Товарищи! Хорошая ли, плохая ли На дворе погода, дело не в этом. Товарищи! Главное, чтоб критики не охаяли И признали меня молодым поэтом. Мне двадцать шесть. Я пишу со скрипом, Так тверда бумага и чернила густы. Товарищи! Мое поколенье не липа, Оно занимает высокие посты. Мое поколение, говорю не хвастая — Зубные врачи, монтеры, мастера, Мое поколение ужасно очкастое. Костистое, сухожильное, ура-ура! Сегодня мобилизовать в поход решили мы Опухоли бицепсов на фронт труда. Мозги проколоты сапожными шилами. Товарищи! Это, конечно, не беда. Пусть дышат они широкими порами. Но если опять задуют ветра. Мы ринемся ассирийцами, египтянами, айсорами С учетными книжками, ура-ура! 2
И так сочиняются ритмы и метры. Про ветры и гетры и снова про ветры. Как ветер, лечу я на броневике С винтовкою, саблей и бомбой в руке. И голосом зычным поэмы слагаю Назло юнкерью и назло Улагаю. То ямбом, то дактилем, то анапестом. Наотмашь, в клочья, с грохотом, треском. От первой строки до последней строки Ветер играет в четыре руки. Талант, говорят, Кентавр, говорят. Не глаза, говорят. Фонари горят. Ветер крепчает. В груди весна. Строфы разворочены. Мать честна! Эх, жить начеку Молодым парнишкой. Пулемет на боку. Маузер под мышкой. До чего ж я хорош — Молодой да быстрый. Под папахой вьется клеш. Да эх, конструктивистский. Ветер, стой! Смирно! Равняйсь! На первый-второй рассчитайсь! Кончается строчка. Стоп! Точка! Владимир МАЯКОВСКИЙ
Разговор с Пушкиным
Александр Сергеич, арап московский! Сколько зим! Сколько лет! Не узнаете? Да это ж я — Маяковский — Ин — ди — ви — ду — аль — ный поэт. Разрешите по плечу похлопать. Вы да я, мы оба, значит, гении. Остальные — так, рифмованная копоть, Поэтическое недоразумение. Вы — чудак: насочиняли ямбы, Только вот — печатали не впрок. Были б живы, показал я вам бы, Как из строчки сделать десять строк. Например: — Мой дядя самых честных правил… Как это? — Когда не в шутку занемог, Уважать, стервец, себя заставил, Словно лучше выдумать не мог… Глянь, и строчек набежал излишек. Только вот беда: налоги бьют дубьем. Ненавижу фининспекторишек, Обожаю внутренний заем! Николай ЗАБОЛОЦКИЙ
Лубок
На берегу игривой Невки — Она вилась то вверх, то вниз — Сидели мраморные девки, Явив невинности каприз. Они вставали, вновь сидели, Пока совсем не обалдели. А в глубине картонных вод Плыл вверх ногами пароход. А там различные девчонки Плясали танец фокс и трот, Надев кратчайшие юбчонки, А может быть, наоборот. Мужчины тоже все плясали И гребнем лысины чесали. Вот Макс и Мориц, шалуны. Как знамя, подняли штаны. Выходит капитан Лебядкин — Весьма классический поэт, — Читает девкам по тетрадке Стихов прелестнейший куплет. Девчонки в хохот ударяли. Увы, увы — они не знали Свои ужасные концы: К ним приближалися столбцы. Не то пехотный, не то флотский Пришел мужчина Заболоцкий И, на Обводный сев канал, Стихами девок доконал. Иван МОЛЧАНОВ
Туфли (1928)
Сядь со мною, друг бесценный, Опусти свой пышный стан На широкий довоенный Мягкий плюшевый диван. Время дымкой голубою Проплывает у окна. Ты да я да мы с тобою. Безмятежность. Тишина. Дай мне ротик, дай мне глазки. Нежный личика овал. Может, я для этой ласки Кр-ровь на фронте проливал! Может, плавал я во флоте. Был в баталиях морских, Чтобы в розовом капоте Ты мне штопала носки. Чтоб на кухне баритоном Пел нам примус-балагур. Чтоб над нами цвел пионом Полнокровный абажур. Чтобы счастьем мы набухли На крутой, высокий лад… Дорогая, дай мне туфли, Дай мне стеганый халат! Трактор (1931)
Закипает жизнь другая. Вьется песня — пенный вал. Отодвинься, дорогая. Я сегодня юн и ал. К черту ротик! Я зеваю. Не садись к плечу плечом. Может, я переживаю — Может, думаю о чем! Я пылаю. жарким пылом, Сердцу тон высокий дан. Полотенце, бритву, мыло Положи мне в чемодан. Приготовь табак и трубку. Без нее я глух и нем. Не забудь и рифморубку Для писания поэм, Чтобы песня закипела, Чтоб гудели провода, Чтобы лозунгами пела В радиаторе вода, Чтобы жечь прорыв и браки Песней пылкой и густой, Восклицательные знаки Чтобы стали в строй крутой. Я пою широким трактом На крутой, высокий лад. Дорогая, дай мне трактор. Дай мне кожаный халат! Борис ПАСТЕРНАК
Сроки
Народ, как дом без кром…
.
Ты без него ничто.
Он, как свое изделье.
Кладет под долото
Твои мечты и цели.
На даче ночь. В трюмо Сквозь дождь играют Брамса. Я весь навзрыд промок. Сожмусь в комок. Не сдамся. На даче дождь. Разбой Стихов, свистков и выжиг. Эпоха, я тобой, Как прачкой, буду выжат. Ты душу мне потом Надавишь, как пипетку, Расширишь долотом Мою грудную клетку. Когда ремонт груди Закончится в опросах, Не стану разводить Турусы на колесах. Скажу как на духу, К тугому уху свесясь. Что к внятному стиху Приду лет через десять. Не буду бить в набат. Не поглядевши в святцы, Куда ведет судьба. Пойму лет через двадцать. И под конец, узнав, Что я уже не в шорах, Я сдамся тем, кто прав. Лет, видно, через сорок. Александр ПРОКОФЬЕВ
Братеники
Душа моя играет, душа моя поет, А мне товарищ Пушкин руки не подает. Александр Сергеич, брось, не форси, Али ты, братеник, сердишься? Чего ж ты мне, тезка, руки не подаешь? Чего ж ты, майна-вира, погреться не идешь? Остудно без шапки на холоде стоять. Эх, мать, моя Эпоха, высокая Оять! Наддали мы жару — эх! — на холоду, Как резали буржуев в семнадцатом году. Выпустили с гадов крутые потроха. Эх, Пиргал-Митала, тальянкины меха! Ой, тырли-бутырли, эх, над Невой! Курчавый братеник качает головой. Отчаянный классик, парень в доску свой, Александр Сергеич кивает головой. Душа моя играет, душа моя поет. Мне братеник Пушкин руку подает! Павел РАДИМОВ
Сморкание
Ныне, о муза, воспой иерея — отца Ипполита, Поп знаменитый зело, первый в деревне сморкач. Утром, восставши от сна, попадью на перине покинув. На образа помолясь, выйдет сморкаться на двор. Правую руку подняв, растопыривши веером пальцы. Нос волосатый зажмет, голову набок склонив, Левою свистнет ноздрей, а затем, пропустивши цезуру. Правой ноздрею свистит, левую руку подняв. Далее под носом он указательным пальцем проводит. Эх, до чего ж хорошо! Так и сморкался б весь день. Закукарекал петух, завизжали в грязи поросята, Бык заревел, и в гробу перевернулся Гомер. Илья СЕЛЬВИНСКИЙ
Йехали да йехали
Йехали ды констры, йехали ды монстры Инберы-Вынберы губы по чубам. Йехали коhонстры па лугу па вскому Выверченным шляхом через ЗиФ в Госиздат. А по-а-середке батько Селэвынский. В окуляры зиркает атаман Илья: — Гэй, ну-тэ, хлопцы, а куды Зэлиньский, А куды да куд-куды вин загинае шлях? Гайда-адуйда, гэйда, уля-лай-да, Барысо агапайда ды эл-цэ-ка. Гей, вы коня-аги биз? несы асм? усы! Локали-за цокали-за го-па-ка! Йехали ды констры, йехали ды монстры, А бузук Володь! ика та задал драп. Шатали-си, мотали-си, в сторону поддали-си, Мурун-дук по тылици и — айда в Рапп! Иосиф УТКИН
О рыжем Абраше
и строгом редакторе
И Моня, и Сема кушали. А чем он хуже других? Так что трещали заушины, Абраша ел за двоих. Судьба сыграла историю. Подсыпала чепухи: Прочили в консерваторию, А он засел за стихи. Так что же? Прикажете бросить? Нет — так нет. И Абрам, несмотря на осень, Писал о весне сонет. Поэзия — солнце на выгоне, Это же надо понять, Но папаша кричал: — Мишигенер![3] — Цудрейтер![4] — Кричала мать. Сколько бумаги испорчено! Сколько ночей без сна! Абрашу стихами корчило. Еще бы. Весна! Счастье — оно как трактор, Счастье не для ворон. Стол. За столом редактор. Кричит в телефон. Ой, какой он сердитый! Боже ты мой! Сердце, в груди не стучи ты, Лучше сбежим домой. Но дом — это кинодрама, Это же Йомкипур![5] И Абраша редактору прямо Сунул стихов стопу. И редактор крикнул кукушкой: — Что такое? Поэт? Так из вас не получится Пушкин! Стихи — нет! Так что же? Прикажете плакать? Нет — так нет. И Абрам, проклиная слякоть, Прослезился в жилет. Но стихи есть фактор. Как еда и свет. — Нет, — сказал редактор. — Да, — сказал поэт. Сердце, будь упрямо, Плюнь на всех врагов. Жизнь — сплошная драма, Если нет стихов. Сколько нужно рифм им? Сколько нужно слов? Только б сшить тахрихим[6] Для редакторов! Постоянство
Песни юности слагая. Весь красивый и тугой. Восклицал я: дорогая! Ты шептала: дорогой! Критик нас пугал, ругая, Ну, а мы — ни в зуб ногой. Восклицал я: дорогая! Ты шептала: дорогой! Передышки избегая, Дни, декады, год, другой Восклицал я: дорогая! Ты шептала: дорогой! От любви изнемогая, Ждем — придет конец благой. Я воскликну: дорогая! Ты шепнешь мне: дорогой! И попросим попугая Быть понятливым слугой. Чтоб кричал он, помогая: — Дорогая! Дорогой! Борис КОРНИЛОВ
Песнь
Зряще мя безгласна, бездыханна, с вздутым выражением лица, не вынайте пулю из нагана, шкуру не сымайте с жеребца. Жеребец стоит лиловой глыбой, пышет из его ноздрей огонь, он хвостом помахивает, ибо это преимущественно конь. Поелику саван я скидаю, всуе плакать, друзи и родня, задираю ногу и сидаю на того арабского коня. Без разгону на него стрибаю, зрю на географию страны, непрерывно шашкою рубаю личность представителя шпаны. Я рубаю, и ни в коем разе промаху рубанье не дает. Личность упадает прямо наземь, не подносит и сама не пьет. Возлегает от меня ошую, впрочем, на ошую наплевать, ибо надо самую большую, безусловно, песню запевать. Запеваю, ставлю исходящий номер во главу ее угла. И ховаю одесную в ящик письменного моего стола. Петр ОРЕШИН
Ржаная душа
Грудь моя ржаная, Голос избяной. Мать моя честная, Весь я аржаной! Лью ржаные слезы, Утираю нос. Синие березы! Голубой овес! Сяду я у речки. Лягу у межи. Милые овечки! Васильки во ржи! От тоски-злодейки Где найду приют? Пташки-канарейки Жалобно поют. Эх, сижу ль в избе я, Выйду ль на гумно, — Самому себе я Надоел давно! Михаил СВЕТЛОВ
Лирический сон
Я видел сегодня Лирический сон И сном этим странным Весьма поражен. Серьезное дело Поручено мне: Давлю сапогами Клопов на стене. Большая работа, Высокая честь, Когда под рукой Насекомые есть. Клопиные трупы Усеяли пол. Вдруг дверь отворилась И Гейне вошел. Талантливый малый. Немецкий поэт. Вошел и сказал он: — Светлову привет! Я прыгнул с кровати И шаркнул ногой: — Садитесь, пожалуйста. Мой дорогой! Присядьте, прошу вас, На эту тахту. Стихи и поэмы Сейчас вам прочту!.. Гляжу я на гостя, — Он бел, как стена. И с ужасом шепчет: — Спасибо, не на… Да, Гейне воскликнул: — Товарищ Светлов! Не надо, не надо, Не надо стихов! Михаил ЗОЩЕНКО
Случай в бане
Вот, братцы мои, гражданочки, какая со мной хреновина вышла. Прямо помереть со смеху.
Сижу это я, значит, и вроде как будто смешной рассказ сочиняю. Про утопленника.
А жена говорит:
— Что это, — говорит, — елки-палки, у тебя, между прочим, лицо индифферентное? Сходил бы, — говорит, — в баньку. Помылся.
А я говорю:
— Что ж, — говорю, — схожу. Помоюсь.
И пошел.
И что же вы, братцы мои, гражданочки, думаете? Не успел это я мочалкой, извините за выражение, спину намылить, слышу — караул кричат.
«Никак, — думаю, — кто мылом подавился или кипятком ошпарился?»
А из предбанника, между прочим, человечек выскакивает. Голый. На бороде номерок болтается. Караул кричит.
Мы, конечно, к нему. В чем дело, спрашиваем? Что, спрашиваем, случилось?
А человек бородой трясет и руками размахивает.
— Караул, — кричит, — у меня пуп сперли!
И действительно. Смотрим, у него вместо пупа — голое место.
Ну, тут, конечно, решили народ обыскать. А голых обыскивать, конечно, плевое дело. Ежели спер что, в рот, конечно, не спрячешь.
Обыскивают. Гляжу, ко мне очередь подходит. А я, как на грех, намылился весь.
— А ну, — говорят, — гражданин, смойтесь.
А я говорю:
— Смыться, — говорю, — можно. С мылом, — говорю. — в подштанники не полезешь. А только, — говорю, — напрасно себя утруждаете. Я. — говорю, — ихнего пупа не брал. У меня, — говорю, — свой есть.
— А это. — говорят, — посмотрим.
Ну, смылся я. Гляжу — мать честная! Да никак у меня два пупа!
Человечек, конечно, в амбицию.
— Довольно. — кричит, — с вашей стороны нахально у трудящихся пупы красть! За что, — кричит, — боролись?
А я говорю:
— Очень, — говорю, — мне ваш пуп нужен. Можете, — говорю, — им подавиться. Не в пупе, — говорю, — счастье.
Швырнул это я, значит, пуп и домой пошел. А по дороге расстроился.
«А вдруг, — думаю, — я пупы перепутал? Вместо чужого свой отдал?»
Хотел было обратно вернуться, да плюнул.
«Шут, — думаю, — с ним. Пущай пользуется. Может, у него еще что сопрут, а я отвечай!»
Братцы мои! Дорогие читатели! Уважаемые подписчики!
Никакого такого случая со мной не было. Все это я из головы выдумал. Я и в баню сроду не хожу. А сочинил я для того, чтобы вас посмешить, Чтоб вы животики надорвали.
Не смешно, говорите? А мне наплевать!
Пантелеймон РОМАНОВ
Проблема пола
Когда профессор узнал, что жене известно, что он знает, что у нее семь любовников, он забеспокоился, чтоб она не подумала, что он из-за этого мучается и что ему нужно изложить ей свой взгляд на подобную ситуацию.
