Трудная дорога к морю житейскому

В низине, трудной из-за пересохшего ручья, который тысячелетиями бороздил землю, размывая ее до каменистой основы и оголяя каждую весну, Артем спустился на дно и легко забежал на другой берег по удобным камням.

За спиной он услышал динозаврий стрекот — енот не отставал.

Артем подыскал камень, выследил преследователя взглядом и прицельно метнул. Но теперь целился так, чтобы уж точно не попасть.

Енот оказался сообразительным, он понял, чего от него ожидают и шмыгнул в сторону, вернулся на тот берег каменистой промоины и там растворился в густой зелени.

Вечером Артем уже разбивал лагерь на верху очередного подъема.

Но стоило ему сбросить с уставшей и горячей спины поклажу, как енот внезапно выскочил из кустов и бросился к рюкзаку, пытаясь утащить в кусты ношу ощутимо превосходящую его по объему и весу.

Артема раздражали попытки наглеца, и он слегка взмахнул рукой для устрашения. Тот отскочил на шаг, готовый тут же ринуться обратно на добычу печенек, но замер, навострил уши и прислушался. Простояв так многие минуты, пока Артем разбивал лагерь, енот, наконец, оживился и исчез в кустах.

Вместо ужина Артем уселся на рюкзак, вынул блокнотик и задумался над следующей записью.

Теперь ему было, что сказать. Теперь он понимал, что мир устроен как-то иначе, что ненависть мира к нему — это какое-то зеркало, какая-то рефлексия. И, хотя зол мир, но и человек преисполнен зла. И он написал: «Если мир зол, то и я зол. Но станет ли мир другим для меня, если я не стану другим для себя?».

Из небольшой впадины, заросшей деревьями, послышались очередные визги енота. На этот раз какие-то другие — истеричные, ужасающие.

Артем подхватил топорик и ринулся в чащу. На поляне, в самой низине, енот оборонялся от целой стаи своих собратьев.

Увидев человека, еноты отскочили на край поляны. Остался только один, самый крупный, с рассеченным надвое ухом.

— Чужой! — позвал Артем своего знакомого и подошел близко. Большой енот с надорванным ухом взвизгнул. Похоже, увлеченный дракой с енотом-чужаком, он не заметил Артема. Теперь же метнулся в кусты и застрекотал оттуда.

Артем подобрал трухлявую палку и пошуршал ею по кустам и стволам молодых деревьев. Стая в панике разбежалась.

Ужинали вдвоем.

— Не пускают тебя свои? — усмехался над прожорливым енотом Артем. — Чужой ты для них…

Чужой енот напомнил Артему его самого — не пускает мир енота к себе. Хотя… Скорее всего, мир енотов разбит на стаи, вот и не пускают чужака. Да и мир людей такой же. Если бы он не был чужим для тети Тони, то не вырос бы отчужденным от людей.

С другой стороны — что уж надумывать — это он сам решил, что она ему вместо мамы. Сам себе придумал, сам обжегся, сам спрятался от людей в четыре стены правильности.

А он просто был не из ее стаи.

Сама она тоже жила в чужой стае. Бурная молодость, о которой она рассказывала фрагментами, бережно складываемыми Артемом в память, пошатнула ее здоровье. Она не могла рожать, и своих детей у нее не было.

Муж ее — какой-то небольшой чиновник, ставил ее ни во что. Она часто жаловалась, что его дети, оставшиеся от первого брака, матерью ее не считали, а только прислугой.

Грустно, но это была не ее стая.

Камень

Утро выдалось солнечное. Печальные тучи, вчера поливающие и без того влажный лес, ушли вслед за ветром к морю. Солнце согрело выпавшую из них влагу, и день наполнился паром, густым лесным воздухом и «звонкими» лучами света, пробивающимися сквозь дымку.

Двинувшись дальше и вскоре спустившись с горы, Артем с енотом наткнулись на каменистую речушку с быстрой, чистой водой.

Заметив внизу по течению небольшой разлив, Артем сместился туда вдоль берега, невольно любуясь красотой места. Здесь он разбил лагерь, чтобы провести на реке весь день, помыться и надуматься вдоволь. Он не знал, что вид текущей воды мог произвести на него умиряющее впечатление.

Енот исчезал время от времени в кустах, потом возвращался и дремал. Вскоре просыпался, вставал на задние лапы, и, высматривая в лесной непроглядности тени своих сородичей, поскуливал.

— Ты хочешь соединиться с ними или боишься их? — спросил его Артем. Енот не отреагировал.

— Думаю, мы не должны бояться их или обижаться. Попробуем их простить, — сказал он еноту и себе.

Он вошел в резвую речную воду, которая была одной теплоты с воздухом, а потому разницы почти не ощущалось, и задумался о прощении. Мог ли он простить? Наверное, нет. Не потому, что был обижен или припоминал какие-нибудь уязвления. Он не мог простить органически, не получалось выбросить из своего состава этот тяжкий камень. Внутри его души будто плакал маленький мальчик, беззащитный, одинокий и всеми брошенный. Он никогда не находил себе покою, и ничто не заставляло его притихнуть.

Артему припомнился день рождения, в который он ожидал чуда. В детстве он верил, что дни рождения полны чудес. Может, так оно и есть, но… Не его дни рождения.

В тот день, так больно застрявший в памяти, ему исполнялось восемь. С самого утра он видел, как цветисто вибрирует мир вокруг него — сейчас произойдет чудо! Но ни утром, ни в обед, ни к вечеру чудо не явилось.

Он изнывал, он трепетал в тревожном ожидании. Но бесплодно.

Вечером, делая вид сам перед собою, что чудеса — это реальность, а не его выдумка, он принес тете Тоне свой глупый рисунок. Даже сейчас он вспоминал о нем со стыдом. Простенькие, сочные детские каракули с ребенком и женщиной, над которой он написал розовым карандашом «Тетя Тоня». А вокруг много других детей, но нарисованных слабо, тусклым просты карандашом.

Она взглянула равнодушно, вздохнула и смяла бумажку. Без всякого озлобления, без раздражения, но холодно и отчужденно. В тот день она была уставшая и грустная:

— Иди уже спать. Тоже мне нашелся… Карандаши только переводишь.

И больше ничего.

Глупая и незначительная сцена, всплывшая в памяти, вытеснила мысли о прощении, которые теперь казались наивными и безосновательными. Он уселся на донные камни так, чтобы можно было опустить голову под воду, занырнул и закричал под водой. Но вместо крика он слышал только бульканье воздуха в ушах, перемешанное с мычанием подводных воплей.

Когда воздух закончился, Артем поднял лицо, отер глаза и вздохнул.

— Я прощаю тебя… — сказал он воде и пустоте над нею.

Вода не ответила, она неслась и неслась дальше, вниз по течению ручья, унося и растворяя в себе и его слезы и его воспоминания.

Весь день Артем нырял в неглубокой яме, чтобы научиться плавать под водой. Но тело его всплывало, и он цеплялся за камни, лежащие на дне.

Он старался продержаться под водой как можно дольше. И самое забавное, что он увидел под водой, это то, что у ныряльщика, как оказалось, нет жизни, его нервная система работает иначе, парадоксальнее.

С одной стороны — ей неоткуда собирать данные — ныряльщик почти ничего не ощущает, ни воздуха, ни запахов, ни прикосновений мира, ничего не видит и не слышит, а пребывает в вязком мягком «ничто». Эти ощущения напоминали Артему смерть, как он ее представлял.

С другой — не имея на чем сконцентрироваться, его внимание лицезрело жизнь саму по себе, без искажений, вносимых разнобойной и ненужной рябью окружающего. И жизнь виделась тихой и неутолимой жаждой бытия.

Только сейчас он четко и твердо осознал, что хочет жить.

Поэтому ему понравилось нырять.

Наконец, разрываясь между желанием быть на дне и всплыть на поверхность, он отпускал камни. Его тело неудержимо всплывало, он протирал глаза, видел сочный летний мир и чувствовал себя новорожденным, едва родившимся ребенком, еще не придумавшим себе страхов.

Енот купаться не хотел, а только бегал по берегу, пытаясь найти сухопутную дорогу к Артему или чутко дремал в тени кустарников.

Иногда Артем гулял вдоль глубокой воды по мелководью, прыгал с камня на камень. Тогда и енот бродил за ним, белкой попрыгивая по сухим выступам или смело бредя по мелкой воде и выискивая в ней какой-то, только ему ведомый «ценный» сор.

Вечером, изнуренный бездельем, Артем навел в лагере порядок, набрал сырых дров и развел дымный костер, чтобы хоть как-то отпугнуть изуверских комаров.

Перед сном он записал в блокнот: «Нужно простить. У всех свои причины. Но, если не простить, камень будет у меня в душе, а не у нее».

Рано утром, собравшись быстро, Артем перебрел реку поперек и двинулся дальше, к подъему на следующую гору.

Подъем оказался сложным, каменистым и крутым. И, стараясь выбирать более пологий путь, Артем уклонялся и уклонялся от курса.

К середине дня он добрался до самой вершины. Но на деле она оказалась обманкой, ибо за нею высилась совсем уж крутая стена, вполне пологая, если смотреть снизу, но неодолимая вблизи.

Артем разложил матрас и уселся на него отдохнуть. Тяжелая усталость сказывалась и на нервном состоянии. Ему совсем ничего не хотелось, и им опять овладела тупая пустота и подавленность.

Время от времени, пока он поднимался на эту сложную гору, он пытался «насильно» простить, повторяя в пустоту: «Прости».

Но легче не становилось.

Это очередная иллюзия, очередной самообман. Можно придумать себе маму, потерпеть от нее уязвление и мучиться, а потом простить ее и сделать вид, что все хорошо. Но ничего не хорошо, и все тут же вернется на круги своя: она никогда его не любила, она никогда не была его мамой и никогда не была его стаей. Что с этим можно сделать, как к этому отнестись? И чем здесь поможет прощение?

Правда, он уже взрослый, теперь он уже сам должен оценивать себя, а не ждать, что мама выразит ему любовь в знак благодарности или по своей материнской обязанности.

Когда вообще все это было? В детстве? В вымышленном, искаженном его эмоциями и вывертами памяти прошлом? Не существует никакого прошлого. Что было бы, если бы ему стерли память? На кого бы тогда он обижался и кого винил?

Нет прошлого. Запросто можно жить отсюда и дальше, а из прошлого, как из кладовки, доставать только полезное.

Эта идея показалась ему разумной.

Оно ведь получается, как те камни на дне омута, в котором он нырял. Если хочешь быть на дне — будь, держись за эти камни. Но, если хочешь всплыть, увидеть мир во всей красе — отпусти эти камни, всплыви, вдохни воздух и родись заново.

Артем встал, вгляделся в затуманенный лесными испарениями пейзаж внизу, будто с высоты настоящего оглядывая всю свою прошлую жизнь, поднял камень размером с человеческое сердце и внимательно его оглядел. Ведь и верно, память о прошлых ударах судьбы — это просто камень на сердце.

Он раскачал камень в руке, и вложив силу, бросил далеко от себя в пустоту.

— Я отпускаю тебя из моего бытия! — крикнул он камню, себе, прошлому и вымышленной маме, невольно сложив свой вопль в короткий стих.

— И я! И я! И я! — отозвалось эхо.

Где-то внизу камень грохнулся о другие камни, быстро покатился, выскакивая на неровности, и исчез в зарослях дикого и необъятного мира.

Артем оглядел долину:

— Теперь это мой мир, а не твой! — закричал он своей исчезающей злости, чем встревожил дремлющего енота.

— Твой! Твой! — подтвердило эхо одобрительно.

Двигаться дальше было невозможно. Только теперь он вспомнил про спутниковую карту, рассмотрел детально рельеф и понял, что лучше всего было бы вернуться назад, к предыдущей горе и начать эту часть пути заново.

Он собрался, выбрал направление и осторожно заскользил вниз.

Добравшись до реки, на которой провел весь прошлый день, Артем перешел ее вброд обратно и устремился дальше, взбираясь на предыдущую гору: снова ночевать у реки и кормить своей кровью орды злых комаров ему не хотелось.

Уже в сумерках он добрался до места ночевки.

Енот здесь будто сошел с ума — он визжал, стрекотал и метался по деревьям. И вскоре Артем увидел из-за чего — на краю небольшой полянки лежал труп енота с разорванным ухом.

На всякий случай Артем ткнул его палкой. Но енот был действительно мертвым. В вечерней темноте его серая шея казалась черной от запекшейся крови.

Вот и все… Злой и не пускающий к себе зверь и сам погиб от другого злого зверя, который не пускал к себе.

Боль и страх, защищенные злостью, всегда стремятся к крови. Злость — это огненные доспехи, которые жгут и вовне и вовнутрь.

Артем осветил несчастного зверька фонариком и рассмотрел согбенное тельце, сощуренные глазки и крепко сжатые челюсти. Его «лицо» выглядело удивленным.

Впервые за последние годы Артему стало по-настоящему жаль.

Он вздохнул, сочувственно покачал головой и, вырыв в рыхлой лесной подстилке небольшое углубление, похоронил енота.

Вечером он написал в дневнике:

«Простить не получится, это обман. Нужно сначала отпустить. Именно отпустить. Нужно прямо посмотреть правде в глаза — меня не любили. Ну и что с того? Это было давно, в прошлом. А теперь настоящее и теперь я сам себе человек.»

Когда он уже засыпал, то сквозь сон осенился еще одной мыслью, показавшейся ему интересной и важной, он включил фонарик, достал блокнот и внес еще одну запись: «Очень жаль того енота».

Новый путь, проложенный уже по карте, оказался более пологим и дружелюбным.

Артем за день продвинулся больше, чем за три предыдущих — шлось легко и верилось в лучшее. Ему казалось, что он отпустил прошлое. И даже не тетю Тоню, хотя, и ее, конечно, но и все, что происходило когда-либо. Он чувствовал себя путешественником во времени, вдруг четко осознав, что живет теперь, и что прошлое не важно, что он искусственно удерживал его в своем сердце, то ли питая иллюзии и не зная, чем залепить дыру. А то ли просто чувствуя к себе жалость. Точнее — к тому маленькому, плачущему малышу внутри себя.

Но теперь — другое время! Теперь он убежал, скрылся, успешно переместился в другое, новое время. Где не зависит он от мнений и где идет себе по лесу со своим придурковатым, но верным товарищем. И теперь сам о том мальчике позаботится, как и об этом еноте. Если уж на то пошло.

К середине дня Артем наткнулся на свежие следы чьего-то лагеря и с удовольствием их обследовал. В группе, которая прошла здесь недавно, было три-четыре человека. Как минимум двое из них, судя по отпечаткам босых ног, были женщины.

Утром группа ушла на юг. Туда, куда шел Артем, куда дул ветер и куда умчались печальные тучи, чтобы согреться там теплом моря. Куда идут и многие люди для того же.

На мгновенье им овладела тревога — он не хотел встречаться с людьми. В то же время теперь, когда у него не было прошлого, эта тревога была не холодной и леденящей, а тепловатой и любопытной. Было в ней некоторое стремление к людям, например, тем, что идут впереди него по тому же маршруту.

Его даже обуяло волнительное чувство родства. Они его стая или нет?

Артему припомнился мертвый енот, который погиб, защищая свою стаю. Откуда вообще все это зло в мире? Он ненавидит все вокруг себя, потому что решил, что его не любит его собственная мама. Но, она не мама ему, да и свои беды и страдания у нее не меньше, свои озлобления не слабее. И те получены от людей. Или даже от обстоятельств, созданных извне, самой жизнью, ее законами, Вселенной.

Неужели Бог, если Он есть, сотворил этот мир злым?

Вечером они выбрали площадку, разбили лагерь. Енот уже совершенно привык к Артему и даже позволял себе в присутствии человека глубокий сон. Видно он был ручным, содержался людьми, поэтому знал их. И, как это ни странно, не разуверился и не испугался. Принял, как есть, терпя от них человеческую непредсказуемость, но и питаясь их любовью. Да и, что уж там, человеческой едой.