Помоги проекту - поделись книгой:
Альберт Швейцер
Письма из Ламбарене
ИЗДАНИЕ ПОДГОТОВИЛИ
Д. А. ОЛЬДЕРОГГЕ, В. А. ПЕТРИЦКИЙ, А. М. ШАДРИН
ОТ РЕДАКЦИИ
Альберт Швейцер остался в памяти человечества как один из виднейших борцов за мир. Еще в начале века он разделял и поддерживал антивоенную позицию Ромена Роллана. Особенного же подъема антивоенная деятельность Швейцера достигла после второй мировой войны, в пятидесятые —шестидесятые годы. Швейцер одним из первых на Западе поднял голос против применения атомного оружия. Он писал о тех страшных последствиях ядерных испытаний, которые сказываются на здоровье ныне живущих на земле людей и разрушительной силой своей угрожают грядущим поколениям.
Деятельность Альберта Швейцера в защиту мира имела огромный международный резонанс. На его статьи откликались крупнейшие ученые и общественные деятели всех стран, их встречали в штыки противники прекращения ядерных испытаний.
Характерно, что в своих публицистических выступлениях Швейцер постоянно высказывался в поддержку миролюбивых предложений СССР и социалистических стран. В декабре 1957 года, когда Польская Народная Республика предложила создать в центре Европы безъядерную зону, Швейцер горячо одобрил эту инициативу. Столь же решительно Швейцер поддержал и советский план всеобщего разоружения. В книге «Мир или атомная война?» он писал: «Лишь Советский Союз предложил план разоружения, который должен лечь в основу переговоров. В первую очередь этот план предусматривает немедленное прекращение ядерных испытаний... То, что Советский Союз, начиная с этого момента, прекращает испытания сам, имеет большое значение. Если бы Англия и Америка присоединились к этому разумному, соответствующему международному праву решению, люди освободились бы от страха перед испытательными взрывами, ведущими к радиоактивному загрязнению воздуха и почвы, что угрожает существованию человечества».
Комментируя Московский договор 1963 года о запрещении ядерных испытаний в трех средах, Швейцер обращал внимание на перспективы, которые открывает подписание этого договора для дальнейшей разрядки международной напряженности.
Летом 1962 года в Москве состоялся Всемирный конгресс за всеобщее разоружение и мир. Швейцер был приглашен принять участие в работе конгресса, но состояние здоровья не позволило ему приехать. Он откликнулся на это знаменательное событие статьей «Доверие и взаимопонимание» («Лит. газета», 26 июня 1962 г.), где снова призывал к отказу от применения ядерного оружия, требовал безусловного его запрещения.
Деятельность свою в защиту мира Альберт Швейцер не прекращал до последнего вздоха.
Почему же к голосу Швейцера с таким вниманием прислушивались люди доброй воли всего земного шара? Почему и сейчас, когда его уже нет на свете, все передовое человечество помнит о нем я все чаще возвращается к его книгам? Что привлекает к нему советского читателя в наши дни?
Прежде всего высокий нравственный облик автора. Прогрессивное человечество ценит и чтит гуманистические принципы Швейцера, противостоящие звериному закону «Человек человеку — волк», расовой ненависти, моральной деградации, разрушению и войне. Книги Швейцера по теории и истории этики, культуры далеки от марксизма, от понимания действительных причин социальной несправедливости и коренных пороков капиталистического общества. Он не видел реальных путей преобразования современного ему мира, ликвидации таких его порождений, как монополизм и колониализм. Однако в своей философии он выступает благородным и пламенным борцом против социального зла и несправедливости. Он гневно бичует расизм, фашизм и милитаризм. Таким борцом он был не только в области философии, но и в повседневной действительности.
Жизненный опыт Альберта Швейцера нашел яркое выражение в его «Письмах из Ламбарене». Это своего рода итог многолетней деятельности автора. Начиная с 1913 года он работал врачом в одном из самых глухих и опасных для здоровья и жизни человека районов бывших французских колоний в Экваториальной Африке, где свирепствовали сонная болезнь, проказа и другие тягчайшие и чаще всего неизлечимые в то время недуги. Швейцер не искал легких путей. Он считал своим долгом врача ехать туда, где всего острее человеческие страдания, в ту глушь, где он всего нужнее лишенным медицинской помощи людям. Книга эта повествует о буднях суровой борьбы за здоровье и жизнь больных, о стойкости и о мужестве. Она учит не бояться трудностей, а преодолевать их убежденностью и силою духа.
Швейцер был последователен в настойчив во всем, за что он брался, и слово никогда не расходилось у него с делом. Именно это и определило его жизненный путь, ту более чем полувековую деятельность его в Африке, которую люди назвали Подвигом Ламбарене.
Врачебная деятельность Альберта Швейцера получила высокую оценку самих африканцев. Когда Габон, в прошлом французская колония, сделался в 1960 году независимой республикой, население этой страны не забыло той поистине братской помощи, которую в течение долгих лет оказывал ему Альберт Швейцер, навсегда связавший свою судьбу с этим краем и глубоко вникавший во все его нужды.
Больница в Ламбарене, которую он все эти годы непрерывно строил и расширял, не гнушаясь никакой, даже самой тяжелой физической работой, вовлекая в этот труд не только весь медицинский персонал, а нередко и самих больных, — больница, прославившая себя на весь мир, куда, откликаясь на его призыв, стекались врачи и сестры из многих стран, существует и сейчас, являясь одной из крупнейших в республике. Она носит имя Швейцера.
Глубоко человечное произведение, историко-биографический и публицистический документ большой важности, «Письма из Ламбарене» являются волнующим литературным памятником, художественное и общественное значение которого по достоинству оценит советский читатель.
МЕЖДУ ВОДОЙ И ДЕВСТВЕННЫМ ЛЕСОМ
Друзьям, которые помогли мне в моем деле, умершим и живущим, с глубокой признательностью
I
Я оставил преподавание в Страсбургском университете, игру на органе и литературную работу, чтобы поехать врачом в Экваториальную Африку. Как я к этому пришел?
О физических страданиях живущих в девственном лесу туземцев я читал и слышал от миссионеров. Чем больше я об этом думал, тем непонятнее казалось мне, что нас, европейцев, так мало заботит та великая гуманистическая задача, которую ставят перед нами эти далекие страны.[1] Мне представилось, что в притче о богатом и о нищем Лазаре[2] речь идет именно о нас. Мы, и есть тот богатый, ибо развитие медицины наделило нас обширными знаниями о болезнях и многими средствами против боли. Неизмеримые преимущества, которые дает нам это богатство, мы принимаем как нечто само собой разумеющееся. А где-то в далеких колониях обретается нищий Лазарь — цветные народы, которые подвержены недугам и боли так же, как и мы, и даже еще в большей степени, и у которых нет никаких средств с ними бороться. Как богатый от недомыслия своего согрешил перед бедным, который лежал у его ворот, ибо не поставил себя на его место и не захотел послушаться голоса сердца, так же грешим и мы.
Какие-то две сотни врачей, которых европейские государства держат на службе в колониях, могут исполнить, подумалось мне, лишь ничтожную часть стоящей перед нами огромной задачи, тем более что большинство их послано туда, чтобы в первую очередь обслуживать белых колонистов и стоящие там войска. Наше общество в целом должно признать, что разрешить эту высокую задачу призвано именно оно. Должно настать такое время, когда врачи, вызвавшиеся по доброй воле ехать в отдаленные страны, будут во множестве посылаться туда и получать всемерную поддержку в своем стремлении принести пользу туземцам. Только тогда мы будем иметь право сказать, что признали ту ответственность, которая лежит на нас, как на культурных народах, перед туземцами, только тогда начнем мы исполнять наш долг перед ними.
Под влиянием этих мыслей[3] я и решил, когда мне было уже тридцать лет, изучить медицину и поехать туда, чтобы проверить мои убеждения на деле. В начале 1913 года я получил диплом врача.[4] Весною того же года я вместе с моей женой,[5] которая обучилась искусству ухода за больными, поехал на Огове, в Экваториальную Африку, чтобы начать там задуманную работу.
Я избрал этот край, потому что находившиеся на службе в Парижской протестантской миссии эльзасские миссионеры рассказали мне, что именно в этих местах все больше и больше распространяется сонная болезнь и поэтому нужда во врачебной помощи там особенно велика.[6] Миссионерское общество выразило готовность предоставить на своем пункте в Ламбарене в мое распоряжение один из домов и разрешило мне построить там, на принадлежащей ему территории, больницу, обещав мне свою посильную помощь.
Необходимые средства мне пришлось, однако, изыскивать самому. На это пошли деньги, полученные мною за книгу о Бахе,[7] которую к тому времени издали на трех языках, а также — за органные концерты, которые я перед этим давал. Таким образом кантор из Лейпцигской кирхи св. Фомы и тот вложил свою долю в строительство больницы для негров[8] в девственном лесу. Мои добрые друзья из Эльзаса, Франции, Германии и Швейцарии помогли мне деньгами. Когда я уезжал из Европы, предприятие мое было материально обеспечено на два года. Я рассчитал, что мне понадобится примерно пятнадцать тысяч франков в год помимо стоимости проезда туда и обратно; расчеты мои оказались близкими к истине. Предприятие мое жило, выражаясь языком естественных наук, в симбиозе с Парижским протестантским миссионерским обществом. Сам же по себе замысел этот не являлся принадлежностью какой-либо одной религии или страны. Я был убежден, что всякое высокое дело требует человека как такового, независимо от того, к какой нации и к какой вере он принадлежит. Я убежден в этом и сейчас.
Ведение расчетов и исполнение заказов взяли на себя преданные мне страсбургские друзья. Запакованные ящики Парижское миссионерское общество переслало в Африку вместе со своими грузами.
Несколько слов о стране, в которой проходила моя работа. Бассейн реки Огове относится к территории Габона. Огове насчитывает около 1200 километров в длину и протекает севернее реки Конго и более или менее параллельно ей. Несмотря на то что она значительно меньше, нежели Конго, это все же большая река. В низовьях ширина ее достигает двух километров. В расстоянии двухсот километров от устья она разделяется на ряд рукавов, которые близ мыса Лопес впадают в Атлантический океан. Проходима же для крупных речных пароходов она на протяжении 350 километров, начиная от места впадения в океан и до Нджоле. Оттуда начинается холмистая и гористая местность, которая простирается до начала африканского плато. Многочисленные пороги чередуются с длинными судоходными плесами. Через пороги эти можно пройти только на мелких, специально для этого построенных винтовых пароходах и на туземных каноэ.[9]
Меж тем как в области среднего и верхнего течения Огове леса чередуются с лугами, уже начиная с Нджоле — и дальше вниз — нет ничего, кроме воды и девственного леса.
Нижнее течение реки Огове.
В этой влажной низине произрастают главным образом культуры кофе, перца, корицы, ванили и какао. Хорошо растет там и масличная пальма. Однако европейцы занимаются в этом краю не разведением упомянутых культур и не добычею каучука, а лесным промыслом. Огове имеет в этом отношении большое преимущество перед другими африканскими реками: она впадает в бухту, где нет отмелей. Все это создает благоприятные предпосылки для сплава леса, и это особенно важно потому, что на Западном побережье Африки очень мало хороших гаваней, а тем более таких, куда впадают реки. Большие плоты могут приставать там рядом с пароходами, которые должны принимать лес, не подвергаясь опасности наскочить на мель или пострадать от больших волн. Вот почему для этого края торговля лесом останется главным его промыслом на долгие годы.
К сожалению, возделывать там картофель или зерновые культуры не удается, ибо в условиях жаркого влажного климата рост их до чрезвычайности ускоряется. Картофель весь уходит в ботву и не образует клубней, а злаки не колосятся. В силу различных причин не удается также возделывать и рис. В нижнем течении Огове нельзя разводить коров, ибо они не могут есть растущую там траву. Дальше же, в глубине страны, на центральном плато, они отлично разводятся.
Таким образом, муку, рис, молоко и картофель сюда приходится привозить из Европы, что необычайно усложняет и удорожает жизнь.
Ламбарене расположена несколько южнее экватора и относится к южному полушарию: когда в Европе лето, там, напротив, зима, а когда в Европе зима, там — лето. Тамошняя зима — сухое время года, и длится она от конца мая до начала октября. Тамошнее лето — время дождей, а продолжаются они от начала октября до середины декабря и от середины января до конца мая. Примерно на рождество наступают три-четыре недели устойчивой сухой погоды, и это как раз тот период лета, когда температура достигает самых высоких цифр.
Средняя температура в тени в период дождей доходит до 28—35 градусов Цельсия, а в зимнее время, в сухой сезон, — до 25—30 градусов. Ночью почти такая же жара, как и днем. Это обстоятельство, а также очень большая влажность воздуха — главная причина того, что европейцу так трудно переносить климат низменности Огове. Уже по прошествии года начинает сказываться переутомление и развивается малокровие. Спустя два-три года он уже неспособен к регулярной работе и старается вернуться по меньшей мере на восемь месяцев в Европу, для того чтобы поправить здоровье.
Смертность среди белых в Либревиле, столице Габона, составляла в 1903 году почти 14%.
Перед войной в низменности Огове жило около двухсот белых: плантаторы, лесоторговцы, купцы, служащие Колониального управления и миссионеры. Численность туземного населения определить трудно. Во всяком случае, страну эту нельзя назвать густонаселенной. В настоящее время сохранились только остатки восьми некогда могущественных племен. Столь ужасающее опустошение учинено за триста лет торговлей невольниками и распространением в стране алкоголя. От племени орунгу, жившего в устье Огове, почти ничего уже не осталось. От племени галоа, населявшего район Ламбарене, уцелело тысяч восемьдесят, не больше. На опустевшие земли хлынуло из глубины страны совершенно не тронутое культурой племя людоедов фаны, которых французы называют пангве. Если бы европейцы не подоспели туда вовремя, этот воинственный народ непременно пожрал бы все исконные племена, населявшие низменность Огове. По этой реке в Ламбарене проходит граница между территориями, занятыми пангве, и — исконными племенами.
Габон был открыт португальцами в конце XV столетия. Около 1521 года католические миссионеры высадились на побережье между устьями Огове и Конго. Мыс Лопес получил свое название от имени одного из этих миссионеров Одуарду Лопеша, который приехал туда в 1578 году. В XVIII веке иезуиты владели на этом побережье большими плантациями, на которых работали тысячи невольников. Однако в глубину страны их проникало так же мало, как и белых купцов.
Когда в середине XIX века французы совместно с англичанами положили конец торговле невольниками на Западном побережье Африки, они избрали в 1849 году бухту, расположенную к северу от мыса Лопес, местом стоянки своих флотов и создали там пункт, где высаживали освобожденных ими невольников. Отсюда и происходит название Либревиль. Белым тогда не было еще известно, что узкие потоки, которые вливаются в бухту мыса Лопес, не что иное, как рукава одной огромной реки. Жившие на побережье негры скрыли это от них, для того чтобы удержать торговлю с отдаленными районами в своих руках. Только в 1862 году лейтенант Серваль, углубившийся в страну в юго-восточном направлении, открыл на землях Ламбарене реку Огове.[10] После этого принялись исследовать нижнее течение реки, начиная от мыса Лопес, и вождей туземных племен постепенно заставляли признать французский протекторат.
Когда в восьмидесятых годах потребовалось найти наиболее удобную дорогу от побережья к судоходной части реки Конго, де Бразза решил, что ею может стать Огове,[11] ибо река эта берет начало всего в двухстах километрах к северо-востоку от Стенли-Пула и отделена от Алимы, судоходного притока Конго, только узеньким водоразделом. Ему удалось даже переправить этим путем в среднее течение Конго разборный пароход. Однако для ведения торговли путь этот оказался непригодным из-за наличия в верхнем течении Огове порогов. Постройка же в Бельгийском Конго дороги между Матади и Браззавилем,[12] которая была закончена в 1898 году, заставила окончательно отказаться от мысли использовать Огове для сообщения со средним течением Конго. В наши дни Огове служит только средством сообщения с почти совершенно еще не исследованными отдаленными районами в бассейне этой реки.
Первыми протестантскими миссионерами на Огове были американцы. Они появились там в 1860 году. Но так как они не могли выполнить требований французского правительства вести преподавание на французском языке, все свои полномочия они передали Парижскому миссионерскому обществу. В наши дни протестантское миссионерское общество имеет четыре пункта: Нгомо, Ламбарене, Самкита и Талагуга. Нгомо находится приблизительно в двухстах километрах от берега. Остальные пункты расположены вверх по течению реки в расстоянии каких-нибудь пятидесяти километров друг от друга. Талагуга расположена на живописном острове как раз напротив Нджоле, самой дальней точки, которой достигают речные пароходы.
На каждом пункте, как правило, находятся двое женатых и один неженатый миссионер и притом обычно еще учительница, то есть всего пять-шесть человек, не считая детей.
Католическая миссия имеет в том же районе три пункта: один в Ламбарене, один в Нджоле и один близ Самбы на Нгунди, самом крупном притоке Огове. На каждом из этих пунктов находится около десяти белых: обычно это три священника, два брата-мирянина и шесть сестер.
Правительственные чиновники этого района находятся в Мысе Лопес, в Ламбарене, в Самбе и в Нджоле. Около пятисот цветных солдат составляют местную полицию.
Такова была страна и таковы были люди, среди которых я проработал четыре с половиной года в девственном лесу. Рассказывая обо всем, что мне там довелось испытать и увидеть вплоть до начала войны, я пользуюсь теми отчетами, которые я, живя в Ламбарене, писал по два раза в год и которые, перепечатав, рассылал потом моим друзьям и всем тем, кто оказывал мне материальную помощь в моем деле. На время войны переписку эту пришлось прервать. Рассказывая об этом времени, равно как и касаясь религиозных и социальных проблем, я обращаюсь к заметкам, которые делал тогда для себя.
II
Ламбарене, начало июля 1913 г.
В страстную пятницу 1913 года колокола в моем родном село Гюнсбахе,[13] в Вогезах, только что отзвонили к вечерней мессе. Из-за опушки леса появился поезд. Путешествие в Африку начиналось. Надо было прощаться. Мы стояли на платформе перед последним вагоном. Последний раз из-за деревьев выглянула знакомая колокольня. Когда-то мы теперь увидим ее снова?
Как только на следующий день вдали скрылся Страсбургский собор, нам стало казаться, что мы на чужбине.
В пасхальное воскресенье мы еще раз услышали наш любимый орган в Сен-Сюльпис в Париже[14] и удивительную игру нашего друга Видора.[15] В два часа идущий в Бордо поезд вынырнул из подземного вокзала Ке-д’Орсе. Поездка была чудесной. Всюду празднично одетые люди. Вместе с теплым дуновением весеннего ветерка до поезда издали доносились приветливые звуки колоколов сельских церквей. Солнце сияло. Это было какое-то сказочное пасхальное воскресенье.
Пароходы отправляются в Конго не прямо из Бордо, а из Пойака, находящегося в полутора часах езды от него по железной дороге в сторону моря. Мне надо было получить из таможни наши вещи, которые мы еще раньше отправили багажом в Бордо. Но так как это был понедельник пасхальной недели, таможня была закрыта. Во вторник у нас бы уже не хватило времени это сделать. И вот нашелся чиновник, который пожалел нас и отыскал способ обойтись без полагавшихся при этом формальностей. Благодаря ему я смог получить свой багаж.
В последнюю минуту нас привозят на двух автомобилях вместе со всеми нашими вещами на другой вокзал, откуда готовится отойти поезд, доставляющий в Пойак пассажиров, которые потом должны будут следовать морским путем в Конго. Невозможно описать то чувство, с которым мы после всех волнений и расплатившись с носильщиками опустились наконец на свои места в вагоне.
Звук трубы. Отбывающие в Африку, как и мы, солдаты колониальной армии располагаются в вагоне. Выезжаем из города. Голубое небо. Теплый ветерок. Вода. Заросли цветущего дрока. На лугах пасутся коровы. Спустя полтора часа поезд останавливается среди тюков, ящиков и бочек. Мы на набережной, в десяти шагах от парохода, который мерно покачивается на мутных волнах Жиронды. Называется он «Европа». Все торопятся, кричат, знаками зазывают носильщиков. Каждому пассажиру приходится проталкиваться вперед, самого его толкают со всех сторон до тех пор, пока он не поднимется по узеньким сходням на пароход, не назовет свое имя и не узнает номер каюты, куда ему теперь надлежит водвориться по меньшей мере недели на три. Наша — просторна, расположена на носу и, к счастью, далеко от машинного отделения.
Едва успеваем вымыть руки, как раздается звонок: зовут на обед. За столом с нами несколько офицеров, судовой врач, военный врач, две дамы — жены колониальных служащих, которые ездили в Европу, чтобы поправить здоровье, а теперь возвращаются к своим мужьям. Очень скоро мы узнаем, что все наши сотрапезники уже были раньше кто в Африке, кто в других колониях. Чувствуем себя новичками и домоседами. Вспоминаются куры, которых моя мать[16] каждый год прикупала к своим у птичника-итальянца: в первые дни они выделялись из числа остальных своим запуганным видом. В лицах наших спутников поражает выражение энергии и решимости.
Пароход наш должен еще принять много груза, и поэтому отправляется он только на следующий день после полудня. Медленно движемся мы вниз по Жиронде под хмурым небом. С наступлением темноты поднимаются большие волны, это означает, что мы уже в океане. К девяти часам исчезают сверкающие на горизонте огни.
О Бискайском заливе пассажиры рассказывают друг другу множество страшных вещей. «Скорей бы уж его проехать», — слышится за каждым столом. Коварство его нам пришлось испытать на себе. На второй день пути разразилась буря. Судно подавалось то вперед, то назад, словно детская лошадка-качалка, и с явным удовольствием перекатывалось то на правый, то на левый борт. Пароходы, идущие в Конго, в большей степени подвержены качке, нежели остальные океанские суда. Для того чтобы они могли во всякое время года подняться по течению Конго до Матади, несмотря на их большую величину, строить их приходится совершенно плоскодонными.
Будучи на море новичком, я позабыл как следует закрепить оба чемодана в каюте веревками, и ночью они начинают гоняться друг за другом. Две большие картонки со шляпами также принимают участие в этой игре, не подумав о том, как им это дорого обойдется. Когда же я стал пытаться поймать чемоданы, то они едва не раздавили мне ногу, зажатую между ними и стеною каюты. Тогда я предоставил их собственной судьбе и довольствовался тем, что мог удержаться на своей койке и высчитать, сколько секунд проходит между каждым броском вздымающей судно волны и каждым наскоком наших вещей друг на друга. Кончилось тем, что к грохоту, доносившемуся из всех кают, присоединилось дребезжание посуды, пришедшей в движение в кают-компании и на кухне. Утром стюард научил меня, как следует по всем правилам укреплять чемоданы в каюте.
Буря продолжалась три дня и за это время не утихала ни на минуту. О том, чтобы стоять или сидеть в каюте или кают-компании, не могло быть и речи. Вас бросало из угла в угол, и немало пассажиров получили серьезные ушибы. В воскресенье нам подавали только холодные блюда: поварам никак не удавалось растопить плиту. Только когда мы были уже возле Тенерифе,[17] буря наконец улеглась.
Я очень радовался при мысли, что увижу этот остров, о красоте которого так много говорят. Но я проспал его и проснулся лишь тогда, когда пароход наш вошел в гавань. Едва только мы бросили якорь, как оказались с обеих сторон окруженными бункерами, из которых вытаскивали мешки с углем, а вслед за тем высыпали этот уголь через широкие люки в трюм.
Санта-Крус-Де-Тенерифе расположен на возвышенности, которая довольно круто спускается к морю. С виду это совершенно испанский город. Земля на острове тщательно обрабатывается, и он снабжает, картофелем все Западное побережье Африки, а весенним картофелем, ранними сортами овощей и сладкими бананами — Европу.
Около трех часов мы снялись с якоря. Я стоял на носу и наблюдал, как он медленно отрывается от дна и поднимается в совершенно прозрачной воде. С восхищением разглядывал я голубоватую птичку, грациозно порхавшую над поверхностью. Один из матросов сказал мне, что это летающая рыба.
По мере того как мы удалялись от берега на юг, над островом постепенно поднималась покрытая снегом вершина самой высокой горы, не видной из гавани; потом она скрылась в тумане, меж тем как мы отплывали все дальше на мерно вздымавшихся волнах и с восторгом взирали на чарующую голубизну моря.
Только теперь, на этих широтах, пассажиры начинают знакомиться друг с другом. По большей части это офицеры, военные врачи и служащие Колониального управления. Поразительно, что среди пассажиров так мало купцов.
Служащим этим обычно указывают только пункт, где им надлежит высадиться на сушу. И только там, на месте, им объявляют, куда именно они назначены.
Ближе всего мы знакомимся с одним лейтенантом и правительственным чиновником. Последний едет в Среднее Конго, и ему пришлось на два года расстаться с женой и детьми. Лейтенант находится в таком же положении и, по-видимому, должен будет следовать в Абеше.[18] Он побывал уже в Тонкине, на Мадагаскаре, в Сенегале, на Нигере и на Конго и интересуется всеми сторонами колониальной жизни. Он высказывает резкие суждения о мусульманстве, которое распространяется среди негров. Он видит в этом большую опасность для всего будущего Африки.
— Негр, ставший мусульманином, — говорит он, — уже ни на что не годен. Вы можете строить для него железные дороги, выкапывать каналы, тратить сотни тысяч на орошение земель, которые он обрабатывает,— все это не производит на него ни малейшего впечатления, ибо, как бы это ни было выгодно ему и полезно, он становится принципиально равнодушен ко всему европейскому. Но достаточно только какому-нибудь марабуту — странствующему проповеднику ислама — появиться в деревне на своей вертлявой, укрытой яркой попоной лошаденке и в ярком плаще, как жители деревни приходят в необычайное оживление. Вокруг него собирается толпа; все несут ему свои сбережения, стараются за любые деньги купить у него талисманы против различных болезней, ранений в бою, укуса змей, против злых духов и злых соседей. Там, где негритянское население приняло ислам, оно не развивается ни в культурном, ни в хозяйственном отношении. Когда мы строили на Мадагаскаре первую железную дорогу, туземцы целыми днями простаивали вокруг локомотива, Дивились на него, радовались, видя, как из трубы выходит пар, и всячески старались объяснить друг другу, как это происходит. В одном африканском городе, где жители были мусульмане, для того чтобы провести электрическое освещение, было решено соорудить электрическую станцию, использовав для этого силу воды. Думали, что местные жители будут радоваться вспыхнувшему вдруг свету. Однако вместо этого в тот вечер, когда были зажжены фонари, все местное население сговорилось не выходить из своих домов и хижин, дабы выказать свое полнейшее равнодушие к этому новшеству.
Очень ценно для меня знакомство с военным врачом, который провел уже двенадцать лет в Экваториальной Африке и теперь едет в Гран-Басам[19] в качестве директора Бактериологического института. По моей просьбе он уделяет каждое утро два часа разговору со мной о проблемах тропической медицины и рассказывает о собственных опытах и исследованиях в этой области. Он считает чрезвычайно важным, чтобы елико возможно больше независимых врачей посвящали себя работе среди туземцев.
На следующий день после нашего отплытия из Санта-Крус-де-Тенерифе военным, выходящим на открытое место, приказано надевать защитные шлемы. Мне это кажется странным, потому что на воздухе еще довольно свежо, не теплее, чем бывает у нас в июне. Но в тот же день один из «бывалых африканцев», увидав, как я стою с непокрытой головой и любуюсь заходом солнца, предупреждает меня:
— Начиная с сегодняшнего дня, — говорит он, — несмотря на то что совсем еще не тепло, мы должны рассматривать солнце как своего злейшего врага, встает оно, находится ли в зените, или садится, ясное ли небо, или затянуто тучами. Не могу вам объяснить, на чем основано такое вот его действие. Но поверьте, опасные солнечные удары случаются с людьми, когда они еще не успевают доехать до экватора, и ласковое утреннее и вечернее солнце оказывается еще более предательским, чем полуденное с его томящим зноем.
В Дакаре, большом порту колонии Сенегал, мы с женой впервые ступили на африканскую землю,[20] которой мы решили посвятить нашу жизнь. Это была торжественная минута.
Сам по себе Дакар не оставил во мне никаких приятных воспоминаний: мне никогда не забыть жестокого обращения с животными, которое я там увидел. Город расположен на крутом склоне, и иные улицы его находятся еще в очень плохом состоянии. Участь несчастных упряжных и вьючных животных, которыми распоряжаются негры, поистине ужасна.
Нигде не встречал я таких изможденных лошадей и мулов. Увидав, как на одной из недавно вымощенных улиц застряла тяжелая повозка с дровами и как двое негров с гиканьем хлещут несчастную скотину, я был не в силах идти дальше; я заставил их слезть с повозки и толкать ее сзади и сам помогал им до тех пор, нока мы втроем не сдвинули ее наконец с места. Негры были очень смущены, однако повиновались мне беспрекословно.
— Если вы не можете вынести жестокого обращения с животными, — говорит мне на обратном пути лейтенант, — вам не следует ехать в Африку: вы там увидите много всего ужасного.
В этом порту мы приняли на борт чернокожих стрелков с женами и детьми, по большей части сенегальцев. Они лежали на носовой палубе и, так как спать им приходилось под открытым небом, на ночь заползали в большие мешки. Жены и дети их увешаны талисманами в кожаных кошелечках. Носят их даже грудные младенцы.
Берега Африки представлялись мне пустыней, и я поражен, когда по дороге в Конакри, следующий населенный пункт после Дакара, идя вдоль берега, мы видим спускающиеся к самой воде роскошные зеленые леса. В полевой бинокль можно разглядеть остроконечные хижины негритянских деревень. Водяная пыль с отмелей вздымается подобно клубам дыма. При этом море довольно спокойно, и берега кажутся мне совершенно плоскими.
— Акула! Акула!
Выскакиваю из салона — мне показывают черный треугольник, торчащий из воды метрах в пятидесяти от нашего парохода и приближающийся к нему. Это плавник наводящего на всех страх чудовища. Тот, кому случалось его видеть, никогда не забудет его и не спутает ни с чем другим. Гавани Африки кишат акулами. Одну из них я видел в Котону:[21] привлеченная кухонными отбросами, она подплыла метров на десять к пароходу. Солнце светило ярко, море было прозрачно, и я имел возможность на несколько мгновений увидать ее вытянувшееся во всю длину блестящее серое с желтым тело и заметить, как чудовище прилегло на спину, чтобы подобрать разинутою пастью все, что ему казалось достойным внимания.
Несмотря на обилие акул во всех этих гаванях, негры охотно ныряют за брошенною им с парохода монетой. Несчастные случаи при этом очень редки, потому что они всякий раз ухитряются поднять отчаянный шум, который способен отпугнуть даже страшных морских чудовищ. Когда мы стояли в Табу, я поразился, заметив, что один из ныряльщиков сохраняет молчание, в то время как другие кричат, продолжая выпрашивать монеты. Присмотревшись, я убедился, что это был самый ловкий из всех и что ему приходилось все делать молча, ибо рот был нужен ему как кошелек; он держал его закрытым, дабы не растерять собранные монеты.
Начиная от Конакри, почти все время плывем вблизи от берега. Перечный Берег, Берег Слоновой Кости, Золотой Берег, Невольничий Берег... Если бы только полоска леса на горизонте могла рассказать обо всех ужасах, которые ей довелось видеть! К этим берегам причаливали суда работорговцев и, забирая на борт живой товар, увозили его в Америку.
— Да и в наши дни здесь не все благополучно, — говорит мне служащий крупной торговой компании, в третий раз возвращающийся из отпуска в Конго. — Неграм привозит водку и болезни, которых они прежде не знали. Так могут ли привозимые нами блага перевесить это страшное зло?
Не раз, сидя за завтраком или обедом, вглядывался я в лица пассажиров за соседними столиками. Все эти люди уже работали в Африке. Как относились они к этой работе? Во имя каких идеалов они живут? За столом они с вами приветливы и милы, но каковы они на своих постах? Есть ли у них чувство ответственности?..
Пройдет сколько-то дней — и все мы, триста человек, отплывших вместе из Бордо, высадимся и потом поплывем по Сенегалу, по Нигеру, по Огове, по Конго и его притокам — и до самого озера Чад, чтобы занять свои должности и проработать на них от двух до трех лет. Чего же мы достигнем? Если рассказать обо всем том, что мы, находящиеся сейчас на пароходе, сумеем сделать за эти годы, то какая это получится книга! Да не будет в ней ни одной страницы, которую захотелось бы перевернуть не читая!..
Но мы едем все дальше и дальше. Гран-Басам... Котону... Всякий раз сердечные прощания, даже между теми, кому за время пути едва случилось перекинуться между собой словом.
«Будьте здоровы!». Слова эти произносятся с улыбкой, но они повторяются вновь и вновь и под этим небом приобретают особое и серьезное значение. Как будут выглядеть те, кому мы кричим сейчас вслед это пожелание, когда они сядут еще раз на пароход, чтобы вернуться в Европу? Да и все ли вернутся?.. Скрипят лебедки и краны; шлюпки качаются на волнах; красные крыши приморского города приветливо выглядывают из зелени; волны, ударяясь о песчаный берег, взвиваются тучами брызг... А за всем этим лежит необъятная страна, где каждый из тех, кто сейчас расстается с нами, будет господином и властелином и будет что-то значить для ее будущего. «Будьте здоровы!». «Будьте здоровы!». Мне начинает казаться, что прощание это недостаточно торжественно для всего, что за ним скрывается.
В Табу и в Гран-Басаме, на Берегу Слоновой Кости и в Котону волнение моря так велико даже при хорошей погоде, что пассажиры не в состоянии сойти в лодку по веревочной лестнице и их спускают туда по четыре человека в деревянных ящиках, таких, какие бывают на ярмарочных качелях. Обслуживающий кран машинист должен внимательно следить за тем, чтобы такой вот ящик с четырьмя пассажирами плавно опустился в лодку, которую волны все время подбрасывают вверх и вниз. Гребцы-негры должны следить, чтобы лодка не отклонилась от места, куда опускают ящик с людьми. Несчастные случаи здесь не редкость. Разгрузка судна также сопряжена с большими трудностями и вообще возможна только при спокойном море. Я начинаю понимать, что это значит, когда говорят, что в Африке мало хороших гаваней.
В Табу мы принимаем на борт — и это делается при каждом рейсе — полсотни нанявшихся грузчиками негров. Они поедут с нами до Конго, а на обратном пути их высадят на этом же месте. Они должны будут помочь разгружать судно в Либревиле, в Мысе Лопес и Матади, куда зафрахтована большая часть нашего груза.
Работу свою они выполняют безупречно, пожалуй даже лучше, чем грузчики в Пойаке, но они крайне грубы со всеми едущими на пароходе цветными. Как только те попадаются им на дороге, им достаются пинки и удары.
Жару я переношу неплохо, и она не вызывает у меня бессонницы, от которой начинают страдать многие пассажиры, в том числе, к сожалению, и моя жена.
Как восхитительно искрится по вечерам море, взборожденное колесами парохода; пена фосфоресцирует, а светящиеся медузы вздымаются вверх, как раскаленные шары.
После Конакри почти каждую ночь видим следы опустошений, учиненных на берегу недавними грозами. Пароход наш прошел сквозь полосу неистовых ливней, сопровождавшихся вихрями, но нисколько не освежавших воздух. В те дни, когда небо обложено тучами, бывает еще более душно, чем в солнечные. Да и само солнце тогда, хоть лучи его и не падают на вас прямо, значительно опаснее.
Утром 13 апреля, в воскресенье, мы прибыли в Либревиль. Там нас встретил американский миссионер Форд. Он преподнес нам первые дары Африки — цветы и плоды из сада миссии. С благодарностью приняли мы его предложение посетить миссионерский пункт. Пункт этот, именуемый Барака, расположен на берегу моря в расстоянии трех километров от Либревиля.
В то время как мы поднимались между рядами красивых бамбуковых негритянских хижин, как раз окончилась месса. Нас представили, и мы пожали несколько десятков протянутых нам черных рук. Какая разница между этими опрятно одетыми и воспитанными людьми и теми неграми, которых мы до сих пор встречали в портовых городах! Совсем другие лица! В них есть какая-то свобода и вместе с тем сдержанность, которые позволили мне совершенно изгнать из памяти выражение бесстыдства, покорности и страдания, которое я до этого встречал во множестве негритянских глаз.
От Либревиля до Мыса Лопес всего восемь часов езды. Когда в понедельник 14 апреля рано утром вдали появилась гавань, меня охватил какой-то безотчетный страх, не раз уже овладевавший мною за последние дни. Пошлины! Пошлины! За столом у нас, как только началась вторая половина пути, рассказывалось множество всяких страшных историй о колониальных пошлинах.
— Вам придется уплатить десять процентов стоимости вещей, которые, вы везете с собой, — сказал мне один бывалый африканец.
Поделиться книгой: