Сарыкамыш. Пуля для императора

— Ну? — не выдержал ротмистр.

"Что "ну"… Есть такие — три брата! Двое других — Вазген и Давид — в Верхнем обосновались, с родней живут. А четвертый, старший, — якобы в Германии… Не знаю, как туда армяшка мог попасть… Ты что молчишь, Алексей Николаевич? Алло!"

У ротмистра заходили желваки. Едва сдерживая себя, прошипел:

— Тащи его в контору, а двуколку к штабу! Все! Ждите!

Ротмистр сбросил трубку на аппарат.

— Что там? — бледный как полотно спросил Воробанов.

— Виноват, Ваше Превосходительство! — мрачно произнес Листок. — Братья здесь… Один из них в Сарыкамыше. Получается, армянин не соврал…

Кулак генерала с грохотом опустился на крышку стола:

— Идиоты! План паши… шпион в Сарыкамыше! — Он задохнулся. — Это все истинная правда!! Вы хоть представляете, что это значит?! Вон! Два дня, чертов жандарм! Чтобы достал мне этого шпиона из-под земли! Сгною иначе, как… Вон!

За дверью ротмистра Листка ожидал еще один удар — адъютант участливо сообщил:

— Звонили из госпиталя, Алексей Николаевич. Просили передать, что ничего не обнаружено. Сказали, что вы знаете, о чем речь…

5. 25 ноября 1914 г. Первые "ниточки"

На крыльце комендатуры Листок закурил. На дворе было морозно, но он не чувствовал холода. Он был раздавлен. Впервые за всю карьеру совершил столь непростительный прокол! И все вроде бы очевидно! Унтер, хотя и мог потенциально подсыпать в стакан отраву, но слишком мелковат, чтобы травить цианидом того, о ком толком ничего не знал. Чертов же генерального штаба подполковник и сам перепуган — чуть не хлестнул отраву при нем… А больше никто, кроме его, ротмистра Листка, в канцелярию не входил… Остается одно — самоубийство! Правда, выпил армянин отраву не сразу — отвлек "германским шпионом"… Может, тогда и подсыпал себе яда? Или все-таки ампула была во рту? А может, успел отравить стакан за минуту до прихода Лавренюка, да не успел отравиться? И ведь никаких следов! Где-то же цианид должен был находиться! Ни бумажки с порошком, ни ампулы… Мистика?

Подъехала бричка. Раскрасневшийся Яшка Лип-нин с облучка бодро отрапортовал:

— Прибыл, Вашсокбродь! Куда тепереча?

Листок угрюмо взглянул на ефрейтора, выплюнул догоревшую папиросу и молча достал вторую.

"А если армянин не дезинформатор? Если все, о чем он говорил, правда? Ведь с братьями он не соврал… Тогда совсем худо… Генерал прав — и армия может пострадать, и агент разгуливает по Сарыкамышу неизвестно с каким "важным заданием"… Что, если он и убрал перебежчика, поскольку тот принес реальную информацию о планах супостата и о нем самом — агенте?"

Листок почиркал спичкой и поднес пламя к папиросе.

"Тогда черт с ним, "Взвейтесь, соколы, орлами!" Пока нечего ломать голову, как его отравили. Главное найти этого гада-шпиона! Но как?"

Он откинул потухшую спичку и затянулся.

"Хотя, пожалуй, две зацепки есть… Во-первых, убрать армянина мог тот, кто знал, какую информацию он принес. А во-вторых… Ну, конечно же! Тот, кто имеет "Анну"!"

От этой мысли у ротмистра даже задрожали руки.

"А знать эту информацию могли… Прежде всего, поручик пограничной стражи! Он первым допрашивал армянина и лично привел его в штаб. Правда, в полку он не был и в канцелярию не входил, но с этим потом — сначала надо проверить… Потом дежурный офицер штаба — некий капитан Волчанов… Со слов поручика, этот также допрашивал перебежчика и, судя по всему, более основательно, если, несмотря на раннее утро, посмел потревожить этим делом начальствующий сон Его Превосходительства! И, хотя в канцелярии также не замечен, не исключено, что на его груди поблескивает "Святая Аннушка"…"

Листок, сопровождаемый недоуменным взглядом ефрейтора, прошелся, дымя папиросой, вдоль двуколки.

"Так… Кто еще знал об информации армянина? Меня и генерала, пожалуй, в расчет не берем… Остается… Пожалуй, что Лавренюк… Этот и в канцелярии сиживал, и допрос учинял, и "Анну" наверняка имеет… Хотя и воду из графина чуть не вылакал… Что ж, "Взвейтесь, соколы, орлами!" — с этого и начнем!"

— Все на месте? — бросил он ефрейтору, взбираясь на повозку.

— На месте, Вашсокбродь! Значит, в "контору"?

— Армянина привезли?

— Доставили, как огурчика из огорода! Сидит, перепужанный, пред дверьми вашими!

— Добро! Гони!

У "конторы" бричку встретил куривший на крыльце сотник Оржанский. В изящной черкеске, высокий, плечистый, с красивым мужественным лицом и щегольски подстриженными усами. Уж не за это ли он, ротмистр Листок, остановился именно на его кандидатуре — двадцативосьмилетнем сотнике, лихом и отважном до безрассудства, награжденном за отличие в персидском походе медалью "За храбрость"? Нет… Пожалуй, за то, что шумный и нагловатый, он вместе с тем хорошо знал армейскую среду, быстро сходился с людьми и легко заводил знакомства. И именно этим он вполне подходил ротмистру в незнакомой для жандарма обстановке приграничного гарнизона. Правда, его настораживало то обстоятельство, что сотник слишком скоро согласился пойти в "жандармскую" контрразведку — их брата армейское сословие не жаловало, особенно казачье; да и начальство что-то слишком легко откомандировало лихого казака. Но вскоре догадался — широкая натура сотника патологически противилась подчинению, чем, вероятно, доставляла немало хлопот отцам-командирам. Она бы тяготила и ротмистра, но природная страсть сотника к острым ощущениям вдруг сделала его незаменимым в их общей работе.

Полной противоположностью его были двое других сотрудников "конторы" — двадцатилетний прапорщик Росляков Алексей Алексеевич и сорока четырех лет Смирнов Иван Леонтьевич.

Первый — худощавый, с вечно спадающими на прыщавый нос очками, — ведал в "конторе" делопроизводством. Молчаливый и неприметный — он владел несколькими языками и, несмотря на свой юный возраст, был не по летам собранный и предельно тщательный во всем, что касалось поручений и бумаг. Но, как ни странно, этот аккуратист, кажется, души не чаял в бесшабашном сотнике Оржанском. Почему — было непонятно.

Что же до второго — его истинную фамилию и имя знал только Листок. В "конторе" Смирнов состоял единственным наружным агентом, появлялся крайне редко, связь, как правило, держал через Оржанского и известен был остальным сотрудникам как "Петрович". Отчего "Петрович", сказать трудно, но именно под этой кличкой он и был откомандирован из Охранного отделения, где за десяток лет службы имел за плечами несколько громких дел, связанных с разоблачением глубоко законспирированных шпионских ячеек.

Когда повозка подкатила к крыльцу, Оржанский выплюнул папиросу и, ухмыльнувшись, весело заметил:

— Что-то больно хмурый Алексей Николаевич! На тебе лица нет. Никак, начальство настрой спортило?

Листку было и впрямь не до веселья. Не здороваясь, он прошел мимо и, уже в дверях, бросил через плечо:

— Зови Алешку, и ко мне! Армянина пока запри.

— А чего его звать-то, Алешку? Здесь он! — хохотнул сотник, затворяя дверной засов.

— Делай, что говорят! — отрезал Листок и прошел в коридор.

Армянин сидел, поджав ноги под табурет. Вид его был жалок — в потертом пальто, что-то вроде крестьянского армяка, с черной густой щетиной на испуганном лице, сгорбившийся, с прижатыми к коленям ладонями…

При виде офицеров он вздрогнул и, поднявшись, недоуменно уставился на Листка. У ротмистра заныло сердце — сомнений не оставалось — похожи со старшим братом как две капли воды!

Листок молча прошел мимо и, прогремев ключами, исчез за дверью кабинета.

То, что в "конторе" за глаза называли "кабинетом шефа", иронично намекая на "шефа жандармов", представляло собой небольшую комнатенку с двумя низкими оконцами по правой стене, ни в какое сравнение не шедшую с апартаментами Воробанова. Казенный стол с одинокой лампой и пепельницей под ней, полевой аппарат "Гейслера", у стола — стул, несколько табуреток вдоль левой стены, вешалка в углу на треноге, рядом с сейфом, да портрет российского Императора напротив дверей — вот, пожалуй, и все убранство.

Алексей Николаевич подошел к вешалке, повесил шинель, пошарив по карманам шинели, достал портсигар, затем спички… Но закурить не успел — в дверь постучали, и следом просунулась голова Рослякова:

— Разрешите, Алексей Николаевич?

— Заходи… — буркнул Листок. — Где сотник?

— Идет.

— Идет он, богу-мать! Шел же! — неожиданно выругался ротмистр.

— Кто всуе Божью матерь поминает? — В кабинет, хлопнув дверью, ворвался Оржанский.

— Не до твоих шуточек, Николай Петрович! — мрачно заметил ротмистр. — Армянина запер?

— А то как же, запер! Ненароком сбежит, пока мы совещаться будем!

— Садитесь оба!

Сотник и прапорщик, переглянувшись, подтянули табуреты и подсели к столу.

— Ну-с, чем огорчишь, начальник? — хмыкнул Оржанский.

Листок зло почиркал спичкой и глубоко затянулся дымом.

— Коротко ввожу в дело… Часа в три утра погранцы, в районе вокзала, задержали перебежчика-армянина, некоего Арена Акопяна. Тот утверждал, что является водителем турецкого подполковника, каймакама Мусы, офицера при штабе командующего третьей армии Иззет-паши.

— Добрая рыбка! — восхитился сотник. — И что?

Ротмистр поморщился:

— Что за дурацкая манера перебивать, сотник!

Оржанский сделал виноватую мину:

— Виноват! Молчу…

Листок нервно затянулся.

— Командир пограничной стражи задержанного допросил и затем лично препроводил к дежурному офицеру штаба. Тот вновь учинил допрос, в результате которого выяснилось, что, по словам перебежчика, он был свидетелем разговора Иззет-паши с германским полковником, вероятно, представителем кайзеровской разведки. Детали опущу, а суть подслушанного разговора такова: Иззет-паша ожидает прибытия в Эрзерум военного министра и заместителя главнокомандующего турецкой армии Энвер-паши. Тот якобы вознамерился лично осуществить свой стратегический план, разработанный, как я понимаю, не без стараний германского Генерального штаба, — обойти правый фланг сарыкамышевского отряда Берхмана и через Ольты выйти в тыл Кавказской армии. Ни больше ни меньше!

— Матерь божья!.. — присвистнул Оржанский. — А если это брехня?

Листок выпустил в сторону струю дыма.

— Вот то-то и оно! И Воробанова это насторожило. Вызывает меня в шесть утра и, ни свет ни заря, ставит задачу — выяснить, можно ли доверять информации перебежчика. А того уже вновь допрашивают — по приказу генерала в канцелярии сто пятьдесят шестого полка. Штаб-офицер Управления дежурного генерала армии, генерального штаба подполковник Лавренюк.

— Этот доходяга? — удивился Оржанский. — Ему-то что надо было?

— Вероятно, не ему, а Его Превосходительству! — вставил Росляков. — Вероятно, для доклада наверх нужды были тактические детали…

— Может, и детали, — сказал ротмистр и затушил папиросу об пепельницу. — Только он ушел, а я начал все сызнова… В четвертый раз, получается!

— И все подтвердилось? — осторожно поинтересовался Росляков.

Листок достал из кармана платок и обтер пальцы, тушившие папиросу.

— Вот здесь карамболь и начинается, "Взвейтесь, соколы, орлами!" Все, что меня смущало, армянин объяснил как будто… Как оказался свидетелем разговора командующего с германцем? — вез якобы их в авто. Как разобрал, о чем говорили? потому как владеет языком, ибо жил с хозяином два года в Германии. Почему решил бежать? — боялся резни армян или отправки на фронт. Почему его вовремя не спохватились? — оттого, что каймакам Муса не сообщил начальству о дезертирстве. Как удалось фронт пройти? — была карта, а бежал не к русским, а к своим братьям, которых оставил ещё мальцом в Сарыкамыше… Короче, на все у него вроде было объяснение.

— Туфта! — возразил сотник. — Пройти фронт… Это же курам на смех! Понес без колес, называется!

— Вот и я ему о том же, да в лоб! Армянин разгорячился, я ему воды из графина, а он возьми вдруг да брякни: правду, мол, говорю. А чтобы поверили, то еще кое-что сообщу: немец-полковник сказал паше, что план Энвер-паши принесет победу, поскольку в Сарыкамыше сидит знатный немецкий шпион с "Анной", и он-то все дело и решит! А как сказал — схватил поданный мной стакан с водой, выдул до дна, да и лбом об стол — умер!

Лица подчиненных вытянулись, как час назад у Воробанова.

— То есть как… умер? — растерянно переспросил Росляков.

Листок в сердцах хлопнул всей пятерней по столу:

— А так вот! Яд был в стакане — цианид! Миндалем пахло!

— Ну, пошла вода в хату… — выдохнул Оржанский. — А я все думаю, с чего ты, Алексей Николаевич, чернее тучи! Может, он сам себя и законопатил?

— Как?! — зло воскликнул Листок. — Никаких следов — ни ампулы, ни порошка! Все обшарили! Лекарь и во рту лазил! Я и сам через то дураком перед Воробаевым предстал — думал, лазутчик! Стал доказывать, что сбрехнул армянин про планы Энвера, добавил для верности про шпиона, да и наложил на себя руки!

— Тогда и верно — убрали… — согласился Оржанский. — Кто до вас в канцелярию заходил?

Ротмистр с болезненной миной только отмахнулся:

— Кто заходил, тот сделать этого не мог. Двум нижним чинам — уборщикам-дневальным — делать это было ни к чему. Они и понятия не имели о существовании перебежчика. Младший унтер, что воду в графине приносил, — так тот чист. Воду, что из бака в дежурке набирал, так ее и другие пили — в дежурке, да и Лавренюк, подполковник, ее при мне чуть в рот не залил. А больше в канцелярии никого и не было! Так-то вот, "Взвейтесь, соколы, орлами!"

Над кабинетом нависла тишина.

Листок достал из портсигара очередную папиросу и принялся ее не спеша разминать. Оржанский, уставившись на руки ротмистра, задумчиво покрутил правый кончик усов. Прапорщик, сняв с носа очки и подслеповато глядя на стекла, стал натирать их платком.

— Да… — протянул сотник. — Берегись бед, пока их нет… Выходит, армяшка правду молотил? И про военные планы, и про этого шпиона в Сары-камыше… А что за "Анну" он приплел? Имя али орден?

— Пожалуй что орден… — в задумчивости произнес ротмистр. — И если армянин не врал, то шпион этот не меньше, как в чине штаб-офицера!

Он отбросил размятую папиросу.

— Убрать его мог только этот агент — тот, кто знал, какие сведения он принес! — неожиданно заявил Росляков, надевая очки.

— Правильно, Алексей Алексеевич, — согласился Листок. — Я и сам о том же думал. А посему мы должны прощупать тех…

— …кто знал, с чем пришел перебежчик, а, во-вторых, кто имеет "Святую Анну"!

— И опять верно, Алешка! А знать о нем могли в первую очередь кто его допрашивал — командир погранцов, генерального штаба подполковник Лавренюк, да дежурный офицер штаба — капитан Волчанов!

— Кто?! — подскочил Оржанский. — Волчанов? Каналья Волчанов? Знаю шельму! Позавчера только прошулеровал у меня сотню! Волчара, одним словом, черт бы его побрал! Даром что герой!

Сотник осекся.

— Ба! Алексей Николаевич… Правду говорят: поживи подольше — увидишь побольше! Да ведь этот Волчанов "Анну" имеет четвертой степени — шашку "За храбрость"! Еще в японскую вручили.

Листок недоверчиво уставился на сотника и вдруг, на манер Воробанова, нервно пробарабанил пальцами по столу.

— Так… Пошла зацепка… Тогда вот что: "Петровичу" наказ — немедленно взять под наблюдение Волчанова! Лично отвечаешь, понял?

— Понятней некуда, — кивнул Оржанский.

— А ты, Алексей, послужные документы всех трех мне на стол! Черт! Я же не спросил фамилию погранца…