Тот, кто не отбрасывает тени

– Тогда давай я тебя хоть на суп приглашу, – взмолился Джо, глядя себе под ноги. – Он очень вкусный получился, мне повезло наохотить всякой годноты в туннелях, и я накупил овощей! И даже куриных шей для бульона. Наваристо вышло, просто здорово! Там и картошка есть.

Живот Лары бурчал от голода не первый день. Она вообще не могла вспомнить более неудачного периода в своей жизни – добыча уже целую неделю была ужасно скудной. За неделю – ничего толкового, что можно было бы предложить Старому Хансу, владельцу лавчонки, которому сталкеры регулярно таскали свои сокровища на продажу.

– А ты уверен, что вам тогда самим хватит?

– Точно-точно уверен. И бабушка будет рада тебя видеть.

Лара грустно улыбнулась. Хотя бы это наверняка не вранье. В отличие от всего остального.

– Ну ладно. Пошли.

Ветер усилился, завывая вдоль узеньких кривых переулков. У какой-то бедной старушки вырвался из рук зонтик и улетел куда-то вперед и вдаль. Лара и Джо наблюдали за его полетом – как он несся по ветру, словно воздушный змей, пока наконец его не остановило столкновение с железносердом. Так назывались здоровенные металлические кони с механизмом внутри, которые двигались благодаря чарам королевских Белых ведунов. Зонтик ударился о грудь скакуна и упал на мостовую, где его немедленно раздавило тяжелое копыто железносерда – словно сухой листик сокрушило. Железносерд тянул повозку, груженную бочонками, и Лара с Джо, переглянувшись, подбежали к повозке сзади и втихаря вскочили ей на задок – неплохо будет, если их немного подвезут.

Чайные листья и причины для беспокойства

Внутренность доходного дома, где снимали комнатенку Джо с бабушкой, воняла так, что хоть топор вешай. Ларе казалось, что эта вонь прилипает ей к коже, пока она топает вслед за Джо по длинной грязной лестнице. Из-за каждой тоненькой двери в каждом лестничном пролете слышалась то ругань, то плач детей – квартиры были слишком тесными, люди буквально сидели друг у друга на головах.

Они поднимались все выше и выше – и наконец подниматься стало больше некуда. На самом верху, на чердачном этаже, в стене, покрытой пятнами плесени, имелась одна-единственная дверь, низкая и узкая. Джо выудил из кармана ключ, отпер ее и пригласил Лару войти.

Чердачная комнатка была крохотная и очень бедная. В ней помещались две кровати и плита – да, собственно, и все, если не считать обшарпанного кресла под маленьким грязным окошком. В этом кресле сидела, укутав ноги траченным молью клетчатым пледом, хрупкая старушка. Похоже, она не заметила, что кто-то вошел. Ее переплетенные пальцы, сложенные на коленях, чуть-чуть шевелились.

– Я сейчас поставлю греться суп, – сказал Джо. – Чай будешь?

Оба они насквозь промокли под дождем, и при попадании в тепло Лару просто затрясло.

– Да, пожалуйста.

Джо начал возиться у плиты.

– Здравствуйте, бабушка, – Лара подошла поближе к старушке и заговорила чуть громче.

Та смотрела в окно, но, похоже, взгляд ее не фокусировался ни на чем конкретном. Услышав голос Лары, она пару минут, казалось, соображала, что происходит и что означают эти слова. Наконец взгляд ее стал более осмысленным, она повернула голову и улыбнулась, и на мгновение Лара подумала, что видит в ее глазах проблеск узнавания.

– Здравствуй, милочка. Это же ты? Какая же ты красавица! Какая прекрасная смуглянка с чудесными яркими глазками! Я просто не сомневаюсь, что мальчики за тобой так и бегают! Я у тебя в гостях? Как я попала к тебе домой?

Лара на миг прикрыла глаза, борясь с разочарованием. Выдавила улыбку.

– Нет, бабушка. Вы у себя дома. Это ваша с Джо комната. Вспомнили?

Бабушка похлопала ресницами, взгляд ее снова стал туманным.

– У меня есть дочка примерно твоих лет, милочка. Ты ее подруга?

Лара не знала, что и сказать. Эта самая дочь – мама Джо – умерла уже давно, когда сам Джо был совсем маленьким. Джо поймал взгляд подруги и, словно извиняясь, пожал плечами. Тем временем на плите засвистел чайник, и Лара была рада отвлечься на что-то еще.

Чай был горячим и сладким, прогревал промокших ребят до костей.

– Она вообще хоть что-нибудь осознает? Что-нибудь помнит? – шепотом спросила Лара.

Джо отхлебнул большой глоток и покачал головой:

– С каждым днем все меньше и меньше. И почти ничего не ест…

Он резко умолк, потому что старушка вдруг развернулась в кресле в их сторону, и вид у нее стал осмысленный и встревоженный. Она указала тоненьким пальцем на чашку Лары:

– Допивай скорее, милая, и тогда я смогу тебе погадать.

Много лет назад, пока с памятью у бабушки было все в порядке, у нее была в этой части трущоб отличная репутация гадалки на чайных листьях. Ее считали очень одаренной провидицей – она предсказывала так успешно, умела предвидеть, кто родится у беременной, мальчик или девочка, или где и когда девица на выданье повстречает своего жениха. Однажды она предсказала грядущий большой потоп и этим спасла множество жизней обитателей квартала. Однако граждане королевства, с подозрением относившиеся к магии, не очень-то жаловали и гадалок, так что бабушка занималась своей деятельностью втихаря, не особо ее афишируя.

Лара длинным глотком всосала остатки чая, оставив заварку на дне, и передала чашку бабушке. Та взяла ее в чашу сухоньких рук и особым движением покачала ее, вглядываясь в осадок. Потом пожевала сухие губы.

– Вижу, как ты уходишь отсюда, милая. Покидаешь Королевскую Гавань. Покидаешь Серебряное Королевство.

Лара чуть нахмурила брови:

– Я покидаю королевство? Нет, бабушка, я думаю, тут вы ошиблись…

Бабушка подняла палец свободной руки, не отрываясь от созерцания чайных листьев.

– Я не от себя говорю, милочка, я говорю то, что передает мне чай. Что тут у нас еще… Да, да… вижу, как ты летишь.

– Я лечу? – Лара бросила на Джо взгляд через плечо.

– Да, и на огненных крыльях, деточка! На крыльях цвета солнца! – Бабушка очень возбудилась, с живым интересом снова взболтала осадок на дне чашки. – И медальон. Медальон все еще у тебя?

Лара испытала настоящий шок. Она никому и никогда не рассказывала о медальоне – с тех пор как сбежала из приюта, где провела свое раннее детство.

– Но… откуда вы об этом знаете?

– Я не знаю, милочка, ничего не знаю. Это чай знает. Так вот. Медальон. Он все еще у тебя?

Лара потрясенно кивнула. Все, что она могла сейчас сказать, – это что она ужасно взволнована и встревожена. Иррациональное чувство, что к ней подбирается нечто очень опасное. Что беды сжимают кольцо.

– Хорошо, – кивнула бабушка седенькой головой. – Это самое главное. Храни его и никому не отдавай. Он должен быть в сохранности! И слушай его!

Она, похоже, перевозбудилась, моталась туда-сюда в своем кресле, раскачивалась взад-вперед, и выглядело это довольно пугающе. Она даже попробовала встать на ноги, но Джо успел подскочить к ней и положить руку на плечо.

– Бабушка. Т-ш-ш. Тебе надо успокоиться. Просто это самое, ну ты поняла? Присядь. Подыши.

Она даже попыталась сопротивляться, снова взболтала осадок в чашке – и лицо ее резко помрачнело. Старушка вдруг отшвырнула чашку, будто та ее обжигала, и чашка звонко разбилась об пол.

– Ох, нет! Нет, только не это! Ужас-то какой! Вот же я старая дура!

– Бабушка, успокойся, это пустяки. Подумаешь, чашка. Разбилась, и ладно. Я подмету.

Джо пошел в угол за веником и совочком.

– Бабушка, вы в порядке? – Лара подошла поближе и положила руку на хрупкое запястье старушки. И почувствовала, как бешено бьется ее пульс.

Бабушка подняла голову, заглянула в темные глаза Лары. И медленно, членораздельно произнесла:

– Она собирается ее освободить. О боги мои, она и правда собирается это сделать!

– Кто такая «она», бабушка? И кого она собирается освободить?

– Эта женщина! Женщина с фальшивым лицом… она собирается освободить Вечноночь.

Вечноночь. Это слово мигом отбросило Лару в ее воспоминаниях обратно в детство, в сиротский приют. После отбоя они с ребятами там постоянно рассказывали друг другу страшные истории.

Сухонькие пальцы старушки без предупреждения сомкнулись вокруг запястья Лары.

– Они идут за тобой, девочка. Женщина с фальшивым лицом – а с ней мужчина, который не отбрасывает тени.

Сердцебиение Лары участилось… но тут губы бабушки растянулись в жалобной слабой улыбке. Глаза ее снова помутнели, и старушка отвернулась к окну, воззрившись отсутствующим взглядом неведомо куда. Стук бьющего по стеклу дождя показался особенно громким. В какой-то момент взгляд бабушки переместился от окна к лицу Лары, и удивленное, приязненное выражение ее лица ясно выдавало, что она не узнает своей гостьи.

– Здравствуй, милочка. Кто ты? Я у тебя в гостях?

Пальцы Лары невольно нащупали подвеску сквозь ткань рубашки.

– Нет, бабушка, это я у вас в гостях. А вы у себя дома.

Дома

Трущобы Королевской Гавани были населены так густо, что Ларе они напоминали ящики с крабами, которые она порой видела в порту при погрузке живого товара. Все шевелятся, толкаются клешнями, дерутся, борются за жизнь, лезут друг другу на головы… Множество обитателей трущоб жили в ночлежках и работных домах, за рабский труд в течение дня получая под вечер миску похлебки и койку в забитой спящими общей спальне, провонявшей насквозь грязным тряпьем и людским потом. Другие, более удачливые – вроде Джо и его бабушки, – снимали жилье в переполненных многоквартирных домах, где в тесных комнатенках с плесенью по стенам теснились целые большие семьи.

У Лары все было иначе.

Изрядную часть своего детства она уже провела в общих помещениях, в приютских битком набитых спальнях и школьных классах. Когда она наконец сбежала из приюта, дала себе самой обет, что никогда больше не будет жить в толпе. Обязательно отыщет вариант получше, свое собственное жилище.

И она сдержала это обещание – так же как и обещания, во‑первых, стать лучшим сталкером в городе, а во‑вторых, никогда ни на кого не рассчитывать, кроме себя. Потому что если не давать людям шанса, они не смогут тебя подвести и предать.

Здание Аврелианской оперы находилось почти в самом центре города, далеко от трущоб, на берегу великой Якорной реки. На вид оно напоминало огромный фигурный ларец – сразу видно, что его двери открыты только для публики высшей категории. У Серебряного Короля была в опере собственная ложа – вся в алом бархате, золотых завитушках, с запахом сахарного сиропа и полированного красного дерева.

Над огромным оперным домом имелся старинный чердачный этаж. Там много лет хранилась куча старого реквизита, который давно был никому не нужен. Чердак был такой старый, а само здание оперы столько раз перекраивалось и расширялось, что об этой пыльной и ветхой надстройке все уже давно забыли. Всяческие больше не нужные механизмы, куски декораций, задники с видами высоких гор, замковых стен и кораблей на море – все это просто пылилось тут годами, а само помещение напоминало заброшенный музей.

Лара уже давно обнаружила этот чердак и решила, что он ее полностью устраивает.

Кроватью ей служили большие деревянные сани, оставшиеся от какого-то давно забытого спектакля. Она положила туда матрас, набросала одеял так, чтобы было удобно и тепло. Вот и сегодня она лежала в своем теплом гнезде под одеялом, при свете последнего оставшегося у нее драконьего фонарика рассматривая свой медальон. Палец ее задумчиво скользил по резьбе на его полированном дереве. На одной стороне – птица в полете. На другой – ее собственное имя: «Ларабелль Фокс».

«Это самое главное, – сказала тогда бабушка. – Храни его, никому не отдавай. И слушай его».

Что это вообще значит? «Слушай его». Как можно слушать дурацкий кусок дерева?!

Она крутила и крутила медальон в пальцах. Он на ощупь был такой знакомый, привычный. Вспышками приходили воспоминания: запах дезинфектанта, которым насквозь провонял приют мисс Рэтчет «Заблудшие овечки». Холод и темнота дортуара, эхо раздающихся в нем голосов других детей – перед сном они рассказывали друг другу истории. Страшные сказки о ночи без конца, об ужасных чудовищах, которые приходят в этой ночи и рыщут во тьме… О Вечноночи и о Меченых.

Воспоминания заставили ее вздрогнуть, и она крепко сжала в кулаке медальон. Он был единственной вещью во всем мире, который связывал Лару с ее прошлой жизнью. С жизнью, которая была украдена у нее в одну ночь, когда ее вытащили из-под обломков после ужасной катастрофы на Горбатой улице: крохотная девочка оказалась единственной выжившей, чудо, что не погибла вместе с прочими.

Сбежав из приюта, Лара пыталась узнать что-нибудь о своем прошлом, вернулась на руины своего прежнего дома, расспрашивала соседей на Горбатой улице. Те оказались достаточно дружелюбны – ну, по крайней мере те, кто не был пьян, – и без проблем изложили ей события той страшной ночи.

«Жуткий взрыв в доходном доме был, – сообщила ей беззубая старушка. – Здание просто порвало на части, как бумажное. И никто так и не узнал, почему рвануло и кто виноват».

Однако когда Лара начала расспрашивать о своих родителях – кто они были, какие, – внезапно ни старушка, ни кто другой не смогли ей рассказать практически ничего. Как будто у всех память отрезало. Как будто родители Лары, ее семья были призраками, не существовали по-настоящему.

Вырвавшись из картинок прошлого, Лара в который раз вонзила ногти в тоненькую щелку между двумя половинкам медальона, пытаясь его раскрыть. Вдруг там внутри – портреты ее родителей? Люди ведь часто хранят портреты в медальонах, верно? Вот бы узнать, на кого из двоих она похожа – на отца или на мать! Оба они были темнокожими или только кто-то один? Может, у ее мамы были черные непослушные кудряшки, как у нее? Иногда она для успокоения пыталась представить их обоих, как если бы они были все еще живы, закрывала глаза, сосредотачивалась – и почти что чувствовала, как они ее обнимают. Но возвращаться в реальность из этих фантазий было так больно, что она в конце концов от них отказалась.

Медальон, конечно же, не поддался. Да он никогда не поддавался. Лара только в очередной раз сломала ноготь. Она выругалась и запустила медальоном через всю чердачную комнату, и он в полете успел удариться о целую кучу старого реквизита, а потом срикошетить и улететь не пойми куда.

На Лару резко накатила паника.

Она вскочила с кровати и начала метаться по чердаку, отбрасывая весь хлам, который оказывался у нее на пути – деревянные декорации, веревки какие-то, коробки, сундуки, – и сердце ее обмирало от мысли, что она могла потерять свой медальон. Ох, ну слава богам, вот он наконец – валяется на куче старых драпировок! Лара подхватила его и прижала к груди.

– Прости, – выдохнула она. – Я больше никогда так не сделаю. Клянусь.

Усталость долгого дня взяла над ней верх, и девочка забралась на свое ложе и заснула, крепко прижимая медальон к сердцу.

Белый ведун

Сердце ведуна по имени Две-Восьмерки колотилось как бешеное, когда он тихонько выбрался из кровати в тихой темноте дортуара. Это было длинное, унылое, узкое помещение с голыми стенами, вдоль которых стояли по двадцать пять коек с каждой стороны, то есть в целом пятьдесят. В сорока девяти койках из пятидесяти спали прочие Белые ведуны.

Две-Восьмерки огляделся, старательно всматриваясь в темноту. Единственный свет проникал в помещение из высокого окна в самом конце дортуара. Тишину нарушали только посапывание его спящих собратьев и отчаянное биение его собственного пульса.

Две-Восьмерки, одетый в длинную белую ночную рубаху, на цыпочках прокрался к выходу из дортуара, то и дело тревожно оглядываясь. Он даже не сомневался – если кто из собратьев заметит, что он в ночное время покинул постель и собирается отлучиться, то непременно на него донесет. А наказание будет очень жестоким. А уж если кто-нибудь узнает причину, по которой он в ночное время покинул постель… Тогда и вовсе придется идти на ковер к госпоже Хестер, а это конец. Всякому известно, что она делает с предателями.

Времена менялись на глазах. Две-Восьмерки чувствовал это всеми своими костьми. Недавно побеги Белых ведунов были только слухами – шепотками, что ведьмины из Западной Ведунии нашли способ вытаскивать ведунов из рабства. Но чем дальше, тем эти слухи больше расползались, а вместе с ними росло и желание Две-Восьмерки прислушиваться к ним – и к своему внутреннему голосу, который всегда звучал в его сердце. Голосу, который заронил в его душу семечко стремления, а потом это семечко дало росток, а теперь росток пробил почву и был готов бурно расцвести.