Кий и Киборг

— Ага, — буркнул Кий, — вот только благодарности от людей не дождешься. Мы их единственная опора в немощи. Поддерживаем бедолаг каждый день, пока не срастутся кости. А станем ненужными, выкидывают нас в затхлый чулан, и больше никогда не вспоминают. Только мы помним каждого из них, запах их рук, их голоса и стоны — всё в нашей памяти.

— А может и хорошо, что люди нас забывают, а, Кий! Как говорила баба Нюра: «Главное, чтобы о Боге помнили». На самом-то деле это Он их преображает. А мы лишь Его инструменты. Причем инструментов таких у Него много и самых разных.

— Нет, всё-таки здорово тебя баба Нюра обработала со своей Библией. Тебя надо было не Киборгом, а Клириком прозвать.

— Кстати о прозвищах! — сказал Киборг, обращаясь к обитателям кладовки — Одному нашему подопечному забавное прозвище дали — «Вертолет». Помнишь, Кий?

— Ты про Романа Евгеньевича? Ещё бы не помнить!

— Был он когда-то бравым воякой. До майора дослужился. Нам о нём много его офицерский ремень рассказывал. Вот уж поистине интересная судьба у человека. Жаль только семьей так и не обзавелся. Впрочем, жалеть об этом ему было некогда с его-то бурной жизнью полной подвигов и приключений.

Старый армейский бинокль, что висел под потолком, заметно оживился, и даже настроил фокус, чтобы видеть Киборга лучше.

— Но мы с Романом Евгеньевичем познакомились позже, когда он уже ушел в отставку.

На пенсии он, однако, и дня сидеть не захотел. Двинулся в ближайшую от дома организацию, коей оказался ГорЗеленХоз. И, мимо секретарши, прямо к директору: «Нужна, мол, работа. На ваше место, — говорит, — не мечу, мух ловить не привык, и в офисе чахнуть не собираюсь. Есть у вас какая-нибудь отстающая бригада? Давайте, — говорит, — её мне, сделаю образцово-показательной. Дисциплину налажу в два счета, работа закипит, гарантирую» Директору такой настрой пришелся по душе и бригаду Евгеньич незамедлительно получил. Порядок в ее работе он действительно навел быстро. И сразу стало скучно, так что он перекинулся на другие участки. Давал советы, помогал, тормошил, спорил, добивался. Между тем работники его собственной бригады подчас не могли его отыскать.

Штатный сварщик Федор — веселый мужик — дал им однажды дельный совет. Дело в том, что он знал Романа Евгеньевича по армии, — много лет назад он служил под его командованием. «Это, — говорит, — тот ещё живчик! Его поймать нереально. За то и прозвище он в армии получил «вертолет». Где он, там много шума, и сплошная круговерть. Вы, — говорит, — прекратите за ним бегать. Просто встаньте на любой дорожке и чуть-чуть подождите, — он обязательно мимо вас пролетит».

— Энергии ему и в правду было не занимать, — подтвердил Кий, — Какая-то мощная пружина внутри не давала ему расслабиться. Не переносил он спокойной, размеренной жизни.

— Да, точно. Его ремень, с которым наш майор не расставался, рассказывал нам, что переехав в эти края, он поначалу поселился в пригороде. Рядом озерцо, лес, — словом — тишь да благодать. Но именно это-то и было для него невыносимо. Стал искать размен. Вскоре наткнулся на подходящий вариант и переехал. Это была однушка на самой оживленной улице города, вполне отвечающая запросам майора. Гул машин до поздней ночи, а в придачу шумная стройка неподалеку.

Для полной гармонии купил Роман Евгеньевич радиоприемник, который включался сразу после сигнала будильника и выключался перед отбоем. Причем, совершенно не имело значения, какая станция в эфире и что вещает.

В общем, и на работе и дома умел наш майор создать подходящую для себя наэлектризованную атмосферу. Как говорится: «колесо крутится — белка довольна».

И вот, однажды всей этой идиллии внезапно был положен конец.

Образцово-показательная бригада во главе с бригадиром занималась спилом аварийных деревьев. Как всегда Евгеньич руководил процессом громко и пылко. Если не хватало слов, показывал руками, устраивал настоящие мастер-классы. Бегал от одного дерева к другому. Пытался уследить за каждым работником.

— А вот за собой не уследил, — вставил Кий, — Огромная отпиленная ветка полетела с дерева вниз, а Евгеньич как раз подошел слишком близко. Ему кричат: «Берегись!». Он ринулся в сторону, а там куча дров. Бедолага споткнулся, упал, а ветка ему прямо на ногу и приземлилась, раздробив перцовую кость.

— Берцовую, грамотей, — упрекнул Киборг, — пора бы запомнить. Всё-таки ноги — твоё призвание.

— Ладно, заноза! Не важничай! Лучше рассказывай что там дальше было.

— Ну что, боль дикая. Доставили пострадавшего в больницу. Там осмотр, рентген. Сделали обезболивающее, а домой не пускают. Придется, дескать, на вытяжке полежать немного. Ну, Евгеньич сопротивляться не стал, человек он военный — приказам подчиняться умел. «Есть, — говорит, — вытяжка, товарищ доктор»

Лишь через час он в ужасе осознал, на какую муку подписался. Но было поздно. Больная нога уже надежно закреплена с помощью нехитрой конструкции и не позволяла сбежать.

Хуже того, его поместили в одиночную палату. «Это, — говорят, — к вашему же благу, поскольку палата прямо напротив сестринского поста, так что без присмотра вас точно не оставят. Чуть что, зовите»

Вначале Евгеньич держался. День ушел на игру в города с самим собой. День на освоение художественного свиста. Увы, совершенства в данном искусстве достичь не удалось из-за поступивших жалоб.

Два дня потребовалось, дабы разгадать все кроссворды, что нашлись у сестры на посту. С книгами в их отделении и вовсе была напряженка. Удалось достать лишь пару женских журналов, да краткий справочник по клинической хирургии. Роман Евгеньевич их добросовестно прочитал от корки до корки. Дважды.

Потом пытался перестукиваться с соседом по ту сторону стены, но тому быстро надоело, да и азбукой Морзе сосед явно не владел.

Научился Евгеньич из бумажной салфетки складывать лебедя. Совсем скоро к величайшей его гордости на тумбочке красовалась целая стая белоснежных птиц. Правда суровая санитарка заставила ваятеля усомниться в наличии у него задатков художника, сказав: «Что это за змеиный выводок тут у вас. Непорядок».

Потом он вспоминал все стихи из школьной программы и декламировал их с выражением. Пел строевые песни, но опять-таки не долго. Прибежала бледная медсестра и умоляла не пугать её больше.

— Смартфонов в те времена не было, как и Интернета, — пояснил Кий, — однако с самого первого дня наш несчастный пациент умолял всех сестер и врачей принести ему телевизор в палату. Но телевизор был один на весь этаж, да к тому же в крошечной палате Евгеньича его просто некуда было поставить.

Посетители его не баловали. Впрочем, в первый же день пришел директор ГорЗеленХоза. В правой руке — букет пионов с одной из городских клумб, в левой — мы с братцем.

— Да, — улыбнулся Киборг, — Роман Евгеньевич правда недвусмысленно дал понять, что ни в том, ни другом не нуждается. Но директор мигом водрузил цветы в трехлитровую банку, а нас прибрал под кровать. «Сейчас, — говорит, — не надо, а при выписке пригодятся».

Пару раз больного навещал брат с домашними гостинцами. Но я так понял, особой теплоты в их отношениях никогда не было. После одной-двух неудачных попыток начать разговор, мужчина собирал пустую посуду и уходил.

— Но была в отделении одна веселая сестричка лет тридцати. Лишь ей удавалось разговорить нашего пострадавшего и даже поднять ему настроение. Брала она не внешностью (красавицей её не назовешь), а какой-то особенной добротой, чуткостью. Майор видел людей насквозь, — малейшую их фальшь, лесть, показуху. Таких он не подпускал к себе близко. Но Машенька (так звали сестру) похоже на самом деле ему сострадала и искренне интересовалась его делами.

Именно этим она его зацепила. Не подумайте — никакой романтикой там и не пахло. Однако переносить своё нестерпимое положение Евгеньичу было немного легче в те дни, когда дежурила Маша.

Прошло пару недель, и у Романа Евгеньевича совершенно пропал сон. Вот когда началась настоящая мука. Днём ему ещё удавалось найти для себя кое-какие занятия, развлечения. Как вы уже поняли, — шума от него, даже от лежачего хватало. Он и в больнице умудрялся создать вокруг себя движуху. Суета это такая штука… Некоторым удается суетиться даже, если они прикованы к постели. Таков и наш «Вертолет». Но ночью наступала тишина, а тишины он боялся как смерти.

— Позвольте, — вклинился армейский бинокль в рассказ. — Вот, слушаю я вас, и чем дальше, тем меньше верю. Речь идет о майоре, сильном воине, а вы рисуете его как размазню какого-то. Ну, с чего бы мужественному, доблестному человеку тишины бояться?

— Вопрос резонный. Мы с Кием и сами поначалу диву давались, чего ему так тяжко по ночам. Он ведь каждую ночь звал медсестру, успокоительное дать просил. Его спрашивают: «Болит что?» «Ничего не болит. Мне, — говорит, — отключиться надо». Уходит сестра, а он, пока не заснёт, всё постанывает, плачет даже.

— Всё стало ясно одной ночью, когда его метания дошли до предела, — сказал Кий несвойственным для него серьезным тоном. — Как раз Маша дежурила. В общем-то, если бы не она, тайна так и осталась бы тайной. Давай, Киб, опиши, как всё было. Такие рассказы по твоей части.

— Хорошо. Попробую. Итак, время далеко за полночь, а наш майор совсем измучился, изстонался. Уже и кулаками по койке бить принялся. Видать, Маша эти звуки услышала, прибежала к нему. Спрашивает: «Что, дядя Ром, плохо?». «Машенька, — говорит, — золотце, вколи что-нибудь, а, чтоб заснуть!».

Посмотрела она на него с грустью, присела на стул, ну и завязался у них примерно такой диалог:

— Вколоть, дядя Ром, можно, только так всю жизнь не получится. Я же вижу, у вас душа болит. Тут что-то другое требуется.

— Есть ли она у меня, душа то? А если и есть то ей, Маш, ничем уже не поможешь.

— Душа болит, значит, она есть. А отчаиваться — это вы бросьте. Не к лицу такому бравому воину раскисать. Вы сами мне говорили, что на войне пришлось побывать, а всё ж пережили её, не сломались. Теперь-то уж чего тосковать? Страшней войны не бывает.

— Бывает. Страшней войны, Маша, — воспоминания о войне. Если б ты только знала. милая, что это такое — война! Живыми оттуда не возвращаются. Не тело убьют, так душу уж наверняка. Вот и моя душа — вся там, на войне похоронена.

— Я, конечно, войны не видала, разве по телевизору. Но ситуации всякие были тоже. И душу топтали почем зря. Мне, как и вам, казалось тогда, что и будущего у меня нет, и от прошлого не убежать. Но вы посмотрите на меня теперь. Сильно я похожа на несчастного человека?

— Напротив, прямо светишься вся.

— А знаете в чём секрет?

— Поделись, будь добра.

— Это всё Бог!

— Бог?

— Да, Бог, дядя Ром! Бог мне помог! Он мне новую жизнь дал, а старую… старой меня больше нет. Той разбитой, потерянной Марии, со всеми её страхами, болями, слабостями, недостатками — её больше нет. И это сделал Бог, стоило лишь искренне к Нему обратиться. Может, и вы попробуете, а дядя Ром?

— Ну, нет, Бог это не моя тема! Исключено! Исключено! Точка!

— Но вы ведь не пробовали. Попробуйте, помолитесь Ему! Он, может, давно уже ждет этого. Может, и здесь вы оказались для такого момента. Бог любит вас!

И тут Евгеньич внезапно вспыхнул, возмутился, впервые позволив себе резкость в общении с Машей.

— Любит!? О чём ты говоришь? Да что ты вообще понимаешь, я тебя спрашиваю!? Ты ничего не понимаешь, ясно тебе, ничего! Видишь то здание? Видишь?

Майор указал на многоэтажку за окном. Почти во всех квартирах этого огромного здания огни давно погасли, но в свете фонарей дом отчетливо просматривался.

— Вижу.

— Сколько там окон, видишь?

— Не знаю, много.

— Много? Вот столько людей я лишил жизни. Лично я сам. А ещё больше по моему приказу убито. Так-то Машенька.

Евгеньич замолчал. Наверное, думал, что Маша сейчас встанет и уйдет. Женщина и впрямь встала, но направилась не к выходу, а к окну. Какое-то время она молча глядела в него, а затем обернулась и сказала.

— А как насчет звезд?

— Что насчет звезд?

— Вы на звезды смотрели? Или на луну. Я вот подумала — каждую ночь наверху зажигаются звезды с луной, а днём нас неизменно согревает солнце. Внизу, на земле, могут происходить какие угодно кошмары, могут попираться любые заповеди. А с неба всё равно струится благодать. Это же о чем-то говорит, дядя Ром. Нам ведь подсказывают, что любовь неизменна, неиссякаема, вечна! Да, мы отвратительны в своих грехах, и их ничем нельзя извинить. И всё же любовь Божья и прощение нам доступны. И если про звезды вас не убеждает, то вот вам еще знак — крест. Крест, на котором Божий Сын умирал. Христос, дядя Ром, страдал и за вас. Вы вот думаете, что вам за ваши грехи вовек не расплатиться. Всё правильно. Поэтому и пришел на землю Спаситель. Он и расплатился. Своею Кровью Святой. За всех нас разом. Так любит ли вас Бог? Простит ли? Примет ли?

— Знаешь, Маш, мне матушка в детстве тоже частенько за Христа рассказывала, молиться приучала. Но, я Машенька, всё это утратил. И Бога где-то по дороге потерял, и радость, и смысл существования. Всю жизнь за пустотой гонялся. Строил карьеру, из кожи вон лез, чтобы звезду майорскую заполучить. Ну, получил! И куда мне её теперь, — на ёлку новогоднюю? Обзаводился не друзьями, а связями. Набивал кошелек, вместо того, чтобы душу обогащать. Не то, Маш, всё не то. А жизнь прошла почти. Теперь и оглянуться страшно. Вот и жмешь на газ со всей мочи, боясь остановиться даже на минуту, чтоб мысли гнетущие не нагнали. И за лучшее почитаешь со столбом повстречаться на полной скорости, чем с самим собой. Но всё же, видишь, пришлось мне сегодня в зеркало-то поглядеться.

— А это хорошо, дядя Ром. Хоть больно, но очень нужно. Нужно человеку правду о себе узнать, насколько он жалок и грешен. Но только это не вся правда. Вы сегодня узнали свой страшный диагноз, и ужаснулись. А я вам говорю — это не приговор. Услышьте — есть чудо-Доктор! Он исцелил мою душу, исцелит и вашу! Вы посмотрелись в зеркало — хорошо, а теперь на Христа взгляните! Его глаза полны любви, а руки — силы. Иисус и хочет и может вам помочь! Куда и зачем ещё бежать?

На мгновение наступила тишина. Мы с Кием лежа в темноте под кроватью, конечно, не могли видеть лица Евгеньича, но койка вдруг затряслась, заскрипела под его могучим телом, и раздались приглушенные всхлипы. А потом будто прорвало, — Евгеньич зарыдал как ребенок, лепеча сквозь слезы свою первую за многие годы молитву. Это было покаяние — искреннее и глубокое. Вряд ли у меня получится пересказать. Да и тайна исповеди, сами понимаете. Одно скажу, наш майор и впрямь исцелился душой. Уже наутро он всем, входящим в палату охотно рапортовал о своих невероятных переменах. При этом выражался он не вполне ясно, чувствовалось, что не мог подобрать нужные слова. Медработники уловили лишь то, что речь шла о чем-то связанном с перерождением, а также о каком-то чуде-Докторе, приходившем ночью к Роману Евгеньевичу. Впрочем, и без слов было ясно, что с их пациентом произошло что-то прекрасное. Лицо майора лучилось радостью, а в глазах поселилось неведомое доселе умиротворение. И мы с Кием можем подтвердить, что Евгеньич таким остался и после выписки. Война закончилась, настал мир, мир с Богом.

— Что-что, а красиво говорить мой братец могёт, — сказал Кий, видя как слова Киборга повлияли на публику.

— Удивительно, — воскликнул старый брезентовый рюкзак, — Получается, если бы не тот несчастный случай с упавшей веткой, то ничего бы этого не было.

— Верно, приятель, — отозвался Киборг, — Мне кажется беды это своего рода остановки, которые людям подчас устраивают, чтобы подправить их курс. Быть может сделай они еще шаг, оказались бы в пропасти. Говорят «движение — жизнь», но иногда жизнь — это неподвижность.

Мы с Кием видели немало людских скорбей. Уже много лет нас передают из рук в руки, как эстафетные палочки всё новым и новым страдальцам, которым и счета нет. И перенимая эту эстафету боли, люди, по сути, всегда получали шанс что-то изменить в своей жизни, хотя бы чуть-чуть. Надо только прислушаться к своей боли. Она обязательно что-нибудь да шепнет.

Болезнь не вырывает человека из реальности. Порой она наоборот возвращает его в неё, заставляет посмотреть на вещи под другим углом.

Быть может болезнь или та же травма — это голос Творца, Который таким образом напоминает человеку о главном, то есть о его душе, что томится без Бога.

— Уж не знаю, от чего там томятся люди, — произнес Кий шутливым тоном, — а я вот, Киб, до ужаса утомлен твоими елейными речами. Ну, прямо лекцию устроил. Бубнит и бубнит.

— Куда деваться, Кий, — в тон брату ответил Киборг, — видать это старость наступает. Вот и тянет пофилософствовать.

Этим вечером кладовчане больше не услышали от уставших братьев ни одной истории. Да ведь и тех, что были поведаны, вполне достаточно для размышлений перед сном. Свет в щели под дверью давно погас, голоса и звуки смолкли. Самое время прислушаться к тишине.