Тот, кто не отбрасывает тени

– Один из верных королевству ведунов из твоего дортуара донес на тебя, – сказала госпожа Хестер. Она поднесла флакончик к глазам, глядя, как в нем свивается и мерцает яркая магия. А потом она выхватила палочку – тонкую, черную полированную полоску смерти, в металлический барабан которой был заряжен единственный флакончик с ядовито-зеленым содержимым. – Кто дал тебе ведьминское заклятие? Отвечай!

Две-Восьмерки, мотая головой, вжался в спинку кресла, его трясло так сильно, что сам пыточный стул начал вибрировать, хоть и был привинчен к полу.

– Я… я не знаю. Правда н-не знаю… Я… н… никогда не видел ее в лицо.

Госпожа Хестер наклонилась ниже, ее взгляд был так ужасен, что Две-Восьмерки подумал – у него навсегда перехватило горло, он больше не сможет выдавить ни звука. Ведунья была весьма красива, но каким-то образом он чувствовал – эта красота не настоящая, она служит всего лишь маской, под которой кроется страшное, гниющее истинное обличье.

– Значит, ты «н-н-никогда не видел ее в лицо»? – с усмешкой передразнила она. А потом взмахнула палочкой, содержимое флакончика вспыхнуло, и из палочки вырвалась длинная зеленая лента, в воздухе обратившаяся в извивающуюся кобру. Змея встала в угрожающую стойку, покачиваясь туда-сюда и оскалив ядовитые клыки, а потом резко клюнула Две-Восьмерки в кисть привязанной к подлокотнику руки. Тот отчаянно вскрикнул от боли и ужаса – змеиный яд стремительно проник ему в кровь, причиняя ужасную муку. Все его существо забилось в агонии, вопило, мечтало о смерти, лишь бы прекратить эту боль…

Госпожа Хестер чуть отстранилась, и змея повторила ее движение.

– И снова повторяю свой вопрос: кто дал тебе ведьминское заклятие? Кто пытался помочь тебе сбежать?

Две-Восьмерки почти ослеп от слез. Слезы прихлынули, когда отхлынула острая боль. На руке не осталось ни следа от укусов. Две-Восьмерки беспомощно всхлипнул.

– Клянусь Матерью-Землей… Я правда ее не видел! Я не видел ее в лицо! Я не знаю…

Змея снова ужалила в руку, и снова все внутренности ведуна скрутило от боли.

Словно издалека он услышал собственный крик.

«Пожалуйста, пусть я сейчас умру, – воззвал он не пойми к кому, – пусть этот кошмар просто кончится».

Змея снова отстранилась.

За ближайший час ей предстояло напасть еще пять раз.

Госпожа Хестер с живым интересом наблюдала, как корчится от боли и вопит Две-Восьмерки, как на его лбу и руках от криков выступают вены, как глаза наливаются кровью.

Уже на грани обморока он услышал ее голос, произносящий:

– Ничего, не важно. Похоже, я тебе все-таки верю. Но мы все равно поймаем негодяйку и ее сообщников.

Сверкающая магическая змея испарилась, а Две-Восьмерки просто обмяк в кресле и плакал навзрыд, испытывая странное смешанное чувство ужаса и облегчения.

Госпожа Хестер отошла в полумрак комнаты. Вернулась она, неся с собой что-то, напоминающее птичью клетку, только вот прутья этой клетки были сработаны из серебристого металла происхождением из другого мира: будто мастер создал сплав из лунных лучей и перевил их между собой. В клетке сидело очень странное существо. Сперва Две-Восьмерки подумал, что это птица, сотканная из золотистого света, но чем больше приближалась клетка, тем меньше Две-Восьмерки понимал, на что же похоже это создание. Чувство, которое оно вызывало в его сердце, тоже было очень странным – смесь восторга, желания и невероятной печали.

– Ты знаешь, что это такое?

Две-Восьмерки внезапно понял, что знает. Он знал это так же ясно, как то, что небо синее, а море мокрое. Это существо за прутьями клетки не было никаким отдельным существом – это была часть его. Его душа.

Две-Восьмерки увидел свою собственную душу.

– Верно, – отозвалась госпожа Хестер, хотя Две-Восьмерки не произнес ни слова: она все поняла по тому, какую муку выразило его лицо. – Ты принадлежишь мне. Как и всякий Белый ведун.

Она коснулась пальцами лба и прищурилась, и на миг ему показалось, что он разглядел ее истинное лицо – древнее, полусгнившее. Ведьма вытянула руку и коснулась кончиком палочки его груди.

Две-Восьмерки зажмурился и приготовился к боли.

Однако же госпожа Хестер не стала стрелять в него новым заклятием.

– Думаю, я могла немножко недоработать, когда извлекала твою душу, – сказала она, постукивая палочкой по его грудной клетке напротив сердца. – Кусочек остался внутри. Отсюда и эта нелепая тяга к свободе. – Она снова склонилась над ним так низко, что кончики их носов почти соприкасались. Две-Восьмерки чувствовал запах ее дыхания – гнилость и разложение. – Но ты никогда не будешь свободным, запомни это. Я могла бы забрать их прямо сейчас – я имею в виду остатки твоей души. Это вовсе не трудно. А мне будет приятно смотреть, как твой взгляд стекленеет, как из твоей головы испаряются все нелепые идеи об иной жизни.

– Пожалуйста, – прошептал Две-Восьмерки умоляюще, не в силах оторвать взгляда от сияния собственной души. Ее свет стал калейдоскопом цвета сквозь призму его слез.

Госпожа Хестер распрямилась.

– Но я так делать не собираюсь, – сообщила она. – Я не буду выскребать из тебя оставшуюся частичку души. Хочешь знать почему? – Она ласково погладила по сверкающим прутьям клетки. – Когда Белый ведун умирает – если это был хороший ведун, верный слуга королевства, – я отпускаю его душу на волю. А это означает, что Серая Элис может проводить его душу через Костную Пустыню к следующей жизни. Ведун получит шанс переродиться свободным. Но предатель… нет, предатель не заслуживает освобождения через смерть. Я хочу, чтобы ты послужил примером для прочих. Хочу показать твоим собратьям, какая участь ожидает предателя. Я хочу, чтобы ты был показательно повешен на площади Жнеца, и когда твои ноги перестанут дергаться, я выставлю твою душу на всеобщее обозрение, чтобы ты, мальчишка, навеки застрял между жизнью и смертью. Ха! Посмотрим после этого, сколькие еще из твоих собратьев осмелятся на побег!

Она наклонилась, чтобы смахнуть слезы со щек Двух-Восьмерок, и он снова почувствовал гнилостный запах ее дыхания.

– Впрочем, учись искать во всем хорошую сторону. Большинство Белых ведунов живет и умирает, не оставляя в мире никакого следа, а ты собираешься вот-вот войти в историю.

Петля висельника

Тишина – вот что больше всего Лара ценила в своем чердачном жилище над театром. В таком городе, как Королевская Гавань, в чудовищном людском муравейнике, покой был редким сокровищем, реже, чем звездная пыль.

Каждое утро по пробуждении Лара могла определить, каким будет сегодняшний день, раньше, чем успевала открыть глаза. Птичье пение с крыши – значит, погода хорошая, небо ясное. Корабельные гудки со стороны порта – значит, густой туман. А зимой она порой просыпалась под мягкий шорох снега об оконное стекло.

В последнее время Лара просыпалась под один и тот же звук – под стук бесконечного летнего дождя по крыше. Но сегодняшнее утро выдалось отличным от прочих: дождь в кои веки не стучал, однако с улицы слышались совсем другие звуки.

Далекие голоса.

Вопли.

Ругательства.

Резко вырвавшись из паутины сна, Лара осознала, что это не просто крики. Толпа вдали что-то скандировала в определенном ритме, одно и то же конкретное слово.

– ВЕДЬ-МИН!

– ВЕДЬ-МИН!

– ВЕДЬ-МИН!

Лара стремительно оделась, выхватила из-под подушки медальон и нацепила его, пряча под рубашку. А потом бегом спустилась вниз, промчалась по пустому театру к запасному выходу, выводившему в переулок, и выскользнула наружу. Через несколько секунд она уже бежала по Бульвару Богов.

Ей уже случалось видеть, как вешают ведьминов, и это всегда было отвратительно… впрочем, Ларе было отвратительно любое проявление жестокости к живым существам. Считалось, что по королевству постоянно и повсюду шныряют ведьминские шпионы, что все ведьмины – по определению опасные преступники, потенциальные убийцы, но до сих пор Ларе ни разу не приходилось сталкиваться с доказательствами этого постулата. Всем гражданам было предписано немедленно докладывать полицейским о любом человеке, использовавшем ведьминскую магию или подозреваемом в подобном. Каждому ведьмину, попавшему в руки властей, предлагалось покаяться и вступить в ряды Белых ведунов. Если ведьмин отказывался, его ждала виселица. Всякий раз публичная казнь ведьмина пробуждала в людях худшее: при виде ведьмина даже неплохие, самые обычные мужчины и женщины превращались в настоящих чудовищ, в жаждущих крови фанатиков.

Бульвар уже был заполнен народом – не меньше нескольких сотен. Лара с трудом проталкивалась сквозь толпу, передергиваясь от ужасных слов, которые так и гремели со всех сторон.

– Повесить падлу!

– Мало ему! Содрать с него кожу!

– Расчленить подлеца!

– Сжечь его заживо! На костер!

– Пускай ему вскроют брюхо! Хочу видеть цвет его кишок!

Лара упорно пробиралась в первые ряды плотной колонны, направляющейся к площади Жнеца. Обычный сценарий: впереди – полицейский патруль в черной униформе, управляющий двумя здоровенными железносердами. Железносерды тянут повозку – большую клетку на четырех колесах, а в клетке, конечно же, о прутья колотится ведьмин.

Только вот на этот раз в клетке оказался совсем не ведьмин.

Лара часто заморгала – она глазам своим не верила.

В клетке, обхватив себя руками за колени, сидел Белый ведун.

Как же так? Они собираются казнить своего? Разум Лары не мог этого вместить – зрелище казалось совершенно диким. Этот ведун к тому же был совсем мальчишкой, на вид лет четырнадцати-пятнадцати, тощий, бледный как полотно, со спутанными черными волосами, свисавшими на лицо. Он явно пребывал в ужасе, граничавшем с безумием. В ужасе и молчании он смотрел на окружавшие его злобные лица, только прерывисто втягивал воздух, когда из толпы в него летел очередной камень или гнилой фрукт. Метко пущенный кем-то булыжник ударил его в левую бровь, и пол-лица тут же залило кровью.

«Как же вы омерзительны, видели бы вы себя, – подумала Лара, оглядываясь вокруг, и к горлу ее подступила тошнота. – Вы… вы хуже, чем дикие звери».

Толпа тем временем вытекла через устье бульвара на площадь Жнеца. Люди продолжали скандировать, шуметь, ругаться, распевать – и наконец этот отвратительный парад остановился в тени дворца. Все сгрудились вокруг высокого каменного эшафота, на котором высился ряд пустых виселиц. Полицейские спрыгнули с повозки, выволокли из клетки мальчишку-ведуна и потащили его вверх по ступеням эшафота на платформу. Он едва шевелился, покрытый слоем гнили – остатков от гнилых помидоров и прочей дряни, которой по дороге закидывали его горожане.

– Мочите его! – вопила толпа.

– Кишки наружу! Заслужил!

– Скормите его собакам!

Лара смотрела и не могла отвести взгляд. Полисы подтащили мальчика к виселице, накинули ему на шею веревочную петлю.

Через мгновение ворота дворца распахнулись, и из них быстрым шагом выступила высокая женщина. Лара уже видела ее пару раз в жизни – госпожу Хестер, Королевскую Ведунью: та по большей части пребывала во дворце и общалась только с большими шишками вроде короля и его приближенных. Но увидев ее хоть раз, забыть было невозможно: статная красавица со светло-золотыми волосами, безупречной кожей, огромными глазами… А кроме того, от пребывания рядом с ней всегда оставалось очень, очень странное ощущение.

За воротами, на территории дворца, стройными рядами собрались все Белые ведуны города. Они стояли неподвижными безмолвными рядами, глядя перед собой – прямо на эшафот, по ступенькам которого поднялась их повелительница. Она смерила долгим взглядом несчастного мальчишку-ведуна с петлей на шее, а потом вытащила из-под плаща палочку и коснулась ее концом своих губ. В барабане палочки мерцало заклятие – и когда госпожа Хестер заговорила, магия усилила ее голос, так что теперь он раскатывался над площадью, слышный всем и каждому.

– Друзья мои! Все вы знаете, в чем заключается цель жизни каждого Белого ведуна. В служении Серебряному Королевству. В служении вам всем, дорогие сограждане. В том, чтобы производить и использовать заклятия, которые законы королевства признают чистыми и безопасными, законную магию, которая помогает вам жить полной жизнью, в процветании и успехе. Магию, которая охраняет границы королевства и помогает удерживать контроль над его обширными территориями.

Госпожа Хестер сделала паузу, подготавливая аудиторию к следующей реплике. Она всегда отлично умела удерживать внимание толпы.

– Четыре века назад я привела в наш край моих Белых ведунов. Я верно служила нашим королям и королевам, и вместе мы сумели построить величайшую империю из существующих в этом мире. И по всем территориям, входящим в наше государство, мы неизменно преследовали и побеждали ведьминов, заставляя их уступать нам дорогу, подчиняться нашей силе. Но наши враги все еще не уничтожены окончательно. Они среди нас. Они следят за нами, ищут способов нас погубить.

На слове «ведьмины» многие в толпе сплюнули под ноги, по рядам пробежал возмущенный ропот. Госпожа Хестер подняла руку успокаивающим жестом – и над площадью воцарилась тишина. Она кивнула человеку, стоявшему внизу лестницы на эшафот, и тот с готовностью поднялся к ней, неся перед собой нечто крупное, укрытое алым шелком. Королевская Ведунья, явно наслаждаясь моментом, взяла этот предмет из его рук – и, указав тонким пальцем на мальчика с петлей на шее, начала целое представление с торжественным срыванием шелкового покрова…

…Две-Восьмерки сморгнул кровь, заливавшую ему оба глаза. Рана на щеке изрядно кровоточила, петля плотно стискивала шею, так что дышать было трудно, и врезалась в кожу. Он был крайне изможден, избит, сломлен, одежда его так воняла от грязи и гнилых фруктов, что впору сблевать.

С крепко связанными запястьями и щиколотками он старался стоять ровно, глядя себе под ноги. Главное – не смотреть на толпу. Он никогда еще не видел столько народа сразу, и от одной мысли, что все эти люди собрались посмотреть, как его будут убивать, повеселиться его мучениям, посмеяться, когда из-под его ног выбьют опору, а шея с треском переломится… от одной этой мысли его глаза начинало драть от нового прилива слез.

По толпе пробежал общий изумленный вздох – и на этот раз он все же не смог не поднять взгляда. Он увидел, что именно держит госпожа Хестер в своих руках: клетку с сияющими лунным светом прутьями. На содержимое клетки она и направила конец своей палочки.

– Когда рождается Белый ведун, – произнесла она усиленным голосом, обращаясь к толпе, – он отдает нам свою душу. Вернее, он отдает свою душу вам. Всем вам. Видите этого ведуна с петлей на шее? Он тоже препоручил королевству свою душу, вот она, перед вами, в этой маленькой клетке. Однако он решил предать нас. Он попытался от нас сбежать. Так что теперь мой… горький долг состоит в том, чтобы этим утром преподать прочим урок на примере его жалкой судьбы. Да послужит его участь посланием для всех вас, дорогие друзья и сограждане: Белые ведуны никогда вас не оставят. Никогда не предадут вас. – Она развернулась к воротам дворца, теперь обращая речь к неподвижным рядам своих ведунов. – А для вас, мои Белые ведуны, это послание звучит так: запомните, какая судьба вас ждет, если вы вздумаете отвернуться от нашего королевства. Я найду вас, каждого из вас, где угодно, и вы отправитесь прямиком в петлю. А когда вы умрете, я не выпущу на волю ваши души, и вы останетесь вечно затерянными между жизнью и смертью.

Толпа на площади разразилась восторженными воплями. Крики были настолько оглушительными, что Две-Восьмерки едва не упал под их напором. Начали бить барабаны – медленно и торжественно, и шум толпы утих, уступив место напряженному ожиданию.

Две-Восьмерки больше всего на свете хотел держаться стойко. Быть отважным в последние минуты своей жизни. Но отваги в нем больше не осталось. Ему было чудовищно страшно – и еще невероятно одиноко. Слезы снова потекли ручьем, мешаясь с кровью из раны на лбу, он пытался смаргивать их, глядя на орущую толпу, чьи лица сливались в одно общее – искаженное, полное ненависти – лицо.

И вдруг во всем этом океане ненависти взгляд его нащупал единственное лицо, в котором не было ни ненависти, ни злобы.

Лицо темнокожей девочки. С большими черными умными глазами, которые смотрели на него с такой печалью и состраданием, что он не мог отвести взгляд. Ледяное одиночество, вцепившееся в сердце Двух-Восьмерок, слегка ослабило свою хватку… И тут темноглазая девочка сделала нечто настолько неожиданное, настолько потрясающее, значившее так много – больше всего в мире…

Лара ему улыбнулась.

Она сама не понимала, зачем это сделала или какой от этого может быть толк. Она просто осознала, что, если бы это она сейчас стояла на эшафоте с петлей на шее, было бы важно, чтобы последнее лицо, которое она видит в своей жизни, улыбалось бы ей, а не скалилось, не усмехалось.

Почему этот мальчик вообще должен умереть? Просто потому, что он захотел свободы? Если бы Лару вынуждали жить в рабстве, а потом кто-то предложил бы ей выход в виде побега, она ведь тоже непременно бы ухватилась за эту соломинку. А если ведьмины – единственные, кто предлагает Белым ведунам путь к освобождению, неужели они и впрямь такие гады, как о них говорят? Или… не все так однозначно?

Ее сердцебиение участилось.

Лара закрыла лицо ладонями, глядя на происходящее сквозь пальцы. В любой момент палач надавит на рычаг, люк под ногами мальчика-ведуна откроется, и у него больше не будет опоры. Ему здорово повезет, если шея сразу сломается, это менее больно… Хотя случалось Ларе видеть и такие повешения, когда бедняга долго бил ногами и извивался, задыхаясь, и глаза его наливались кровью от ужасных мучений, пока смерть наконец его не прибирала.

Палач положил руку на рычаг…

Вспышка света.

– Смотрите! Вон там!

– Кто это на крыше?

– Что такое? Что они делают?!

Если бы Лара сама не видела, она бы в жизни не поверила. На крыше ближайшего здания и впрямь стояли два человека с палочками на изготовку, и из концов палочек поднимались к небу клубы темного дыма. Дым клубился в воздухе, стремительно разрастался – и собрался в целое облако, большое, как повозка, низко нависшее над площадью. Облако на глазах менялось, преображалось, принимая какую-то форму, а потом выстрелило в стороны двумя крылами, выставило вперед чешуйчатую голову…

– Дракон! – завопил кто-то в толпе. – Это дракон!

– Заткнись, тупица! Это просто дурацкий дым!

– Это ведьмы!

– Ведьминская магия!

– Бежим! Спасайся кто может!..

Мощный взрыв – и через толпу прокатилась ударная волна, расшвыривая людей во все стороны. Дым разлетелся клочьями, и на его месте обнаружился самый настоящий дракон, созданный из живого алого пламени. Огненный дракон с хлопком расправил крылья – и, полыхая и шкворча, устремился вниз, на толпу.

Все вокруг как будто замедлилось. Лара наблюдала за происходящим отстраненно, словно это был сон – или словно она смотрела на это откуда-то извне. Паника, вопли, толкотня, хаос, сущий ад… Люди разбегались, расползались, топтали и опрокидывали друг друга, каждый спасался как мог, пробегая по головам товарищей…

Огненный дракон взревел и взвился вверх, сделал круг над дворцом – и опять устремился на площадь Жнеца, сложив крылья. Лара, как и все прочие, кто еще оставался на площади, бросилась ничком на мостовую, ожидая, что сейчас он всех их сожжет дыханием, что тут-то ей и пришел конец… Но в последнюю секунду дракон вдруг замер в воздухе, вытянулся, его полыхающее жаром брюхо нависло над людьми всего в нескольких футах. Его жар был палящим и удушающим, Лара кое-как поднялась на ноги, почти задыхаясь. Заодно помогла подняться кому-то еще – незнакомой почтенной даме, которая упала на мостовую рядом с ней.