Григорий Андреевич Лишин - композитор, поэт, переводчик

Столь же показательны сравнения арий Джильды «В храм я вошла смиренно», Герцога «Вижу голубку милую» и других эпизодов[57]. Между тем автор перевода в клавире 1934 г. вообще не назван!

Еще более удивительна история с переводом «Кармен». Из хранящегося в РГИА документа «О приобретении от г-жи Горчаковой[58] перевода оперы «Кармен» и права на постановку ея на Императорской сцене Русского оперного театра»[59] явствует, что в 1883 г. А. А. Горчакова выполнила заказ театральной дирекции, за что ей было назначено к выплате 400 рублей, а затем по ее настоянию сумму увеличили до 600 рублей. Что же представляла собой работа Горчаковой? По большей части это был либо несколько облагороженный, либо вообще нетронутый текст Лишина. Рознится немногое - в том числе куплеты Тореадора:

Лишин Тост, друзья, охотно принимаю. Тореадор солдату друг и брат. Уже за то солдата уважаю, Что в бой вступить всегда готов и рад[60]. Горчакова Я ваш тост, друзья, принимаю, Ведь с вами мы, как близкая родня! Солдатам руку я предлагаю - Тореросы, как вы, в бою врагам гроза[61].

Разумеется, в обоих приведенных отрывках изрядно «хромают» рифмы, просодия и стихотворный метр. В результате в изданный в 1981 г клавир вошел вариант исправленный, но очень близкий именно лишинскому:

Тост, друзья, ваш я принимаю Тореадор солдатам друг и брат. Храбрость солдата я уважаю; Он, как мы, в бой вступить всегда очень рад[62].

И далее в куплетах без особенных изменений оставлен текст Лишина:

Лишин Уж полон цирк. Ждут представленья. Толпа кишит - куда ни глянь. Народ в каком-то упоеньи: Молва и крик, и спор, и брань. Клавир 1981 г. Цирк полн, и ждут представления! Толпа кипит, куда ни глянь! И весь народ в страшном волненье, Говор и крик, а подчас и споры, и брань![63]

Однако на титульном листе клавира указано: «Перевод А. Горчаковой в литературной обработке Е. Геркена». И хотя «обработка» почти повсеместно сведена к находкам Лишина, его имя даже не упомянуто! Справедливости ради отметим, что популярные начальные строчки хабанеры «У любви, как у пташки крылья» принадлежат именно Горчаковой, отказавшейся от неудачного варианта Лишина с нарушением просодии («Любовь птичка, но не ручная / И приручить ее нельзя»). Впрочем, начиная от слов «Любовь свободна, мир чаруя...», - вновь почти дословное совпадение, с сохранением всех найденных Лишиным рифм[64].

Аналогична история с переводом «Мефистофеля» А. Бойто. Изданный в 1886 г. (т.е. еще при жизни Лишина) перевод Горчаковой кое-где в точности, кое-где с изменениями (в худшую сторону) повторяет текст Лишина, напечатанный под его собственной фамилией шестью годами ранее. Для примера сравним знаменитый монолог Мефистофеля в двух версиях:

Лишин Я - тот дух, что отрицает Все - и даже солнца луч. Злобный смех мой досаждает Даже тем, кто так могуч. Низвержение созданья, Разрушение всего - Цель стремленья моего. Грех - мой мир. Мое дыханье - Смерть и зло. Если б слить я мог Свет Весь в единый слог: «Нет!» И покрыть все голосистым Свистом, свистом, свистом![65] Горчакова Я тот дух, что отрицает Все - луч солнца и звезду, Часто смех мой досаждает Властелину и Творцу; Я желаю низверженья, Разрушения всего; Цель стремленья моего Грех и мира распаденье, Смерть и Зло! Ха! Я смеюся и твержу одно: «Нет!» Злюся в бешенстве кричу свое: «Нет»! И ношуся С злобным адским, голосистым Свистом, свистом![66]

Много находок имеется в лишинских переводах немецких текстов. В 1899 г, например, «Русская Музыкальная Газета» проводила сравнение нескольких вариантов перевода романса Вольфрама из «Тангейзера» Вагнера. Сопоставляя их с немецким оригиналом, редакторы справедливо выделили перевод Лишина - по точности, по качеству текста (и, добавлю от себя, удобству для пения - Л. 3.). В этом фрагменте Лишин поднялся даже выше К. Званцова, одного из тогдашних лучших переводчиков Вагнера, в чем может убедить следующее сопоставление:

Лишин Тебя с любовью я всегда Встречаю, чудная звезда! Ей передай ты мой привет, От сердца, где измены нет, Когда душа ее святая Направит путь к селеньям рая![67] Званцов О ты, вечерняя звезда! Ты мне мила везде, всегда! Неси ей вздох души родной, Когда она здесь пред тобой, Оставя мир, промчится мимо, Как ясный призрак херувима[68].

Однако при всех достоинствах дать однозначную оценку оперным переводам Лишина трудно. Как и все в его творчестве, они неровны, хорошие идеи соседствуют с неудачными каламбурами, плохими рифмами, иногда откровенной балаганщиной. Так, сознательно или незаметно для себя (в силу «излишней» литературной эрудиции), он вводил в некоторые тексты хрестоматийно известные цитаты. Например, в хоре из «Риенци» Вагнера (кроме Лишина, это либретто никем не переводилось), сохранившем пафос, витиеватость и торжественную тяжеловесность оригинала, неожиданным диссонансом выглядит явно спародированное «Ложится в поле мрак ночной» из «Руслана и Людмилы» Пушкина - Глинки:

Проснись, о мирном сне забудь И вести радостной внемли: Вступает Рим на славы путь, Которым свято предки шли, Бежит пред солнцем мрак ночной Лучом палящим он гоним; Позор свой сбросив вековой, Зарей свободы блещет Рим[69].

А в уста одного из персонажей «Жана де Нивеля» Делиба (действие относится к эпохе правления Людовика XI и Филиппа Доброго) вложены ни больше, ни меньше как бессмертные грибоедовские строки:

...Я их увижу под венцом... Что за комиссия - Создатель! - Быть взрослой дочери отцом!..

На вопрос собеседника о том, откуда взято столь яркое изречение, первый персонаж отвечает: «Это выражение одного скифского мудреца»![70]

Что касается романсовых текстов, Лишина особенно привлекал Шуман: им осуществлены переводы циклов «Любовь поэта» (слова Г. Гейне), «Круг песен» (Й. Эйхендорф)[71], «Любовь и жизнь женщины» (А. Шамиссо)[72], отдельных песен. За Шуманом по количеству переводов следует Лист - «Лорелея», «В счастье и в горе», фрагменты «Легенды о Св. Елизавете»[73]. В романсовых переводах Лишин выступает как поэт-лирик, пишущий гладко, красиво, элегично (часты определения «жгучий», «чаруя», «томит»). Собственно литературных недостатков в текстах практически нет, но в соотношении с музыкальным оригиналом иногда бросаются в глаза некоторые несообразности. Так, в переводах шумановских романсов из-за выбранного Лишиным принципа «на каждую ноту - новый слог» задуманные композитором legato и распевность превратились в речитативы. Кроме того, жертвуя точностью перевода ради требований метра и рифмы, Лишин кое-где не учитывает структуры мелодии. Например, в песне «Сумерки» (из «Круга песен») он отказался от дословного перевода фразы «Was will dieses Grau'n bedeuten?» («что означает этот ужас»), продолжая предыдущее описание природы - в результате на вопросительную музыкальную интонацию ложатся не соответствующие ей по характеру слова «дышит тайной все кручиной». Впрочем, подобные оплошности встречаются даже в значительно более поздних переводах В.П. Коломийцова, а учитывая обилие корявых и безграмотных подстрочников, выполняемых современниками Лишина, его тексты выглядят в высшей степени благополучно.

Дом, в котором родился Г. А. Лишин

Дарственная надпись на фотографии, подаренной В. В. Ястребову (из фондов архива РИИИ).

Фото использовано в оформлении обложки

Открытие памятника М. И. Глинке в Смоленске 20 мая 1885 г.

Памятник М. И. Глинке в Смоленске. Современное фото

Стихотворения

Его литературный дар проявился едва ли не ранее музыкального. С юных лет в письмах и деловых записках Лишин изъяснялся стихотворно. Окружающих поражало его умение экспромтом выдавать остроумные пародии и эпиграммы среди обычной бытовой болтовни. Например, как-то в поезде, в компании с юристом А. Ф. Кони и упоминавшимся Н. Ф. Соловьевым на вопрос о том, как ему спалось, Лишин продекламировал:

Мне снилось все в мажорном тоне: Сиянье звезд на небосклоне... Несут меня с голубкой кони Сквозь ширь полей и мрак лесов. И я, склонясь у ней на лоне, Внимаю трелям соловьев. Проснулся я... в минорном тоне Увы, не с нею, а в вагоне... Но правда есть средь вещих снов: Гляжу - со мною рядом Кони, А визави - Н. Соловьев[74].

А поэту П.И. Вейнбергу, пригласившему его принять участие в своем авторском концерте, Лишин сходу ответил:

Напрасно друг, Исаич Павел, Ты мнишь, что я тебя оставил, И леший сам меня возьми, Коль не явлюся я к восьми. А потому твой страх излишен Сбор береги. Григорий Лишин.[75]

Есть у него экспромты, посвященные знаменитым певцам Николаю Фигнеру, Дезире Арто, Марии Дюран, итальянскому трагику Эрнесто Росси (на французском языке).

При жизни Лишина под псевдонимом Нивлянский (от села Нивное, где находилось его родовое имение[76]) была опубликована лишь небольшая часть его стихов в журналах «Звезда», «Гражданин», «Музыкальный свет». Спустя несколько лет после его смерти стараниями одного из старших братьев был издан сборник[77]; однако в бумагах частных лиц встречается много стихов, очевидно, не найденных родными и потому не вошедших в него. Стиль Лишина - гладкий, практически без литературных погрешностей; излюбленный метр - пятистопный ямб (по мнению литературоведов, особенно характерный для русского стихосложения). Благодаря несомненной мелодичности, многие его стихотворения быстро превратились в романсы и в этом виде завоевали большую популярность. Так случилось и с одним из самых известных - «О, если б мог выразить в звуке». Оно представляет собой вольный перевод из Гейне и посвящено Соловьеву. Опубликованное в 1875 г., оно уже спустя год с небольшим стало основой прекрасного романса Л. Д. Малашкина:

О если б мог выразить в звуке Всю силу страданий моих, В душе твоей стихли бы муки И ропот сомненья затих. И я б отдохнул, дорогая, Страдание высказав все, Заветному звуку внимая, Разбилось бы сердце твое![78]

Другой несомненной удачей Лишина явилось большое стихотворение, прочитанное 20 мая 1885 г. в Смоленске, в день открытия памятника М.И. Глинке. В начальных строках, обращаясь к сестре композитора, Л.И. Шестаковой, он заявляет о желании внести и свою лепту в общий праздник:

Поток несет в течении своем И мощный дуб, и бедные былинки... Так в том венке, что Русь сплетает Глинке, Мой скромный стих пусть служит лепестком.

Далее перед слушателями проходит череда глинкинских персонажей:

Сусанин, приведший гостей на праздник -

Живет мой дух, жива покуда Русь! Придут войны тяжелые годины Мои слова: «Я страха не страшусь» Все повторят, как человек единый Веду опять... «Кого? куда?» Гостей К тому на пир, кого вся Русь почтила. Награду Бог нашел для Михаила: Он будет днесь в кругу своих детей;

Наина, раскаявшаяся в злодеяниях и за это обретшая былую красоту и молодость -

«Виновна я пред высшим существом, Но в этот день всей Руси ликованья Сонм светлых сил молился и Творцом Мне прощены все козни волхвованья. Клянусь добру служить от этих пор!» Взглянул - и прочь не мог отвесть я взор: Она красой чудесною блистала - Спасенья весть вновь младость даровала.

Стихотворения «О, если б мог выразить в звуке...» и «Звуки песни вдали замирали...». Литографированная рукопись. (Из фондов РНБ)

Все завершается остроумным попурри из хорошо узнаваемых глинкинских героев и ситуаций:

«И жар, и зной», и смерть в глухом лесу, И гром войны, и слезы сиротинки К чему талант ни прикасался Глинки - Он дал всему мелодии красу.[79]

Впрочем, нельзя не отметить такой недостаток некоторых стихотворений как их «вторичность»: метафоры, образы, идеи, даже рифмы - все узнаваемо. Типичный пример - два стихотворения 1887 г. (найдены в бумагах В.В. Ястребцева), напоминающие общий настрой русской лирики середины XIX в. (в первом случае возникают ассоциации с Ф.И. Тютчевым, А.А. Фетом, во втором - с Н.А. Некрасовым):

Северная Миньона Ты знаешь край, где не ласкает взора Угрюмый вид. Где тусклы небеса. С крутых брегов в глубокие озера Глядятся там дремучие леса. Ты помнишь челн, как будто бы готовый Умчать с тобой куда-то далеко... В заката час, ты помнишь бор сосновый, В котором нам дышалось так легко. Из «Песен без музыки» Говори мне в минуту свиданья (Если только случится оно) Что все думы твои, все желанья Вдохновляло, живило одно: Как бы снова услышал те звуки, Что тебе я одной создавал... [80]