Могуто-камень

Могуто-камень

Эмма Роса

Пролог

Старуха наконец остановилась и взгромоздила переполненную кошелку на надгробие провалившейся могилы. На ней, вопреки отгулявшему сентябрю, живой чертополох раскинул колючие плети прямо поверх бурого мха. Из пузатой сумки она достала свернутый платок, расстелила его на сухой траве и, встав на колени, вынула еще столько всего, что рот у Войцеха открылся сам собой. О заклятии расширения пространства он уже слышал, но еще никогда не видел в действии. В пятом классе о нем еще не рассказывают, но он точно знал от своего друга, у которого отец был полицмагом, что использовать его категорически запрещено. Не простая старуха-то оказалась! Впервые с тех пор, как он начал следить за ней, где-то внутри шевельнулось беспокойство.

— Не осталось подходящих могил, — вдруг услышал Войцех ее громкое ворчание и пригнул голову, прячась за кустом шиповника. С кем это она? — Еще немного и придется ездить на погост в соседний город. А там, кто его знает, что за покойники.

— Истинно так, фрау Гретхен! — с изумлением услышал он, как ей кто-то ответил. — И мертвецы-то уж не те пошли.

Войцех осмелился выглянуть из-за куста — все равно старуха стояла к нему спиной — огляделся внимательно, но никого не увидел. Успел рассмотреть лишь моргающую огоньками прямоугольную коробушку с антеннами — радио! — да шар с торчащими вверх четырьмя трубками, полностью стеклянный. Старуха оглянулась. Войцех сжался за кустом и перестал дышать. Одним глазом он видел сквозь ветки, как она шарит взглядом по могилкам и крестам. Неужели услышала его? — сердце бойко заколотилось в горле. Но нет, пронесло.

— А помните, как было в две тысячи двухсотом на Рождество? — продолжал меж тем ласковый голос, и Войцех внезапно понял, что идет он прямо из радио и чуть было не вскрикнул, не выдал себя. — Даже герра Клауса фон Райхенбаха, вашего дедушку удалось тогда поднять, и батюшку герра Вольфганга. Вся семья собралась. Как в старые добрые времена.

— Тихо, Николаша, — старуха подняла ладонь и прислушалась.

Войцех затаил дыхание, закрыл глаза и представил себя частью куста, одной веткой. Большой, с множеством маленьких веточек-отростков. С отвердевшей корой и тихим движением соков внутри. Урок про мимикрирующих животных в школе не прошел мимо.

— Нет, показалось, — после невероятно долгой паузы сказала старуха и склонилась над могилой. Войцех открыл глаза, очень медленно выдохнул и так же медленно вдохнул, голова немного кружилась.

Он лелеял план выследить старуху еще с весны, когда впервые заприметил ее. Тогда был родительский день. Народу в эти дни ходит мимо их барака много, но ее он запомнил. Было в ее фигуре что-то пугающе-притягательное, похожее на хищную птицу — бледная, худая и немного сутулая, в длинном черном платье со стоячим глухим воротником и пучком седых волос на макушке. Увидев однажды, он снова и снова, придя домой со школы, видел ее из окна, бредущую меж могил с кожаной, похожей на сундучок, сумкой в руке. Не проходило и недели, чтобы она не попалась ему на глаза.

“Наверное, похоронен кто-то близкий здесь, — говорила мамаша. — Вот и ходит, тоскует.”

Но старуха возвращалась всегда из разных мест кладбища. И это не давало Войцеху покоя. Чутье подсказывало ему, что не в усопших родственниках тут дело. А не прирученная еще как следует ахно-энергия[1] отзывалась на ее появление внутренним волнением. Он чувствовал в старухе силу, которая пугала его. Потому что больше ни у кого из его знакомых ахноген[2] такой силы не было.

И вот, прячась за кустом шиповника, рядом с зияющей чернотой свежевырытой ямой, Войцех видел, как разлетелись в разные стороны колючие ветви чертополоха вместе с землей, как взвился в небо тоненький дымок, услышал, как забулькало что-то в принесенном стеклянном шаре с трубками, и потянуло оттуда горьким запахом — не то полыни, ни то дубового мха.

Войцех уже сбежал бы, если бы не боялся так сильно, что старуха его услышит и не сходя с места пришибет. В том, что она это может, он не сомневался. Ведь она колдовала. По-настоящему. А колдовство, он это точно знал, запрещено законом. Под страхом страшных мук от лишения магии. И грозные полицмаги[3], знай они, чем она тут занимается, немедленно надели бы на нее магические путы и отвели куда надо. Но их не было, а он был со старухой. Один на один.

Однако в большей степени его держало на месте любопытство и восторг. Папаша с мамашей всю жизнь прожили, не познав не только ахно-энергии, но и кто такие колдуны имели весьма слабое представление. А он, Войцех, — сидит тут и видит живую колдунью своими глазами!

— Осталось мне недолго, Николаша, — сказала старуха так горько, что отозвалось в сердце Войцеха смертной тоской. — Вот где ее черти носят сейчас, скажи на милость?

— Так ить в Оренбурге, — отозвалось радио.

— Вот как мне за ней уследить? Как объяснить ей, что она растрачивает себя почем зря? Ведь это уму не постижимо, сколько они с нее тащат. А ведь могла бы продолжить мое дело. Столько трудов, столько усилий. И для кого все?!

Радио тяжко вздохнуло.

— Может, запретить? — предложило оно.

— Ага! Запретишь ей, как же! На концерты прохвоста этого, Мяконького… Тьфу, срам один! Запретила — и что? Тайком бегает, и спускает там все подчистую. Ну не дура ли? А ты карнавал ей запретить хочешь… Нет, Николаша. Запретами тут ничего не решишь.

— При вашей то силе, фрау Гретхен…

— Да, пока я жива, ей ничего не грозит, кроме истощения. А это дело поправимое. Как она потом жить будет — вот, о чем у меня душа болит. Будь Гошенька ахногеном, я бы померла спокойно хоть сегодня, — радио очень натурально сплюнуло три раза. — У нее, в отличие от этой пигалицы, голова на плечах, приглядела бы за ней… Ах, какая славная из нее колдунья бы вышла! Но. При всей своей разумности, она не сможет удержать Клару от глупостей, просто потому что бурлак[4]. И рисковать последним отпрыском Райхенбахов, я тоже не могу, сам понимаешь. Так что придется тебе…

Радио издало странный булькающий звук и сдавленно спросило:

— Что мне?

— Тебе придется присматривать за ней. И сейчас ты тут находишься с одной целью — я перепрошью твою программу, законнектю ее на себе. Будешь помогать ей по жизни советом и направлять по мере сил. И мне будет спокойней. А если что, то… дашь мне знать.

Радио снова тяжко вздохнуло, но промолчало.

— А ты думал, я тебя на уикэнд сюда привезла? — усмехнулась старуха.

Войцех так увлекся подслушиванием про какую-то неразумную пигалицу, что следом за старухой незаметно для себя издал тихий смешок.

В этот же миг ее лицо оказалось прямо за кустом, пронзительный взгляд выцветших до пепла серых глаз уставился на него сквозь ветки, заворожил, приковал к себе. Все внутри Войцеха застыло от ужаса.

— Не показалось значит, — прошипела она тонкими губами, сощурив глаза в щелки. — Но какой молоде-ец. Долго пря-ятался. Ти-ихо сидел. Любишь подслушивать? — она принюхалась к нему, шевельнув тонкими ноздрями, и стала над кустом подниматься. — Ишь ты! Ахноген. Первый в своем роду. Интере-есно. Родители — бурлаки значит, а у тебя силушку нашли? Редкость какая. И родителям отрада. А ты, значит такой, что до чужих секретов охоч? Ходишь тут. Высматриваешь. Вынюхиваешь. И не знаешь, что нехорошо в чужое дело нос совать?!

Она медленно поднялась, пригвоздив Войцеха взглядом, обогнула куст и теперь возвышалась над ним хищной птицей — лицо ее заострилось, нос стал похож на клюв ястреба, а позади черные дымные тучи захлопали крыльями. Войцех сжался в комок, сделался маленьким и жалким. Она вскинула одну руку вверх, растопорщив корявые от старости пальцы, а второй коснулась его щеки и крикнула:

— Эрит дефенсор![5]

Над ее головой сверкнула молния и треснуло в небе так, что Войцех, окончательно потерявший себя от страха, впал в ступор и кулем повалился на землю. Он, потерял сознание, а точнее впал в какую-то прострацию, и поэтому совершенно не чувствовал боли, когда, скатившись по накиданному холмику земли, свалился прямо в черную могильную яму.

[1] Ахно-энергия — энергия ахно-волн, которую генерируют люди, открытая российским ученым Ильей Васильевичем Кравцовым. И.В.Кравцов нашел способ не только аккумулировать ее в природных камнях — могуто-камнях, но и стал основоположником ее повсеместного распространения. Ахно-энергия в силу своей необъяснимости получила также второе название — магия, которое со временем было принято официально.

[2] Ахноген — человек, носитель ахно-энергии.

[3] Полицмаг — сотрудник государственного учреждения Полицмагии, сыщик, который расследует преступления, связанные с нарушением законов, ограничивающих применение ахно-энергии.

[4] Бурлак — человек, лишенный способности генерировать ахно-волны.

[5] Erit defenser (лат.) — Будешь защитником

Глава 1. Заброшенная фабрика

Время остановилось в старых цехах бывшего механического завода, брошенных и разграбленных во времена активного освоения ахно-волн. Бешеный огурец, клен и мох хозяйничали тут вволю, стремясь сгладить страшную картину разрушения.

Клара и Гоша уже полчаса бродили по сооружению, издали напоминающему скелет огромного чудовища, с торчащими голыми ребрами сводов, и свисающих лохмотьев обшивки. Кучи битого кирпича и щебня чередовались с нагромождениями из покореженного металла, кусков труб, деталей неизвестных механизмов, останков каких-то станков и прочего металлолома. Солнце тут было везде: щедро дарило тепло и свет сквозь уцелевшие арки перекрытий, разбитые окна и прорехи в стенах. А куда не дотягивалось — в тех углах отражали темноту не просыхающие лужи, поросшие мхом и ряской.

Безвременье и тишина.

Несмотря на разгорающийся жаркий день, Клару знобило. Вся эта умершая много десятилетий назад фабрика, начиная от ворот, простеганных магической защитой, и заканчивая пугающе-бойкими кустами, растущими прямо из стен, вызывала у нее сильную головную боль и мандраж во всем теле.

Но Гошу, казалось, не волновали ее страхи. Она шла вперед так же уверенно, как по ярмарке бурлаков в Малых Вещунах, внимательно обшаривая глазами каждую кучу мусора в поисках одной ей известных полезных железяк. За спиной у нее болтался пустой пока рюкзак, а сама она напоминала бы кошку во время охоты, да только непропорционально большая грудь, торчащая бушпритом, тяжелая нижняя челюсть с большим полногубым ртом, улыбающимся вопреки всем невзгодам, напоминали Кларе скорее веселого бегемотика из детских книжек, особенно сейчас, когда на голове у нее была бандана, а не обычная встрепанная шевелюра.

Эта копна коротких, прямых и очень жестких русых волос, не поддающихся покраске никакими средствами, в том числе и магическими, приводилась в приличный вид кое-как только мастерством парикмахера Клары, который после стрижки Гоши всегда брал выходной на целый день. Но стоило лишь немного упустить — и ее голова становилась похожа на чучело для распугивания ворон. Клару это нервировало неимоверно — ведь по внешнему виду вверенного ей на попечение бурлака, люди судили и о ней, насколько хорошо она справляется со своей обязанностью ахногена. И если с одеждой все было куда ни шло, то Гошина постоянно растрепанная голова всегда вызывала у Клары досаду.

Однако сейчас досаду вызывала вся Гоша, целиком. Ведь именно она притащила ее сюда и заставила взломать правительственный замок. Снова! Эта наивная простота каждый раз забывала, что Клара не просто снимала государственную защиту, но и держала над этим местом инфополе, блокирующее сигнализацию, до тех пор, пока они не выйдут, и Клара не вернет защиту на место. Иначе полицмаги были бы уже здесь. Это столько забирало сил, что не прошло и получаса, как они вошли, а голова у нее уже шла кругом и ноги предательски подрагивали от слабости. Не сильно пока, но все же.

— Долго мы еще будем тут болтаться? — раздраженно спросила она.

— Я рассчитываю найти одну полезную вещь, — ответила Гоша.

— У тебя весь хлам полезный. Какую в этот раз? — съязвила Клара, злясь и на жаркое солнце, и на прохладную тень, и на запах пыли и запустения.

— Дрель.

— Дрель? Что еще за дрель?

— Штука такая, которая дырки в стене делает.

— Зачем она тебе?

— Ха, ну ясно же, Кларисса — делать дырки. Иногда в хозяйстве не заменима. А еще могу ее в аренду артели сдавать. Все хлеб.

— Можно подумать я мало тебе «на хлеб» даю, — сказала Клара и осеклась — холодильник Гоши она не пополняла уже больше месяца. — Если тебе чего-то не хватает, просто скажи. Мы уже говорили об этом. Ты уже десять лет отдельно живешь. Я же не вижу, что там у тебя с запасами.

— Все нормально, дорогая. Если надо будет — скажу.

Но Гоша не скажет. Еще со школы она была такой гордячкой — никогда ни о чем не попросит, даже если у нее будет последнее платье, или туфли совсем развалятся. Бабушка, когда была жива, не спрашивала, просто давала ей что нужно. Но Кларисса с тех пор, как ее похоронила, все время жила в режиме беспрерывного праздника, и постоянно забывала про Гошины нужды, а когда спохватывалась, вот как сейчас, ей всегда становилось за себя стыдно.

— Я серьезно, Гоша! Зачем ты шляешься по этим развалинам? И меня с собой таскаешь? Это же преступление! Ты понимаешь или нет? Если поймают, то не тебя, а меня! И накажут — меня!

— О-о! Не начинай опять! Ты каждый раз так говоришь! Но пока еще никто никого не поймал!

— Только потому, что я тщательно скрываю взлом.

— Вот видишь! Ты молодец! Ты умней их всех.

— Сколько веревочке не виться, а конец будет. Ты что думаешь — это так просто? Что не найдется полицмага, который меня раскроет? Ахногенов и за меньшее наказывали.

— Не такое уж это и большое преступление. Выпишут штраф и предупреждение, — проворчала Гоша, сдаваясь под напором Клары.

— Серьезно? А позор? Кларисса фон Райхенбах, потомственная немка, — мелкая воришка! Да бабушка воскреснет и не даст мне покоя ни на этом свете, ни на том! Да мне придется тогда уехать куда-нибудь подальше… В Восточную губернию или вообще в Африканскую. Потому что — как я людям в глаза буду смотреть?! Вот так просто все у тебя, да?!

— Не хочешь быть мелкой воришкой, давай по-крупному что-нибудь украдем. Чтоб не обидно было уезжать… — и Гоша громко захохотала. Даже загоготала, — со злостью подумала Клара. — Да шучу я, шучу.

Но Клара почувствовала в ее голосе слабину, и расценила это как хороший симптом. Она давно хотела прекратить вылазки на заброшенные предприятия, но до сих пор ей не удавалось убедить Гошу. И сейчас она вцепилась в Гошино сомнение, как ей казалось, мертвой хваткой.

— Сколько таюн тебе нужно в месяц, чтобы перестать лазить по заброшкам? Назови любую сумму. Я буду перечислять тебе на кредитку. Ежемесячно. Или, когда попросишь. Куплю еще один могуто-камень, или два, если нужно будет, чтобы…

— Десять, — бросила Гоша, и Клара почувствовала в ее голосе металл.

— Что десять?

— Десять могуто-камней.

Кажется, Гоша разозлилась не на шутку — нахмурилась и выдвинула нижнюю челюсть немного вперед — верный признак, не сулящий Кларе ничего хорошего.

— Если тебе настолько претит помогать мне, я больше никогда к тебе не обращусь, — она говорила тихо, но Кларе казалось, что каждое слово впечатывается в нее раскаленным клеймом. — Ты — самый близкий мне человек, и я полагала, что могу рассчитывать на твою помощь. Мне не нужны от тебя таюны, Кларисса. Пойми меня правильно. Я не знаю, кто придумал этот дурацкий закон, который поделил людей на бурлаков и ахноген, какому гаду пришло в голову, что ахноген обязан содержать бурлака. Я бы всех их — и тех кто это придумал, и тех, кто проголосовал за этот закон, — отправила бы на Северный полюс к белым медведям, айсберги на лед долбить… Почему никто из вас не задумывается… Ладно, плевать на всех. Но почему ты? Мы ведь росли вместе… Ты-то должна понимать, что меня, лично меня это унижает!

Как всегда, Гоша выкрутила все так, что опять Клара была перед ней кругом виновата.

— Зачем вообще правительству эти развалины, — перевела она разговор в другое русло, понимая, что партия опять проиграна. — Здесь давно уже все ценное разворовали.

Гоша пожала плечами.

— Я могу только предположить. Здесь до сих пор много металла, который можно переработать. Надеюсь, когда-нибудь люди поймут какие технологии они утратили и захотят восстановить.

Клара фыркнула.

— Ты говоришь так, потому что… у тебя нет ахно-энергии, — она чуть на сказала «потому что ты «бурлак», но вовремя сдержалась. Бабушка считала это слово не допустимым, хотя его приняли официально, и оно прочно вошло в обиход, и, услышав, надавала бы Кларе по губам. — Если бы у тебя не было необходимости собирать металлолом, ты бы говорила по-другому.

И снова это прозвучало обидно, — злясь на себя, подумала Клара. Но Гоша уже спустила пары и снова была прежней Гошей.

— Вовсе нет, — ответила она. — Уже всем давно понятно, что магия — не панацея. Нельзя с ее помощью создать вещь, можно только продлить ей жизнь, и то на некоторое время. Физический износ никуда не делся. Ты и сама это знаешь, — тут Клара не могла не согласиться и кивнула. — Просто признавать это никто не хочет. Потому что, если признать, то надо признать и то, что люди совершили самую большую глупость за все время, как перестали быть неандертальцами. А кому хочется считать себя дураком?

— Не знаю, как у неарден… как их там… и вообще, кто это? Вечно ты придумаешь какие-то глупости. Но к старому возврата уже не будет. Это и бабушка говорила: и велика была мошна, да вся изошла… Взять, например, батарею в моей кухне. Каждый год ее ремонтирую. А она после дивных пассатижей[1] служит все меньше и меньше. В последний раз гарантию дали на полгода, а она снова течет. А раньше ремонта на год хватало.

— Знаю одну артель, там есть мастера. Я спрошу.

[1]Дивные пассатижы — магический инструмент, которым делается ремонт сантехнического и прочего оборудования из металла путем прикосновения его к части, которую необходимо отремонтировать.

Далее по тексту — все инструменты со словом «дивный» — предназначены для соответствующего ремонта.

Глава 2. Расследование начато

Когда у малыша Войцеха в положенные три года при осмотре обнаружили ахно-энергию, пан Казимир Загорски устроил пир, на который позвал всех своих сослуживцев — от постового жандарма до начальника полицейского управления, которые на тот момент, к его счастью, все были сплошь поляки и шведы.

— Российская среда — радушна, — говорил он, разомлев от выпитого бочонка баварского, лучшего на все Малые Вещуны. — Но русские ленивы и взбалмошны. Сам Бог призвал нас на эту землю, чтобы блюсти порядок и закон, держать их в узде.

— Просто Господь обделил их ахно-энергией больше, чем других, — отвечал ему старый швед-криминалист.

— Господь мудр! Дай всем русским ахно-волны, и мир полетит в тар-тарары, — подхватывал его молодой помощник.

— Ничего. Скоро в полку полицмагов прибудет пополнение! — говорил пан Казимир, гладя своего карапуза по светлой головке.

Он вдруг забыл, что у него самого ахно-волн не было, и всю жизнь он числился бурлаком, что и не дало ему подняться по служебной лестнице выше сержанта. Гордость за сына распирала его так, будто бы он и сам вдруг стал ахногеном. Коллеги, кто и заметил, как его занесло, помалкивали, добродушно посмеиваясь в усы. Потому как те, кто был бурлаком, и сами в душе проклинали ахногенную пустоту внутри себя. Все знали, что раз не открылся дар до трех лет, то не стать уж магом никогда.

Маленький Войцех словно бы родился полицмагом. Папаша не мог нарадоваться. Он не жалел ни сил ни таюн на муштру сына, готовя его к исполнению важной миссии — стать самым великим полицмагом и тем самым прославить род Загорски, увековечить его в анналах Объединенного государства. И Войцех, впитавший уверенность родителей с молоком, старался оправдать доверие изо всех сил — осваивал магию в школе и практиковался с большим усердием.

И теперь, на двадцать пятом году жизни, на краю повышения по службе, он был бы доволен всем, если бы не одно обстоятельство.

Прошло почти пятнадцать лет, но он до сих пор помнил взгляд, запах и прикосновение холодных пальцев старухи к его лицу, там на кладбище. Много сил ушло у Войцеха, чтобы восстановить разрушенное душевное равновесие. Но папаша верил в него. А он в папашу. Так же сильно, как в бога и в ахно-волны. Он включился в борьбу со своим страхом и годам к пятнадцати изгнал старуху из кошмаров, хотя и не его в этом была заслуга.

Немного поработав и распробовав вкус магии на практике, он, наконец, понял, почему она так сильно напугала его в детстве — он чуял ее магию. И магия эта была такой, какая ему пока что больше нигде и никогда не попадалась. Глубокая и мощная, насыщенная, как ягодный сироп, полная неведомых тайн. Войцех хорошо помнил это ощущение, когда старуха прикоснулась к нему, — чувство, что он стоит на краю пропасти, у которой нет дна, пугающая, манящая пустота. Как смерть. Это не шло ни в какое сравнение с его личной ахно-энергией, или с энергией любых других людей, с кем бы он ни работал — будь это сослуживец или преступник. Он чувствовал перед силой проклятой старухи свое бессилие.

И вот, на излете солнечного душного дня, у взломанного правительственного замка на полуразрушенной ткацкой фабрике, Войцех неожиданно для себя почувствовал её магию.

Он долго «принюхивался», не доверяя своим чувствам. Ведь это было невозможно. След был слабым, тающим буквально на глазах. Чтобы не потерять его, он встал на колени и лизнул ржавый навесной замок — мера крайняя, влекущая за собой последствия. Но распробовать и сохранить вкус этого следа ему показалось важней, чем получить откат за присвоение чужой магии в виде головной боли и несварения.

Однако, эта магия была другая, не такая удушливая, как та. От той веяло смертью и ужасом. У этой он ощущал флер взбалмошности, ахно-волны порхали легко и в какой-то степени плохо контролировались носителем, который знал ахно-энергию и умел ею пользоваться… но, как старшеклассник, который усваивает то, что дается с первого наскока, но без вдумчивости, без труда и бдений над уроками. Поверхностно.