженными свечами, в келье было довольно светло. Свечи будто нарочно были сдвинуты к тому краю стола, за которым сидел Неронов.

Отец Илья собственноручно наполнял вином чаши и кубки и зорко следил за тем, чтобы суды1 гостя не пустовали. Очень хотелось настоятелю разговорить Неронова, но тот пил мало, закуску едва щипал и помалкивал, изредка бросая скупые слова.

Поначалу речь зашла о монастырском хозяйстве. Архимандрит, удрученно качая бородой, жалобился на малые доходы, на то, как трудно стало с податями да сборами, а сам исподволь подводил говоря к одному: кто всему виной. Намеки подавал, напускал туману. Герасим и Исайя сокрушенно трясли головами, поддакивали.

- Минули дни, когда соловецкой обители настоятель мог творить власть и суд, и расправу чинить по всей вотчине, - говорил отец Илья, потягивая мальвазию2, - нет у нас нонче прав. Титул архимандрита - одна видимость. Бывало, игумены имали боле, чем я. Под новгородским митрополитом ходим! Аки слепцы бредем за поводырем несмышленым. Падем в яму, так оба, и вытащить некому, еще заплюют да дерьмом закидают, прости господи. - Он опустил кубок3 на колено, наклонился в сторону Неронова. - Черной ночью Русь окутывается, с надеждою ждем светлого утра. Ужели не наступит рассвета час? За что наказует господь нас грешных?

Герасим Фирсов, видимо, решив, что хватит ходить вокруг да около, взялся за сткляницу с водкой, наполнил малую чашу, единым духом выхлестнул, крякнул:

- Истинно так! Возводит на нас Никон хулу, погрязли-де в пьянствии чернецы соловецкие. - Он кинул в широко раскрытый рот несколько изюмин. Моя молвь такова: лицемерит Никон, зане4 сам бражничать горазд.

Он перегнулся через стол к Неронову, один глаз совсем сощурил.

- Слыхал я, блудом занимается святейший. Максимову попадью, женку молодую, что у Аввакума жила, в ложнице5 водкой поит и на постелю кладет. Верно ли то, отец Иоанн?

Неронов поднял веки.

- Слух бродит. Сам же оного не зрел.

- Слухом земля полнится, - Фирсов засмеялся, опустился на лавку и снова потянулся к стклянице.