Помоги проекту - поделись книгой:
Троцкий вернулся в Койоакан 26 или 27 июля. 17 июля я лег во французскую больницу в Мехико с приступом аппендицита, так что, вероятно, меня не было дома на Авенида Лондрес, когда Троцкий вернулся, или, если и был, я был прикован к своей постели. Жизнь в доме вошла в привычное русло. Для стороннего наблюдателя отношения между этими четырьмя людьми — Троцким, Натальей, Диего и Фридой — были отмечены лишь незначительными изменениями. Между Троцким и Фридой установилась дистанция; слово “любовь” больше не звучало. Пожалуй, наиболее заметной разницей было отношение Натальи к Фриде, которое чередовалось между периодами холодности и внезапными проявлениями привязанности. Троцкий попросил Фриду вернуть ему письма, которые он написал ей, объяснив: “Они могут попасть в руки ГПУ”. Она вернула их ему, и он, по-видимому, уничтожил их. Именно в это время Фрида рассказала мне о том, что произошло.
Любовная связь Троцкого с Фридой была, я уверен, первым приключением такого рода, в которое он ввязался с тех пор, как покинул Россию. В Турции, Франции и Норвегии обстоятельства не позволяли таких увлечений. Вскоре после своего романа с Фридой Троцкий вступил в любовную связь иного характера с другой молодой женщиной, о которой я расскажу чуть позже. В свете того, что я видел в Мексике — в том, как Троцкий вел себя по отношению к Фриде и этой другой молодой женщине, и в смелости и легкости, с которыми он проводил эти предприятия — я склонен полагать, что за свою жизнь у него было несколько романов. В 1920 году, когда Клэр Шеридан лепила портретный бюст Троцкого в его кабинете в Кремле, в разговоре Троцкого с ней и в его общем отношении к ней присутствовал элемент флирта. Я также слышал, хотя и от человека, который никогда не знал Троцкого лично, что во время октябрьского восстания у Троцкого был роман с молодой белокурой англичанкой. Но я так никогда и не смог узнать никаких подробностей.
Бернард Вулф вернулся в Соединенные Штаты в августе. В конце сентября прибыл новый американец, Джозеф Хансен. В день его приезда или, возможно, на следующий день после него нам пришлось нанести визит семье Фернандес, которая жила в пригороде Мехико; трое их сыновей были членами мексиканской троцкистской группы. Все члены семьи испытывали большую привязанность к Троцкому и Наталье, и Троцкому нравилось их общество.
Итак, мы поехали, Джо за рулем, я рядом с ним на переднем сиденье, а Троцкий и Наталья сзади. Поскольку Джо не знал Мехико, я указывал ему, куда ехать. На каждом перекрестке я бы говорил “налево”, “Направо” или “Прямо”. На следующий день после этого визита нам по какой-то причине пришлось вернуться в дом Фернандес, хотя два визита за два дня были довольно необычными. Поскольку поездка была долгой и сложной, было немыслимо, чтобы Джо запомнил дорогу, поэтому, как и в предыдущий день, я его направлял. Когда мы вернулись в Койоакан, Троцкий попросил меня зайти к нему в кабинет. “Тебе не кажется, что нам следует отправить Джо обратно в Соединенные Штаты?” — спросил он. Я был удивлен. “Он никогда не научится!” — Воскликнул Троцкий. Я вступился за Джо, пытаясь объяснить связанные с этим трудности. Не выказывая никаких признаков веры, Троцкий ответил: “Посмотрим!” Как оказалось, на самом деле, из всех американцев, живших в Койоакане, Джо был единственным, с кем Троцкий лучше всего ладил и к кому испытывал наибольшее уважение.
В конце октября уехал в США и Ян Френкель. В начале ноября Габи приехала из Франции с нашим сыном. Хотя она была членом группы Молинье во Франции, находясь в Мексике, она согласилась не заниматься какой-либо политической деятельностью. Поселившись в Койоакане, она начала помогать Наталье по хозяйству, как и в Барбизоне.
Троцкий и Жан ван Хейенорт
Однажды, через несколько недель после приезда, Габи готовила обед на кухне вместе с Натальей и молодой мексиканской горничной. В то время испанский Натальи был плохим; на самом деле она почти не знала ни одного слова. Она давала понять себя жестами и отдельными словами, часто дергая служанку за руку, чтобы та что-то увидела. В это конкретное утро Габи почему-то подумала, что Наталья жестоко обращается с мексиканской горничной, и сказала ей об этом. У Габи была откровенная манера говорить, характерная для Бельвиля, района Парижа, где она прожила большую часть своей жизни. Кроме того, ее членство в группе Молинье внушило ей определенную враждебность к троцкистам, которая теперь выплеснулась наружу. Наконец, сейчас произошло то, что часто случается, когда два человека работают вместе на кухне: голоса стали громче. В этот момент Троцкий проходил мимо кухни по пути из своего кабинета в ванную. Он услышал гневные голоса, вошел в кухню, увидел сцену и закричал: “Я вызову полицию!” Хотя он не сделал ничего подобного, тем не менее были сказаны ужасные слова.
Во второй половине того же дня, когда я в одиночестве разбирал бумаги, ко мне пришел Троцкий. “Я не должен был этого говорить”, — признался он в смущенной, почти застенчивой манере. Это был единственный раз, когда я видела его таким смущенным. В любом случае Габи не могла оставаться в доме. Она вернулась во Францию вместе с нашим сыном через Нью-Йорк.
12 ноября 1937 года Троцкий попросил меня послать следующую телеграмму:
CHAUTEMPS PREMIER PARIS
ЧТО КАСАЕТСЯ УБИЙСТВА ИГНАЦА РЕЙССА КРАЖИ МОИХ АРХИВОВ И ПОДОБНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ Я НАСТАИВАЮ НА НЕОБХОДИМОСТИ ДОПРОСА ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ В КАЧЕСТВЕ СВИДЕТЕЛЯ ЖАКА ДЮКЛО ВИЦЕ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ПАЛАТЫ ДЕПУТАТОВ СТАРОГО АГЕНТА ГПУ
ТРОЦКИЙ
Слово “старый”, очевидно, означало, что Троцкий знал о связи Дюкло с ГПУ, когда Троцкий еще был членом советского правительства; таким образом, он раскрывал государственную тайну. Телеграмма вызвала смятение в рядах троцкистов. Лева, в частности, считал, что его отец допустил ошибку, отправив ее.
Несколько раз в течение 1937 года мы получали письма от Навилла, в которых говорилось, что Андре Жид намеревается приехать в Мексику; однако каждый раз он откладывал свой отъезд. В ноябре план Жида, казалось, стал более определенным. Троцкий попытался преодолеть свои последние колебания. Некоторое время он подумывал о том, чтобы написать Жиду и рассказать ему, сколько Мексика может ему дать, но воздержался от этого, потому что, по его мнению, Жид может расценить такое письмо как попытку манипуляции. Продолжая менее прямолинейно, Троцкий написал черновик письма, которое начиналось словами “Дорогой учитель” и подробно описывало все, что могло побудить Жида приехать в Мексику. Письмо должны были подписать несколько мексиканских художников и писателей, среди них Диего Ривера, Сальвадор Ново и Карлос Пеллисер. Я не помню, было ли письмо на самом деле отправлено; но если и было, то это было бесполезно, потому что вскоре мы узнали, что Жид внезапно изменил свои планы и уехал в Африку.
Дом на Авенида Лондрес с его внутренним двориком, двумя внутренними двориками и хозяйственными постройками образовывал идеальный прямоугольник. Две противоположные стороны этого прямоугольника располагались на двух параллельных улицах — Авенида Лондрес и Авенида Берлин. Третья сторона примыкала к улице, перпендикулярной этим двум, Калле Альенде. Все окна, выходящие на эти три улицы, были заложены саманным кирпичом. Четвертая сторона участка образовывала границу с другим участком. Вдоль всей этой стороны тянулась высокая стена, что было скорее недостатком, чем преимуществом, потому что мы не могли наблюдать за тем, что происходило на другой стороне. Кроме того, стена находилась рядом со спальней Троцкого и Натальи. Эта планировка была постоянным источником беспокойства для Диего Риверы и меня, и мы часто говорили об этом.
Беспокойство Троцкого лежало в другом направлении. К концу 1937 года кампания оскорблений и угроз, проводимая против него мексиканскими сталинистами, становилась все более и более жестокой. Троцкий предусмотрел возможность лобовой атаки на дом, предпринятой несколькими сотнями человек на углу Авенида Лондрес и Калле Альенде. Нападение может быть замаскировано под политическую демонстрацию и может закончиться покушением на его жизнь. Однажды он описал мне свой план обороны, который состоял в том, чтобы всегда иметь под рукой лестницу у подножия стены в крайнем углу из второго внутреннего двора, на Авенида Берлин. Этой улицей, которая в то время была покрыта травой, почти никогда не пользовались, а ночью она была плохо освещена, а может быть, и вовсе не освещалась. Со стороны было непонятно, что наша собственность простирается так далеко. В случае нападения Троцкий приставлял лестницу к стене, переправлялся один и незаметно и быстро шел к дому молодой мексиканки, которую мы знали, чтобы укрыться там. Женщина жила в своем собственном доме в нескольких кварталах от голубого дома. Перелезание через стену имело свои достоинства. На самом деле это был хитроумный план, который мне понравился. Некоторое время спустя Троцкий предложил мне провести репетицию. Вечером он приставлял свою лестницу к стене и шел к дому молодой женщины. Но тем временем я узнал от нее, что за последние два или три месяца Троцкий сделал ей четыре или пять прямых и настойчивых предложений, которые она просто проигнорировала, не поднимая шума. В частности, Троцкий раскрыл ей план лестницы и перспективу репетиции. Таким образом, все дело приобрело другой аспект. Такое сочетание мер безопасности с любовным приключением мне совсем не понравилось. Хотя я ничего не сказал Троцкому, он, возможно, заметил отсутствие у меня энтузиазма, потому что не настаивал на репетиции. Кроме того, вскоре ситуация приняла новый оборот.
Троцкий в Тампико, Мексика, 8 января 1938 г. Слева направо: Наталья Седова, Фрида Кало, Лев Троцкий, Макс Шахтман
Различные признаки, определенные приходы и уходы делали соседний дом все более и более подозрительным как для Диего Риверы, так и для меня. В доказательство своей великой щедрости Ривера решил купить его. Однако сделка займет несколько недель. Эти недели были опасными, потому что, если бы покушение на жизнь Троцкого действительно готовилось, агенты поспешили бы осуществить его, прежде чем потерять дом. План, который мы в конце концов приняли, состоял в том, чтобы Троцкий, пока мы не сможем вступить во владение соседним домом, пожил у Антонио Идальго в Ломас-де-Чапультепек, фешенебельном районе Мехико. Тем временем будет сделано все, чтобы скрыть отсутствие Троцкого в доме в Койоакане.
Итак, 13 февраля 1938 года Троцкий проскользнул в машину, которая была припаркована на заднем дворе, и лег на пол. Я сел за руль, и ворота открылись. Я промчался мимо будки полицейских, фамильярно помахав им рукой, как всегда делал, когда в спешке уходил один. Затем Троцкий встал и сел на заднее сиденье, где и оставался до тех пор, пока мы не подъехали к дому Идальго.
Дом был очень уютным. Поскольку детей у Идальго и его жены не было, они уделяли все свое внимание Троцкому, который проводил время за чтением и письмом. Вернувшись в Койоакан, Наталья разложила подушки на кровати, имитируя тело Троцкого, как это сделала Александра Львовна тридцать пять лет назад, когда Троцкий бежал из Сибири. Слуг держали подальше от комнаты, и время от времени Наталья приносила из кухни чай для якобы больного Троцкого. Связь между Койоаканом и Чапультепеком осуществлялась либо через Идальго, либо через меня.
Такова была ситуация, когда 16 февраля пришло известие о смерти Левы. Из-за разницы во времени новости пришли в Койоакан в конце обеда. Это было передано нам по телефону, я думаю, одним из представителей крупного американского агентства печати. Джо Хансен и Рей Шпигель были со мной в доме. Мы решили ничего не говорить Наталье, не давать ей просматривать вечерние газеты и не подходить к телефону. Я немедленно отправился навестить Риверу в его доме в Сан-Анхеле. Находясь там, мы, возможно, имели телефонный разговор с кем-то в Париже, возможно, с Жераром Розенталем или Жаном Русом. Затем мы с Риверой уехали в Чапультепек.
Как только мы вошли в комнату, где находился Троцкий, Ривера выступил вперед и прямо сообщил ему новость. Троцкий, лицо которого посуровело, спросил: “Наталья знает?” На отрицательный ответ Риверы он ответил: “Я сам ей скажу!” Мы сразу же ушли. Я вел машину вместе с Риверой рядом со мной. Троцкий сидел сзади, напряженный и молчаливый. Прибыв в Койоакан, он сразу же заперся с Натальей в их комнате. Они снова уединились, как это было в Принкипо во время смерти Зины. Через приоткрытую дверь им подали чай. 18 февраля в час дня Троцкий вручил мне несколько листов бумаги, исписанных от руки пометками на русском языке, которые он попросил меня перевести и распространить среди репортеров. В этих строках он просил провести расследование обстоятельств смерти его сына. Когда после нескольких дней заключения Троцкий снова появился в своем кабинете, он начал писать статью о Льве Седове (Леве). Незадолго до переезда в дом Идальго он закончил длинную статью “Их мораль и наша”, датированную 10 февраля 1938 года. После смерти Левы он изменил дату на 16 февраля и добавил постскриптум.
Сразу после смерти Левы Жанна, которая очень привязалась к нему, написала Троцкому и Наталье письма, полные отчаяния. Троцкий послал ей утешительную телеграмму: “Да, маленькая Жанна, мы должны жить”. Но вскоре ситуация изменилась. На момент своей смерти Лева оставил много бумаг в своей квартире на улице Лакретель, и две или три недели спустя стало очевидно, что Жанна, которая принадлежала к группе Молинье, не была склонна передавать эти бумаги Троцкому через посредство Жерара Розенталя, адвоката Троцкого в Париже, который принадлежал к официальная французская троцкистская группа. Троцкий ощетинился от гнева. Он чувствовал, что бумаги принадлежат ему как с юридической, так и с моральной точки зрения. Он также думал, что Жанна играет с огнем, потому что французская полиция только искала предлог, чтобы сунуть нос в газеты, как и ГПУ. Он пришел в ярость. Началась череда ожесточенных и мучительных ссор. Тем временем Наталья поддерживала дружескую переписку с Жанной, и две убитые горем женщины продолжали обмениваться слезливыми письмами.
Примерно через шесть недель после смерти Левы, в конце марта или начале апреля, после обеда, когда Троцкий отдыхал после сиесты, я был в своей комнате. Это было время дня, когда Наталья часто приходила ко мне в комнату, чтобы поговорить о мелких проблемах в домашнем хозяйстве или просмотреть счета. Когда она вошла в комнату в этот день, она была очень взволнована. По ее щекам потекли слезы. Она закричала: “Ван, Ван, знаешь, что он мне сказал? ‘Ты с моими врагами!” — И она повторила фразу по-русски, используя собственные слова Троцкого. Он сказал не “противники”, а “враги». ”А его враги в это время, начав с Жанны и Раймона Молинье, пошли гораздо дальше. Это предложение, конечно, можно было бы истолковать так: “Вы ведете себя так, как если бы были на стороне моих врагов” или “Вы играете на руку моим врагам”. Но суровый факт остается фактом: через шесть недель после смерти Левы, когда Наталья все еще была подавлена горем, Троцкий разговаривал с ней в самых резких и жестоких выражениях, какие только были возможны.
Примерно в то же время мы узнали, что Андре Бретон приезжает в Мексику для проведения нескольких конференций по поручению МИД Франции. Троцкий попросил меня достать ему несколько книг Бретона, ни одну из которых он никогда не читал. Поскольку времени было мало, я решил написать в Нью-Йорк, а не в Париж. 9 апреля я отправил Гарольду Айзексу письмо с просьбой прислать нам все книги Бретона, которые он сможет найти в городе. В конце апреля прибыли «Манифест сюрреализма», «Надя», «Сообщающиеся сосуды» и еще одна или две. Я вырезал страницы из тех, которые были новыми, и принес книги Троцкому. Он сложил их стопкой в дальнем углу своего стола, где они пролежали несколько недель. У меня сложилось впечатление, что он пролистал их, но, конечно, не прочитал от начала до конца.
Как только Бретон и его жена Жаклин прибыли в Мехико, во второй половине апреля, я поехал навестить их в городе. Мы пообедали в типичном мексиканском ресторане. Бретон, казалось, был в восторге от пребывания в Мексике; для него все было чудом. Он был очень сердечен со мной. 29 апреля 1938 года я написал Пьеру Навиллю: “Бретон был здесь несколько дней, полный восхищения страной, картинами Диего, всеми прекрасными вещами в этой стране. С другой стороны, он переходит с банкетов на официальные приемы, его окружает множество людей.” Несколько дней спустя я отправился за Бретоном и Жаклин из Мехико и привез их в Койоакан. На этой первой встрече с Троцким и Натальей речь шла о работе комиссии по расследованию московских процессов в Париже, об отношении Жида и Мальро к этим процессам, отношение Мальро. Они обменялись новостями, но серьезных тем не затрагивали.
Поездка Бретона в Мексику вызвала гневную реакцию со стороны сталинистов. Сам Бретон говорил об их злобных заговорах в речи от 11 ноября 1938 года после своего возвращения в Париж. Первая конференция Бретона в Мексике должна была состояться во Дворце изящных искусств. Троцкий был обеспокоен тем, что банда мексиканских сталинистов вполне может сорвать встречу. Он попросил меня организовать отдельные силы безопасности. Я пришел к соглашению с членами мексиканской троцкистской группы, что они разместятся в нескольких стратегических точках, не привлекая внимания. Ничего предосудительного не произошло. Но тот факт, что Троцкий, не колеблясь, обратился к членам политической группы, чтобы гарантировать безопасность литературной конференции Бретона, показывает, на мой взгляд, степень его доброй воли по отношению к Бретону.
Однажды днем, во время одной из наших экскурсий с Бретоном и Жаклин, мы остановились в маленьком городке, чтобы посетить церковь недалеко от Пуэблы. Ни Риверы, ни Фриды с нами не было. Внутри церкви было низко и темно. Слева стена и колонны были покрыты рисунками, характерными для Мексики. Это маленькие металлические пластинки, иногда сделанные из старых консервных банок, на которых популярные художники нарисовали драматические сцены, как правило, серьезных несчастных случаев, от фатальных последствий которых тот, кто предлагает картину, был спасен божественным провидением. Подношение вешается в знак благодарности. Поскольку эти подношения продолжают накапливаться, некоторым из них уже более восьмидесяти лет. Это, на мой взгляд, самая замечательная форма популярного искусства в Мексике. Бретон был преисполнен восхищения. Настолько переполненный, что он начал незаметно прятать под куртку эти пластинки, взяв с полдюжины. Он не испытывал угрызений совести, поскольку это была церковь, и, возможно, даже считал свой поступок законным выражением антиклерикализма.
Троцкий был в ярости, как я сразу понял по его лицу. Это был не его антиклерикализм. Более того, ситуация таила в себе опасность для него. В Мексике все церковное имущество принадлежит государству. Если бы местным властям стало известно о краже, это вызвало бы скандал, за который ухватились бы сталинисты, тогда так яростно стремившиеся скомпрометировать пребывание Троцкого в Мексике. Играя на мексиканском патриотизме, они могли бы обвинить Троцкого и его друзей в причинении ущерба мексиканскому историческому наследию. Последствия могли быть очень серьезными. Троцкий вышел из церкви, не сказав ни слова. Я должен признать, что в этом случае он проявил большое самообладание.
Вскоре после этого Троцкий начал настаивать на том, чтобы Бретон подготовил проект манифеста. Бретон, когда Троцкий дышал ему в затылок, чувствовал себя полностью парализованным, неспособным писать, что было вполне объяснимо. “У вас есть что мне показать?” — спрашивал Троцкий всякий раз, когда они встречались. По мере развития ситуации Троцкий взял на себя роль школьного учителя перед бретонцем, разыгрывающего упрямого ученика, который не выполнил домашнее задание. Хотя Бретон был сильно смущен, ситуация затянулась. Однажды в саду дома Диего Риверы он отвел меня в сторону и спросил: “Почему бы тебе не написать этот манифест?” Я отказался, не желая еще больше запутывать это дело.
В июне мы отправились в поездку в Гвадалахару. Диего Ривера уже был там, рисовал, и мы должны были присоединиться к нему. Мы ехали на двух машинах. В первой машине, которую вел, насколько я помню, Джо Хансен, были Троцкий и Наталья, сидевшие сзади, а рядом с водителем Бретон, которого Троцкий попросил поехать с ним, чтобы они могли поговорить. Я был во второй машине с Жаклин, кажется, Фридой, и американским или мексиканским водителем. Примерно через два часа езды, во время поездки, которая в то время занимала около восьми часов, первая машина остановилась. Мы тоже остановились, примерно в пятидесяти ярдах позади, и я подошел к первой машине, чтобы посмотреть, что происходит. Джо подошел ко мне со словами: “Старик зовет тебя”. Тем временем Бретон вышел из первой машины и направился ко второй. Когда мы проходили мимо, не говоря ни слова, он сделал жест недоуменного удивления. Я сел в первую машину, и мы тронулись в путь. Троцкий оставался сзади, прямой и молчаливый. Он не дал мне никаких объяснений того, что произошло.
Когда мы прибыли в Гвадалахару, мы отправились в отель, не вступая в контакт с группой Бретон-Ривера. Я был озадачен. Джо, который не знал французского, не мог следить за разговором между Троцким и Бретоном, поэтому он не мог дать мне никакой информации. Наталья говорила об этом довольно туманно. Как только я устроился, первое, что Троцкий попросил меня сделать, это организовать встречу с Ороско, который тогда жил в Гвадалахаре. Ривера и Ороско были двумя самыми известными мексиканскими художниками того времени. Хотя они не были личными врагами, по характеру, вкусам, образу жизни и стилю живописи они находились на противоположных полюсах. Ороско был таким же измученным интровертом, как Ривера — сердечным экстравертом. Сам факт того, что они были двумя величайшими художниками в стране, неизбежно должен был вызвать соперничество между ними, и у них почти не было личных контактов. То, о чем просил меня Троцкий, было ясно; он хотел дистанцироваться от Ривера и Бретона.
Я пошел к Ороско, который принял меня в своей студии, и мы договорились о встрече. На следующий день Троцкий, Наталья и я навестили его. Беседа была приятной, но в ней, конечно, не было той оживленности и теплоты, которые обычно характеризовали беседы между Троцким и Риверой. Уходя, Троцкий сказал Наталье и мне: “Он Достоевский!” Тем временем Ривера и Бретон бродили по Гвадалахаре в поисках картин и старинных предметов.
Мы отправились обратно в Мехико, и Троцкий больше не видел Бретона. Гнев Троцкого по дороге в Гвадалахару был вызван тем, что Бретон упорно медлил с подготовкой проекта манифеста. Но, по-видимому, Троцкий восстановил самообладание и не хотел разрыва, потому что, как только все вернулись домой из Гвадалахары, отношения мало-помалу восстановились. Бретон никогда не рассказывал мне подробно, что произошло в машине, а я его не спрашивал.
В начале июля было решено провести несколько дней в Пац-куаро, в штате Мичоакан. Бретон, Жаклин и я уехали вперед, потому что я должен был найти подходящий отель для Троцкого, а Бретон и Жаклин хотели осмотреть сельскую местность. У Диего Риверы в его доме в Сан-Анхеле была большая коллекция статуэток доколумбовой эпохи из Чупикуаро, которые ему по нескольку раз привозили крестьяне из штата Гуанахуато. Эти глиняные фигурки высотой около трех дюймов изображали обнаженных женщин, украшенных и чувственных. Их миндалевидные глаза и половые органы были сделаны из маленьких кусочков добавленной глины. Бретон бурно восхищался этими дамами из Чупикуаро. Недалеко от Морелии Бретон спросил меня, не могли бы мы сделать крюк и попытаться найти какие-нибудь статуэтки в деревне. Нам пришлось бы импровизировать, потому что у нас не было точной информации, но мы пошли на риск. Когда мы ехали по грунтовой дороге в разгар сезона дождей, машина застряла. Мы обратились за помощью к нескольким крестьянам, и после больших усилий они смогли вытащить нас из неловкой ситуации. Мы отказались от нашего плана искать дам из Чупикуаро и вернулись на дорогу в Пацкуаро. Когда мы были в пути, Бретон заметил мне: “Если бы я был один, я бы просто оставил все там и продолжил путь пешком”. Это показалось мне странным. Куда бы он пошел посреди полей Мексики?
Оказавшись в Пацкуаро, мы прокатились на лодке по озеру и с наступлением темноты съели пескадо бьянко на маленьком острове Джаницио. Маленький городок Пацкуаро был тогда тихим и очаровательным. Прогуливаясь по его мощеным улочкам или по тихим площадям, можно было подумать, что это семнадцатый век. Отель, который мы выбрали, на самом деле представлял собой большой старый дом, примерно с десятью комнатами и садом, полным цветов. Примерно через два дня после того, как мы устроились, прибыл Троцкий с Натальей и Джо Хансеном и еще одним американцем. Диего Ривера и Фрида тоже прибыли. Были составлены планы. После дневных экскурсий должны были состояться вечерние беседы об искусстве и политике. Существовал даже план опубликовать эти беседы под названием “Беседы в Пацкуаро”, авторами которых были Бретон, Ривера и Троцкий. В первый вечер большую часть разговора вел Троцкий. Он развил тезис о том, что в коммунистическом обществе будущего искусство растворится в жизни. Больше не будет ни танцев, ни танцоров, но все будут двигаться гармонично. Картин больше не будет, но дома будут украшены. Обсуждение этого тезиса было отложено до следующего вечера, и Троцкий, по своему обыкновению, рано удалился. Я остался болтать с Бретоном в саду. “Тебе не кажется, что всегда найдутся люди, которые захотят нарисовать маленький квадратик холста?” — спросил он меня.
Обсуждение на следующий вечер так и не состоялось, потому что Бретон заболел лихорадкой и приступом афазии. Жаклин преданно заботилась о нем. Мы были встревожены, но она успокоила нас, объяснив, что такое бывало и раньше.
10 июля группа школьных учителей из соседних деревень, узнав, что Троцкий находится в Пацкуаро, пришла поговорить с ним. Разговор был сосредоточен на задачах и проблемах школьного учителя в деревне. Троцкий сравнил Мексику с Россией. В конце беседы он сделал карандашом короткую заметку на русском языке по этой теме. Я перевел его на испанский, и текст был роздан посетителям для публикации в небольшой газете Vida, органе школьных учителей в Мичоакане. Вскоре после этого мы оставили Бретона на попечение Жаклин, а остальные домочадцы вернулись в Койоакан.
Через несколько дней Бретон и Жаклин появились снова. Бретон довольно быстро пришел в себя. Из тупика, в который превратился проект манифеста, наконец-то был найден выход. Если я правильно помню, Бретон сделал первый шаг. Он дал Троцкому несколько листов бумаги, исписанных его мелким почерком. Троцкий продиктовал несколько страниц на русском языке, чтобы объединить их с текстом Бретона. Я перевел страницы Троцкого на французский, а затем показал их Бретону. После еще одного разговора Троцкий взял все тексты, вырезал их, добавил несколько отрывков и склеил все в длинный свиток. Я напечатал полученный текст на французском языке, переведя русский язык Троцкого и сохранив прозу Бретона. Это был текст, по которому они пришли к окончательному соглашению. Тот, кто его прочтет, может по языку безошибочно распознать абзацы, написанные Троцким, и абзацы, написанные Бретоном. Троцкий написал чуть меньше половины текста, Бретон — чуть больше. Адресованный художникам манифест был опубликован за подписями Бретона и Риверы, хотя Ривера не принимал никакого участия в его написании. Манифест призывал к созданию Международной федерации независимых революционных художников (I.F.I.R.A.). Она была переведена на несколько языков и стала хорошо известна.
Последняя встреча между Троцким и Бретоном, незадолго до отъезда Бретона во Францию, была сердечной и теплой. Надвигалась война, и Бретон ожидал, что по прибытии во Францию его призовут в армию. Расставание произошло в конце июля 1938 года, на залитом солнцем внутреннем дворике голубого дома в Койоакане, среди кактусов, апельсиновых деревьев, бугенвиллий и идолов. Троцкий пошел в свой кабинет и вернулся, неся совместную рукопись манифеста. Он отдал его Бретону, который был очень тронут. Со стороны Троцкого это был необычный жест, который я никогда не видел повторенным за все время, что я был с ним. Рукопись, должно быть, все еще находится в бумагах, оставленных Бретоном.
Вернувшись во Францию, Бретон, как мы и опасались, был призван в армию, но всего на несколько недель. 11 ноября 1938 года он произнес волнующую речь, описывающую его пребывание в Мексике. Говоря обо мне в этой речи, Бретон, между прочим, сказал, что я “очень беден’. Категории “бедных” и “богатых” не были теми, к которым я когда-либо думал причислить себя во время моей жизни с Троцким. Очевидно, в доме было мало денег, у меня не было того, что можно было бы назвать зарплатой, и о небольших личных расходах мы с Натальей позаботились самым простым способом. Но когда я принес напечатанный текст речи Бретона Троцкому в его кабинет, я был несколько смущен, опасаясь, что он подумает, что замечание Бретона было спровоцировано какой-то жалобой с моей стороны. Он ничего не сказал, я ничего не сказал, и между нами никогда не было никаких недоразумений на этот счет. Тем не менее замечание Бретона указывает на то, что сюрреалисты и троцкисты жили в разных мирах.
Визит Бретона не помешал революционной политике. В то время готовилась учредительная конференция Четвертого Интернационала. 18 июля мы получили известие о том, что Рудольф Клемент, который отвечал за всю административную работу Международного секретариата, исчез. Несколько дней спустя его обезглавленное тело было найдено плавающим в Сене. Через Зборовского ГПУ знало все о деятельности Клемента и нанесло удар, когда планы по созданию Четвертого Интернационала только зарождались. Конференция, тем не менее, состоялась в начале сентября, недалеко от Парижа.
Подобно Марксу, который, столкнувшись однажды с некоторыми неожиданными заявлениями своих учеников, сказал, что он не “марксист”, Троцкий иногда говорил, что он не “троцкист”. Фактически, он был убежденным “троцкистом”, если под троцкизмом понимать постоянную вовлеченность во внутренние проблемы различных троцкистских групп. Большую часть времени каждая из этих групп была разделена на две или три фракции. Борьба между фракциями, их союзы и их разрывы, будь то внутри группы или от одной группы к другой, занимали Троцкого, который посвящал им много своего времени, энергии и терпения.
Постоянной причиной недовольства Троцкого этими группами был их плохой социальный состав: слишком много интеллектуалов, слишком мало рабочих. “Мелкобуржуазные” — таков был эпитет, который его перо постоянно присваивало отдельным лицам и группам. Единственными двумя троцкистскими группами, о которых я слышал, как он выражал безоговорочное восхищение, были группа Шарлеруа в Бельгии, состоящая из шахтеров-угольщиков, и группа железнодорожников из Миннеаполиса, США.
Восстановить детали всех этих внутренних боев в различных национальных секциях троцкистской организации было бы сложной и трудной задачей. Однако только подробное и фактическое исследование, которое задокументировало бы конкретные условия каждой ситуации, позволило бы судить о решениях Троцкого в этих вопросах. В этой области слишком легко позволить себе поверхностные суждения. На первый взгляд, очевидный результат огромных усилий, которые Троцкий посвятил организационным вопросам, был довольно скудным. Например, Троцкий написал страницы и страницы, полные революционной страсти, посвященные Испании, но во время Гражданской войны троцкистская группа в Барселоне насчитывала едва ли более дюжины членов, и это были молодые люди без большого опыта. На момент смерти Троцкого троцкистские группы не так уж сильно отличались по размеру от различных оппозиционных групп, которые он обнаружил, когда покидал Россию. Немало выдающихся людей в то или иное время провозгласили себя троцкистами, только для того, чтобы впоследствии отойти от троцкистской организации. Но одной из причин нашей малочисленности, несомненно, были трудности тех ужасных лет. Сегодня нелегко снова оживить тридцатые годы для тех, кто их не знал. Сталинская клевета и преследования были повсеместны. Денег не хватало до такой степени, что сегодня трудно себе представить; из-за нехватки денег мы часто были бессильны перед лицом самых простых задач.
Несомненно, Троцкий уделял большую часть своего внимания развитию троцкизма во Франции. Через несколько месяцев после своего прибытия в Турцию он руководил созданием La Verite. С 1929 по 1931 год разногласия между Раймоном Молинье, Пьером Навиллем и Альфредом Росмером отнимали у него много времени. С 1935 года и до самой его смерти ссора с Раймоном Молинье становилась все более ожесточенной, пока не превратилась в кошмар. Во время июньских забастовок 1936 года он с ликованием писал: “Французская революция началась.” Но затем, после поражения французских рабочих и его собственного переезда в Мексику, Троцкий начал смотреть на проблемы троцкизма во Франции с определенного расстояния. Хотя он по-прежнему следил за тем, что происходило на французской политической сцене, а также внутри французской троцкистской группы, в нем уже не было той постоянной приверженностью, что и раньше.
В Койоакане новости о внутренней жизни французской троцкистской группы и, в частности, о функционировании ее руководства поступали к нам в основном через Жана Руса. Он довольно регулярно писал длинные письма, которые, хотя и предназначались Троцкому, были отправлены на мое имя. У Рауса был довольно плохой почерк, и Троцкий с трудом его расшифровывал, поэтому я перепечатывал его письма, а затем передавал машинописный текст Троцкому. Однажды, вероятно, в середине 1939 года, после того как пришло письмо от Рауса, я в нескольких словах изложил его суть Троцкому и добавил: “Я собираюсь напечатать его для вас”. Троцкий ответил: “Не нужно. У тебя есть другие дела”. Такое отношение было бы немыслимо несколькими годами ранее.
Профессор американского университета Хьюберт Херринг, организовывавший семинары в Мексике, один или два раза в год привозил в Койоакан группу примерно из тридцати человек. В рамках семинара Троцкий выступал с ними в течение часа или двух и отвечал на их вопросы. В обмен Херринг предоставил в распоряжение Троцкого дом, которым он владел в Таско. Мы ездили туда каждые два-три месяца на неделю или около того. В первый раз мы сделали это вскоре после окончания сессий Комиссии Дьюи. В 1938 году, во время одного из наших последних пребываний в Таксо, мы взяли напрокат несколько лошадей для экскурсии по холмам, окружающим город. В поездке нас сопровождали несколько американских троцкистов, в том числе несколько женщин, которые провели две или три недели в Мексике и приехали повидаться с Троцким. Всего там было более дюжины человек. Мы начали с прогулки, и казалось, что мы никогда не пойдем быстрее. Внезапно, не сказав ни слова, даже Наталье, Троцкий пришпорил свою лошадь, крикнув по-русски, и сорвался в галоп. Хотя я был далек от того, чтобы быть опытным наездником, я не смел колебаться, потому что не мог оставить Троцкого одного. Поэтому я пришпорил свою собственную лошадь и поскакал за ним, каким-то образом удерживаясь в седле, мой пистолет болтался у меня на боку. Причина, по которой я не был убит, несомненно, заключается в том, что у меня была хорошая, безопасная лошадь. Через некоторое время мы с Троцким оказались на дороге из Мексики в Таско, где продолжали скакать галопом, пока не достигли города. Троцкий редко делал что-то столь неожиданное, как это.
«День поминовения усопших» — популярный праздник в Мексике, и в тридцатые годы он отмечался еще более красочно, чем сегодня. В тот день праздничные толпы вышли на улицы с петардами и сочлененными картонными скелетами. Дети грызли отвратительные сладости — черепа из розового сахара, голени из зефира. Праздничным днем 2 ноября 1938 года Диего Ривера прибыл с визитом в дом в Койоакане. Озорной, как студент-искусствовед, который разыграл какую-то шалость, он принес Троцкому большой череп, сделанный из фиолетового сахара, на лбу которого белым сахаром было написано: “Сталин”. Троцкий ничего не сказал, ведя себя так, как будто этого объекта там не было. Как только Ривера ушел, он попросил меня уничтожить его.
Диего Ривера обладал некоторыми замечательными качествами. Его живое воображение позволяло ему делать проницательные замечания о людях. Но именно в его отношении к людям наиболее ярко проявилась неустойчивая сторона его характера. Оценивая человека, он останавливался либо на одном, либо на другом из нескольких аспектов и, таким образом, в течение нескольких дней приходил к противоположным выводам об этом человеке. Таким образом, в его личных отношениях наблюдалась значительная переменчивость. Однажды утром, когда я завтракал с Риверой и Фридой в их доме в Сан-Анхеле, пришла почта с письмом от американского писателя. Ривера только взглянул на имя отправителя, скомкал письмо, не открывая его, и швырнул его через всю комнату, крича: “Ах, свинья, он не осмелился занять откровенную позицию по судебным процессам!” Несколько дней спустя, приехав в дом Риверы, я застал его за дружеской беседой с отправителем письма, который специально написал, чтобы предупредить о его приезде. Такие внезапные повороты в личных отношениях происходили с Риверой постоянно.
Мексиканская троцкистская группа насчитывала от двадцати до тридцати активных членов. Несмотря на свою малочисленность, они были разделены на фракции, одна из которых была сосредоточена вокруг Октавио Фернандеса, другая — вокруг Галициа. Большую часть времени Ривера держался особняком. Он также был довольно особенным членом организации, поскольку другие члены были молодыми учителями или рабочими с крайне ограниченными финансовыми возможностями, в то время как Ривера был национальной легендой, продажа картин которой принесла ему большие суммы денег. В целом он обеспечивал финансовые потребности группы. Когда рассматривался какой-либо шаг, например, печать плаката или проведение собрания, он мог навязать свою волю другим, либо внося немедленный и щедрый вклад, если он был согласен, либо воздерживаясь, если ему не нравился проект. Такая ситуация неизбежно привела к напряженности внутри группы. Было бы гораздо лучше, если бы Ривера держался подальше от повседневной деятельности группы и ограничивался тем, что проявлял великодушное сочувствие. Но нет, он очень хотел принять участие во внутренней жизни организации.
Присутствие Троцкого в Мексике не упростило ситуацию. Все активные члены группы, к какой бы фракции они ни принадлежали, по очереди помогали нам стоять на страже ночью. Каждый вечер двое или трое приходили в дом, а утром уходили. Троцкий беседовал с ними, когда они прибыли, давая советы по фракционным боям. Члены группы постоянно испытывали давление вмешательства Троцкого в эти вопросы. Поскольку ситуация внутри организации была настолько хаотичной, Международный секретариат, а затем учредительной конференции Четвертого Интернационала пришлось принимать решения о внутренних делах мексиканской секции. На учредительной конференции была принята резолюция, предписывающая реорганизовать мексиканскую секцию. В резолюции говорилось: “Что касается товарища Диего Риверы, Конференция также заявляет, что ввиду трудностей, возникших в прошлом в отношении этого товарища во внутренних отношениях мексиканской секции, он не будет членом восстановленной организации; но его работа и его деятельность в течение Четвертого Международный останется под прямым контроль над Международным секретариатом”. Ривера был не из тех людей, которые с благосклонностью принимают решения, принятые издалека и без его непосредственного участия. Такие эпизоды создавали атмосферу, в которой столкновения были неизбежны и часты.
Троцкий часто беседовал с Риверой о деятельности мексиканской группы. Советы, которые давал ему Троцкий, менялись с течением времени. К осени 1938 года Троцкий, вероятно, пришел к выводу, что Ривера должен держаться на расстоянии от повседневной деятельности группы. Но я не знаю точно, что сказал ему Троцкий, потому что я намеренно держался в стороне от всех их разговоров на эту тему. Во всяком случае, такой совет мог вызвать только раздражение у Риверы, который сам стремился стать политическим активистом.
Троцкизм Риверы также был несколько относительным. На протяжении всех моих отношений с ним он часто говорил: “Вы знаете, я немного анархист”. Он рассказывал истории, которые узнал в России, о том, что происходило за кулисами в первые годы Коммунистического Интернационала, и общий смысл этих историй заключался в том, что даже при Ленине происходили довольно неприятные вещи. Однако Троцкому он демонстрировал другую маску. В 1938 году он написал несколько статей о странах Латинской Америки, в которых с большим проникновением и блеском проанализировал их положение и роль “суббуржуазии”, как он их называл.
Каковы были чувства Троцкого к Ривере? Я могу дать лишь частичный ответ на этот вопрос. После злодеяний, совершенных норвежским правительством, Троцкий был благодарен Ривере за усилия, которые тот приложил для получения мексиканской визы. Ривера, хотя и был болен, предпринял длительную поездку по Мексике, чтобы поговорить непосредственно с Карденасом, который в то время находился в турне. Троцкий также был благодарен ему за гостеприимство, которое Ривера оказал ему в голубом доме в Койоакане. Но это было еще не все. Из всех людей, которых я знал вокруг Троцкого с 1932 по 1939 год, Ривера был тем, с кем Троцкий беседовал с большой теплотой и непринужденностью. Действительно, были границы, которые никогда нельзя было переходить в разговоре с Троцким, но его встречи с Риверой были полны уверенности, естественности, непринужденности, которых я никогда не видел ни у кого другого. Троцкий также был рад, что всемирно известный художник присоединился к Четвертому Интернационалу. Однажды, когда в моих замечаниях, возможно, проявился скептицизм по поводу политической стабильности Риверы, Троцкий сказал мне не без упрека: “Диего, знаешь ли, революционер!” Но в то время Троцкий, возможно, уже пытался развеять некоторые из своих собственных опасений.
Неловкость между Троцким и Риверой, с ее перекрестными течениями политических и личных факторов, начала формироваться в октябре 1938 года, через некоторое время после возвращения Бретона во Францию. В дополнение ко всем другим причинам разногласий, одной из основных причин, возможно, был тот факт, подписи Риверы под манифестом “Бретона-Ривера”, в который он не написал ни строчки. Но мы не всегда знаем, что происходит в сердцах людей. Еще одной причиной недомогания стал отъезд Фриды во Францию по приглашению Бретона и Жаклин, чтобы провести там несколько месяцев. Ривера не мог не почувствовать возникающий в результате дисбаланс в своей жизни.
В течение следующих недель Ривера колебался между двумя противоположными взглядами. Однажды он захотел стать секретарем мексиканской троцкистской группы, хотя он был наименее подходящим человеком в мире, чтобы работать секретарем чего бы то ни было. На следующий день он говорил об уходе из группы и даже из Четвертого Интернационала, чтобы посвятить себя исключительно живописи. В середине декабря Троцкий поехал к нему в Сан-Анхель. В конце встречи Ривера согласился больше не говорить об отставке, и оба собеседника расстались, по-видимому, в хороших отношениях.
Инцидентом, вызвавшим взрыв, стало письмо Риверы Бретону в конце декабря. Когда ему нужно было написать письмо на французском, Ривера просил меня помочь. Он диктовал мне письмо, а я печатал его на машинке. По этому случаю он позвонил мне и попросил приехать к нему домой в Сан-Анхель, чтобы он мог написать письмо Бретону. Вскоре после того, как он начал диктовать, он сформулировал фразу, выражающую критику “методов” Троцкого. Я перестал писать. “Пиши! Пиши! Я сам покажу письмо Л.Д.”, — настаивал Ривера. Я должен был принять решение. С любым другим человеком я бы просто ушел. Но отношения между Троцким и Риверой были исключительными. Ривера был единственным человеком, который мог прийти в дом в любое время без предварительной договоренности, и Троцкий всегда принимал его тепло. С другими посетителями всегда присутствовал третий человек, чаще всего я. Но с Риверой была возможность ослабить тесную связь между мной и Троцким, против чего он иногда раздражался, поэтому я сознательно старался не вмешиваться в их разговоры. Отношения между Риверой и Троцким образовали своего рода привилегированный клуб, стоящий вне системы. Поэтому я принял заявление Риверы добросовестно, предпочитая, чтобы он объяснился непосредственно с Троцким без моего вмешательства.
После того, как Ривера закончил диктовать, и перед тем, как я ушел, он снова сказал мне, что он сам покажет письмо Троцкому. “Мы разберемся с этим”, — сказал он. Я вернулся в Койоакан и напечатал письмо, оставив копию на углу моего стола. Наталья часто приходила ко мне в комнату, обычно когда Троцкий спал, чтобы прочитать письма и документы, которые Троцкий продиктовал мне и которые я напечатал. Она сделала бы это независимо от того, был я в своей комнате или нет. В этот день она случайно зашла и нашла копию письма Риверы Бретону, которое она прочитала. Затем она отнесла его Троцкому, и таким образом произошел взрыв.
Недовольство Риверы “методами” Троцкого, как объясняется в письме, было сосредоточено на двух незначительных событиях недавнего времени. После публикации манифеста, подписанного Бретоном и Риверой, в Мексике была сформирована небольшая группа I.F.I.R.A., которая начала издавать журнал Clave. На одном из заседаний редакционной коллегии журнала секретарем был назначен молодой мексиканец Хосе Феррелл. Ривера, присутствовавший на встрече, не высказал никаких возражений. Но в своем письме Бретону он назвал это назначение “дружеским и нежным” государственным переворотом, осуществленным Троцким. Вторым эпизодом было принятое в типографии в последнюю минуту решение, без ведома Троцкого, напечатать статью Риверы в качестве письма редактору. Ривера возложил ответственность за этот поступок на Троцкого.
Реакция Троцкого на письмо Риверы состояла в том, чтобы попросить его через меня написать новое письмо Бретону, которое исправило бы два искажения. Ривера заявил о своем согласии и назначил мне встречу, чтобы я продиктовал письмо. Однако в последний момент он отменил встречу. Он договорился о новой встрече и отменил и эту. Очевидно, он переживал эмоциональный кризис. Слова “дружелюбный и нежный” в его письме Бретону показывают, что он все еще был привязан к Троцкому.
С отказом Риверы написать новое письмо Бретону тон разногласий обострился. Троцкий и Ривера быстро прошли через последовательные стадии, которые при разрыве ведут от дружелюбия к враждебности. Больше никаких встреч между ними не было. Чарльз Кертисс, который был представителем в Мексике Панамериканского бюро Четвертого Интернационала, и я выступали в качестве посредников. 12 января Троцкий написал письмо Фриде в Париж, в котором изложил свою версию разрыва. Фрида, конечно же, осталась в лагере Риверы.
Чувствуя, что он больше не несет политической ответственности перед Троцким, Ривера начал серию схем с различными небольшими группами рабочего класса, политическими и профсоюзными, которые были более или менее враждебны троцкизму. Троцкий отреагировал бурно. Все мосты были сожжены.
В то время президентская избирательная кампания только начиналась. Согласно конституции Мексики, Карденас не мог снова баллотироваться, и ему даже не удалось убедить свою партию принять кандидата по его выбору. Скорее всего, армия и деловые интересы навязали ему кандидатуру Авилы Камачо, который впоследствии был избран. Мугика, друг и ближайший сотрудник Карденаса, решил выдвинуть свою собственную кандидатуру. По отношению к Камачо он стал кандидатом от оппозиции от левых сил. Третий кандидат, генерал Алмазан, который не входил в правительственную партию, появился в качестве кандидата от оппозиции справа. Ситуация была настолько запутанной из-за того, что Камачо был навязан Карденасу, что многие сдрденисты проголосовали за Алмазана. В феврале Ривера принял активное участие в избирательной кампании Мугики. Троцкий назвал этот шаг политическим предательством. Когда Мугика позже снял свою кандидатуру, Ривера, по некоторым данным, поддержал Алмазана. Но к тому времени у нас уже не было никаких отношений с Риверой вообще.
После разрыва с Риверой Троцкий не мог оставаться в голубом доме в Койоакане. Но было нелегко сразу найти новый дом за умеренную арендную плату и удовлетворяющий ряду специфических условий. Еще в конце января Троцкий предложил Ривере через меня, что он будет платить ему арендную плату, пока я буду искать новое место. Ривера отказался, потом согласился, потом снова отказался. Все это добавило еще больше остроты заключительной фазе разрыва. Примерно в марте я нашел новый дом. Это было в Койоакане, и арендная плата была низкой, но помещения находились в плохом состоянии. На самом деле дом, который находился на Авенида Вьена, совсем рядом с тем, который мы собирались покинуть, в настоящее время не был заселен. Он принадлежал семье лавочников из Мехико, Турати, которые использовали его как загородное убежище. Владельцы были рады сдать его в аренду даже Троцкому. У него было много положительных черт: достаточно комнат, большой сад, высокие стены и окрестности, за которыми было легко наблюдать, потому что район еще не был застроен. Но ремонт был необходим, некоторые этажи даже обвалились. Она также должна была быть обставлена мебелью. За это взялся молодой мексиканский троцкист Мелькиадес с несколькими помощниками. Только в первый день мая мы смогли переехать с Авенида Лондрес на Авенида Вьена. Сам Троцкий переехал 5 мая. Покидая голубой дом, он положил на свой теперь пустой стол два или три маленьких предмета — подарки Риверы и Фриды в лучшие дни, в частности, он оставил ручку, подаренную ему Фридой, которой он пользовался долгое время.
Меня часто спрашивали, какую роль в разрыве сыграл роман 1937 года между Троцким и Фридой. Многие спрашивающие с понимающим видом дали мне понять, что, по их мнению, это и было истинной причиной. Я должен сказать, что, на первый взгляд, роль была нулевой. Фрида сказала мне, что Ривера ничего не знал о том, что произошло между ней и Троцким. Косвенным аргументом является то, что, если бы бывшие любовные отношения между Троцким и Фридой сыграли свою роль в разрыве, разрыв принял бы совсем другую форму, поскольку Ривера был болезненно ревнив. Из всего, что я знаю, складывается впечатление, что у Риверы не было никаких особых подозрений. Конечно, он вполне мог испытывать дискомфорт из-за интеллектуального превосходства Троцкого, но такие намеки на соперничество не исходили из точного знания о том, что произошло между Троцким и Фридой, или даже из слабых подозрений по этому поводу.
Через несколько лет после разрыва между Троцким и Риверой и долгое время после смерти Троцкого Ривера и Фрида развелись, а затем через несколько месяцев снова поженились. Этот супружеский кризис, возможно, был спровоцирован тем, что Ривера так или иначе узнал о прошлом. Его ревность была крайней, несмотря на то, что он сам обманывал Фриду при каждом удобном случае — или, возможно, из-за этого факта. Такое знание также объяснило бы его причудливую политическую эволюцию. Во время его разрыва с Троцким антитроцкистские тенденции Риверы приобрели анархистские и либеральные оттенки в поворот, но уж точно никогда не сталинский. На самом деле именно Ривера обвинил Троцкого в сталинизме. Его переход к сталинизму, который произошел спустя много времени после его разрыва с Троцким, возможно, был вызван взрывом ярости, когда он узнал, что произошло между Троцким и Фридой. Очевидно, что эти мысли являются чисто предположительными с моей стороны, поскольку меня тогда уже не было в Мексике, но они основаны на хорошо известных фактах, которые согласуются с моими глубокими знаниями о том, что произошло ранее.
В июне или июле 1939 года Троцкий попросил меня провести исследование в Национальной библиотеке Мехико и попытаться найти некоторые тексты о религиозных войнах XVI века и о конце Римской империи. По его словам, эти две эпохи исторического перелома можно сравнить с нашей. Я до сих пор вижу сцену в его кабинете, когда он стоял рядом со мной. Я высказал несколько возражений, упомянув зверства религиозных войн, в ходе которых людей сбрасывали с башен на копья солдат, ожидавших внизу. Он бросил на меня взгляд, полный редкой печали, и сказал: “Ты увидишь”.
Да. Мне предстояло увидеть.
Работая в библиотеке, я нашел цитату из Тацита, который назвал Локусту, отравительницу, нанятую Нероном, regni instrumentum, “орудием правления”. Троцкий использовал эту цитату, касающуюся, я думаю, Ягоды. Отголосок этих озабоченностей Троцкого можно найти в последних статьях, написанных им во время полемики американской троцкистской группы, в которых он затрагивает тему социализма или варварства. Но у меня сложилось впечатление, что его мысли продвинулись дальше того, что он тогда был готов изложить на бумаге.
Одной из тем, которая часто всплывала в разговорах или даже в писаниях Троцкого, было обвинение в том, что “старикам” нельзя доверять и что следует полагаться на молодежь. В своей второй статье о капитуляции Раковского, написанной 27 марта 1934 года, он заявил: “Пусть шестидесятилетнего бойца заменят тремя двадцатилетними!” Однажды за обедом, кажется, в июне 1939 года, он начал пересчитывать по пальцам всех “старых”, которые покинули нас. Мы отбросили несколько имен, одно за другим: Трейнт, Раковский, Ван Оверстратен. Тогда я предложил довольно застенчиво, потому что не знал, как он отреагирует: “Росмер?” Он разогнул еще один палец и воскликнул: “Росмер!”
Альфред и Маргарита Росмер прибыли из Франции 8 августа 1939 года, привезя с собой Сиву. Это была первая встреча с 1929 года в Принкипо. Политический разрыв между Троцким и Росмером произошел в 1930 году, когда первый решил поддержать Раймона Молинье. За все время пребывания Троцкого и Натальи во Франции, с 1933 по 1935 год, между ними и Росмерами не было никаких контактов. И все же теперь Росмеры были тепло приняты. Они поселились в доме в Койоакане и ели вместе с нами. В беседе Троцкий и Росмер обсуждали политику, но в общих чертах. Существовала довольно четкая грань, которую они никогда не пересекали. Прошлое не упоминалось, и дела французской троцкистской группы не обсуждались.
Я помню один случай, который произошел в конце августа. Троцкий задумал создать специальный комитет Четвертого Интернационала, который носил бы почетный характер и состоял бы из хорошо известных лиц, даже если эти лица находились на периферии официальных троцкистских групп. Троцкий упомянул Чэнь Ту-Сю как возможного члена этого комитета. Он был известным китайским коммунистом, который стал троцкистом, но оставался довольно в стороне от фракционной борьбы, которая разделяла различные китайские троцкистские группы. Проект остался расплывчатым, и я не уверен, что о нем сохранились письменные следы. Однажды днем, после того как Троцкий вызвал меня в свой кабинет, чтобы рассказать о своем плане создания комитета, он добавил: “Не могли бы вы спросить Росмера, не хотел бы он стать членом комитета?” Я был удивлен этим вопросом, который на самом деле был экстраординарным. Троцкий и Росмер виделись по нескольку раз в день, так что в третьем человеке не было необходимости. Они также принадлежали к одному поколению и имели общее прошлое, которое уходило далеко в прошлое, в то время как я принадлежал к другому поколению. Более того, Росмер не мог не понимать, что вопрос, исходящий от меня, был задан по просьбе Троцкого, и Троцкий, должно быть, знал, что Росмер это поймет. В конце концов я поговорил с Росмером о плане создания комитета, и он согласился стать его членом, хотя и не проявлял особого энтузиазма. Весь проект сошел на нет.
В сентябре 1939 года была объявлена война. Вместе с Троцким я услышал по радиоприемнику новость о первом торпедировании британского корабля немецкой подводной лодкой. Это было похоже на дежавю. Затем началась “странная война”. Я почувствовал в Троцком усталость от повторения катастрофы, которую он видел в 1914 году, но также и веру в то, что через несколько лет война приведет к социалистической революции.
В октябре имя Альберта Эйнштейна всплыло в разговоре между мной и Троцким, в котором Троцкий заметил: “По сути, он математик”. Это, конечно, было неверно, поскольку склад ума Эйнштейна был полностью складом ума физика. Какие бы математические инструменты ему ни были нужны, он брал уже разработанные из работ математиков. Замечание Троцкого было отголоском дискуссий, которые происходили в России около 1922 года, когда была предпринята попытка показать, что теории Эйнштейна никоим образом не представляют угрозы марксистскому материализму, потому что они каким-то образом были всего лишь математическими фикциями.
В октябре было принято решение о моем отъезде в Соединенные Штаты. Я столько лет прожил в тени Троцкого, что мне нужно было какое-то время побыть одному. Предполагалось, что я проведу несколько месяцев в Соединенных Штатах. А там видно будет.
Я покинул дом в Койоакане ранним утром 5 ноября. Накануне вечером у меня состоялся мой последний разговор с Троцким. Мы говорили о ситуации в американской троцкистской группе, которая переживала серьезный кризис. Группа была разделена на большинство, сосредоточенное вокруг Кэннона, и меньшинство, возглавляемое Шахтманом и Бернхемом. Троцкий опасался, что Кэннон, с которым он был политически связан, будет стремиться заменить обсуждение политических разногласий организационными мерами, тем самым ускоряя изгнание меньшинства.
“Кэннона нужно сдерживать в организационном плане и продвигать вперед в плане идеологическом”, — сказал он мне. Это было немного похоже на совет, который он попросил меня дать Раймону Молинье в августе 1933 года. В этом последнем разговоре Троцкий не дал мне никаких фактических “инструкций” для Нью-Йорка, которые мой статус новичка все равно не позволил бы мне применить. Он просто объяснил, как он видит ситуацию и в каком направлении я должен двигаться, в соответствии с моими способностями. Но к тому времени события уже опередили нас, и когда я приехал в Нью-Йорк, раскол был свершившимся фактом.
Что касается месяцев, прошедших между моим отъездом из Койоакана и убийством Троцкого, мне мало что можно добавить к тому, что уже опубликовано и хорошо известно. Я регулярно переписывался с Троцким, предоставляя ему информацию о том, что я обнаружил в американской троцкистской группе после раскола. Будущий убийца Рамон Меркадер по указанию ГПУ ухаживал в Париже за молодой американской троцкисткой Сильвией Агелофф и стал ее любовником. Она была хорошим выбором со стороны ГПУ, поскольку к ее сестре Рут Троцкий испытывал большую привязанность. Рут, которая была в Мексике во время слушаний в Комиссии Дьюи, очень помогла нам, переводя, печатая и разыскивая документы. Она не жила в этом доме, но в течение нескольких недель навещала нас почти ежедневно, чтобы разделить нашу жизнь и работу. У Троцкого остались о ней очень благоприятные воспоминания, так что ее сестра могла рассчитывать от него с Натальей только на добрый прием.
Вторым звеном в цепи обстоятельств, приведших убийцу в кабинет Троцкого, была роль Росмеров. Адольфо Самора, который в 1940 году был частым гостем в доме в Койоакане, сказал мне в 1972 году, что Росмеры, особенно Маргарита, были без ума от Рамона Меркадера. Они постоянно просили его о небольших услугах, которые он всегда был готов оказать. В Мехико и его пригородах, где транспорт затруднен, Меркадер в любое время мог приехать на своей машине, чтобы отвезти Росмеров в то или иное место. Они также совершали с ним экскурсии, такие как пикники в сельской местности, на которые часто приглашали Сиву. Поскольку Маргарита была очень близка с Натальей, это знакомство Меркадера с Росмерами не могло не дать ему определенной репутации в глазах Натальи и, следовательно, Троцкого.
Есть один момент, который все еще озадачивает меня: почему манера речи Меркадера не вызвала подозрений у Альфреда Росмера. Меркадер утверждал, что он бельгиец. Но, как показывают документы, сохранившиеся в мексиканских судах, его французский был пересыпан латиноамериканизмами. Французский бельгийца отличается от испанского. Росмер, будучи французом, досконально знал язык; он даже довольно хорошо владел пером. Так как же получилось, что он не почувствовал чего-то неправильного в речи Меркадера?
Троцкий при смерти
Поделиться книгой: