Помоги проекту - поделись книгой:
АРКАДИЙ АРКАНОВ
Серия основана в 2000 году
В книге использованы фотографии В. Ахломова, В. Бурыкина, В. Дозорцева, С. Зоничева, М. Пазия, С. Федотова, И. Яковлева, а также из семейного архива автора.
Карикатуры Владимира
Редколлегия:
Аркадий Арканов, Никита Богословский, Игорь Иртеиьсв, проф., доктор филолог, наук Владимир Новиков, Лев Новоженов, академик Вилен Федоров, Леонид Шкурович
Главный редактор, автор проекта
Юрий Кушак
Главный художник, автор серийного оформления
Евгений Поликашин
Художественное оформление:
Евгений Поликашин, Марне Халилов,
Эльдар Зейналов
© А. М. Арканов, 2000
© А. П. Ткаченко, вступ. статья, 2000
© Е. А. Поликашин, оформление, 2000
© Ю. И. Кушак, составление, 2000
Арканов такой и сякой
Арканов-писатель в своих книгах, а вернее — в самом стиле этих книг, в том, как и что он пишет, удивительно идентичен тому Арканову, с которым меня связывают три десятка лет дружбы и неизменного восхищения этим человеком: он элегантен, он одинок, загадочен, слегка грустен и ироничен. Я никогда не слышал, чтобы он громко смеялся. Это не его стиль. В нем нет этого «из тени в свет перелетая», его образ жизни и писательство суть одно и то же — его стиль: он неделим и естествен во всем.
Вообще говоря, сатира — дело обличительное, беспощадное, она как бы обнажает, раздевает человека до ботинок, до последней нитки, и мне порой становится жалко объект, попавший под горячую руку сатирика. Но это сказано не об Арканове. В Арканове есть эта удивительная чуткость, в нем есть сочувствие, даже жалость к человеку, к проявлениям его слабости или глупости. Он как бы не зарекается от того, что и сам мог бы запросто оказаться на месте многих героев своих произведений, а потому его проза и отличается высоким благородством са-моиронии.
Арканов принадлежит к той редкой категории писателей, открытие которых становилось для меня личной радостью, моим приобретением, словно мне показали обратную сторону Луны или что-нибудь в этом духе. Думаешь: «Господи, как же я мог жить без этого, не подозревая о существовании такого мира?»
У Арканова все первично и потому так дорого мне: и «Старик в меховой шапке» — маленький совсем, но какой потрясающий рассказ, и «Поездка на Синее озеро» — о человеке, который, по сути, никому не нужен. А его Жужар из рассказа «В этом мире много миров» — уж не предтеча ли пелевинской «Жизни насекомых»? А вот «И все раньше и раньше опускаются синие сумерки» — пронзительная фантазия о Тулумбаше Втором, благородном муже и коне, унизить которого невозможно даже нашим светским изощренным хамством. Это вспоминается мне «ранний» Арканов, т. е. — по его же градации в этой книге — Арканов времен «оттепели» и «раннего застоя».
Вспоминается, быть может, не потому, что те рассказы мне дороже или ближе по ностальгическому чувству, а потому лишь, что там истоки его литературы. В глотке свободы хрущевской недолгой «оттепели». Когда он окончил медицинский и работал врачом. И стал писателем — сразу, без всякой пробы пера, без поры ученичества, — писателем, тотчас замеченным не только читателями, но и маститыми литературными знаменитостями того времени, скажем Валентином Катаевым. Время «бэсамэмучо» и рознеровского исполнения «Каравана». Арканов и сам, подражая Рознеру, играл на трубе. Кстати, если вы обратили внимание на обложку этой книги, то заметили среди символической атрибутики его жизни и быта не только джокера в окружении карточных дам (совершенно аркановский символ), но и джазовый сингл, конечно. Не знаю почему, но и это мне в нем симпатично.
Я еще жил в Крыму, когда вышел знаменитый альманах «Метрóполь», где наряду с произведениями Аксенова, Ахмадулиной, Вознесенского, Искандера и др. были напечатаны и рассказы Аркадия Арканова. Я оговорился: альманах напечатан не был, он существовал только в рукописи. которая тотчас попала на всевозможные «голоса» и была ими озвучена. По Союзу писателей прокатилась волна репрессий. Перестали печатать и Арканова.
И он приехал ко мне в Крым. В Крыму не только погода была теплее. Мне удалось организовать несколько его выступлений, в том числе и в Военно-политическом училище. где начальственный генерал был искренним почитателем молодого и уже известного писателя.
Он так и объявил перед строем: «А сейчас — приветствие советского писателя Аркадия Арканова». Это тогда-то, когда всех метропольцев объявили антисоветчиками, а по «Голосу Америки» вещали о расправах над ними! И Арканов врезал им речь по всем правилам командирского искусства — откуда что взялось! Я был просто поражен его уверенностью и хладнокровием. Но дальше — больше: генерал предложил Арканову вручить погоны офицеру, которому было присвоено очередное звание. И вот этот подполковник, придерживая рукой шашку, подбегает и припадает на одно колено перед абсолютно, я бы сказал — по-маршальски, спокойным и непроницаемым Аркановым. Тот только чуть скосил на меня глаз, поздравил офицера, вручил погоны и сказал ему по-отечески: «Пусть ваши звезды горят синим пламенем!» — «Служу Советскому Союзу!» — гаркнул новоявленный полковник, а со мной была просто истерика, я давился от смеха.
Я и сейчас смеюсь, вспоминая это артистическое озорство, граничащее с мальчишеством, эту привычную теперь для многих телезрителей маску серьезности на аркановском лице при всей комичности произносимого им текста. Тогда эту маску я увидел и оценил впервые.
Эта маска теперь известна всей стране по телеобразу многих развлекательных передач, которые, разумеется, недолговечны, хотя многие из них по-настоящему привлекательны и симпатичны. Свой двухтомник он назвал «Арканов такой — Арканов сякой». И маска, о которой идет речь, — это Арканов сякой, те. автор забавного пародийного цикла «Ликбез для попсы» например, где в остроумной форме пересказываются сюжеты классических произведений, скажем «Идиота» или «Ромео и Джульетты». Эти песенки на телеэкране он распевает вместе со своим другом и композитором Левоном Оганезовым. А ведь это не что иное, как игра, игра азартная и не всегда веселая, которой в огромной мере подвержен Арканов
Этот одинокий Арканов, который открыл для себя и понял по-своему тайну Гоголя и Чехова (причем прежде всего Чехова — автора «Черного монаха», вещи абсолютно экзистенциальной). Зощенко и Булгакова, этот одинокий Арканов каждый свой прозаический текст пишет мучительно долго (не записывает, а сочиняет), будь то короткий рассказ или роман, дело тут не в форме повествования. А почитатели его «учебника истории» с поразительно смешным и точным названием — «От Ильича до лампочки» — наверняка заметят, что среди аркановских предтеч были сатириконцы, и прежде всего Аркадий Аверченко. Обратите внимание: он нигде ни разу не повторяется, каждая его вещь — единственная, с очевидными признаками новизны по отношению к его предыдущим текстам. Он неуступчив к себе в этом смысле, ибо это и составляет его безупречный стиль. Может меняться время, могут изменяться взгляды на него, но этот аркановский стиль — никогда.
Как-то Пастернак заметил, что каждый прозаик или поэт должен время от времени писать как бы плохо, чтобы не повторять себя самого, это трудный период перед тем, как сделать нечто совершенно новое. Так вот: на мой взгляд, Арканов такой пропускает момент «как бы плохо», просто на это время он становится Аркановым сяким. Но это только во внешнем своем проявлении — в азартной игре во все. Должно быть, именно в это время и происходят его поиски сюжетов и самых сложных раздумий, да само его фирменное словотворчество, скорее всего, происходит не за письменным столом: «паблосуржик», или «рев-зод», или имя философского цезарианства «мадрант» невозможно высидеть, вымучить, но уж точно можно выиграть на бегах, или, на худой конец, в бридж, или в орлянку, или сочиняя и исполняя очередное телевизионное шоу. Без сякого Арканова не было бы такого, который прежде всего и запечатлен в текстах этого антологического издания.
Некоторое подобие автобиографии
Биография моя проста и незатейлива.
Она вряд ли может послужить основой для написания остросюжетного романа, постановки пьесы или создания кинофильма. При желании она может уложиться в несколько строк. Родился 7 июня 1933 года в городе Киеве. В школу пошел в 1941 году в городе Красноярске, куда был эвакуирован вместе с мамой и младшим братом по причине начавшейся Великой Отечественной войны. Отец в течение всей войны продолжал работать в Москве, куда мы и возвратились в апреле 1943 года. В 1951 году окончил среднюю школу и поступил в Первый Московский ордена Ленина медицинский институт им. И. М. Сеченова. В 1957 году окончил вышеозначенный институт. До 1960 года работал участковым врачом в Москве. В 1961 году расстался с медициной и занялся профессиональной литературной деятельностью. С 1963 по 1967 год работал внештатным редактором отдела юмора и сатиры в журнале «Юность». В 1968 году был принят в члены Союза советских писателей. Имею 13 изданных книг и книжек, а также двух сыновей. Еще заслуживают внимания три пьесы, написанные в соавторстве с Григорием Пэриным, поставленные в московских и немосковских театрах и имевшие весьма достойный успех. Дата смерти моей пока не известна…
Что еще можно добавить?.. В детстве два раза тонул. Откачивали. С тех пор попытки даже высоких профессионалов обучить меня плаванию оканчивались безуспешно. Т;м не менее водные путешествия остаются для меня наиболее желанными и приятными. Вот такой парадокс. Что еще? Обожаю музыку, которая является постоянным фоном моей жизни. Если предстоит прожить еще одну или несколько жизней, то постараюсь стать музыкантом или профессиональным спортсменом, так как в детстве и в ранней юности довольно прилично играл в футбол и имел первый разряд по легкой атлетике, пробегая стометровку за 11,1 секунды, что в пятидесятых годах считалось достаточно высоким результатом. Что еще? Азартен и имею склонность к так называемым «порокам», которые, однако, пороками не считаю: карточные и всякого другого рода игры, бессмысленные и безнадежные лотереи, казино, пари и т. д. Больше всего люблю заниматься делами, которыми раньше никогда не занимался. Этим объясняются мои «ныряния» в кино, в пение, в сочинительство песенных текстов… Не люблю коллективный труд, так как он обезличивает человека. По этой же причине не выхожу на демонстрации ни в поддержку, ни против. В общем, «задрав штаны, бежать за комсомолом», преследуя кого-то или преследуя комсомол, — не моя стихия.
Никогда не занимался собственным имиджем. В детстве увидел как-то великого шахматиста Пауля Кереса и восхитился его элегантностью. «Завел» такой же, как у него, левосторонний пробор, который и сохраняю по сей день. Притемненные очки — необходимость: во-первых, лучше вижу, во-вторых, оберегают от яркого света и пыли, поскольку глаза мои склонны к аллергическим воспалениям после травмы, полученной во время игры в футбол… Было мне тогда семнадцать лет. С тех пор и курю… Правда, сильно не затягиваюсь. Не люблю никого учить и, тем более, поучать. Считаю это вмешательством в чужой внутренний мир. По той же причине не люблю, когда учат или поучают меня. Это ограничивает мою свободу.
Кстати, о свободе. Считаю, что у свободы есть две стадии. Первая стадия — примитивная. Это стадия только что освободившегося раба. Ее формула проста и общедоступна: что ХОЧУ, то и ДЕЛАЮ. Истинная свобода выражается другой формулой: чего НЕ ХОЧУ, того НЕ ДЕЛАЮ.
Что еще?.. Наверное, еще много всякого разного. Но если я хоть чего-нибудь стою как писатель, то это «всякое разное» можно будет выудить в моих сочинениях. На это и надеюсь…
Всегда к вашим услугам
ИЗ ОТТЕПЕЛИ
И они заплакали…
В зоопарке перед клеткой с обезьянами стояло человек восемь… А может быть, шестнадцать или тридцать два… Не исключено, впрочем, что и шестьдесят четыре.
Они скатывали хлебные шарики из батона за тринадцать копеек и бросали в клетку. Всем казалось, что они кормят обезьян.
— Вот так и в жизни, — задумчиво сказал третий или шестьдесят второй, смотря с какого конца считать. — Вот так и в жизни: пока один чешется, другой уже все съел…
Всем вдруг стало грустно. Все перестали катать хлебные шарики, отошли чуть поодаль и сели на скамеечки. Каждый думал о своем. Каждого разбередило это неосторожно высказанное наблюдение…
— Да-а, — тихо промолвил кто-то из третьего десятка, — вчера прослушал лекцию о Мейерхольде… Вы знаете, такое ощущение, как будто меня обокрали… Это чувство формы, этот конструктивизм, это обостренное мировосприятие… Все то, что я хотел осуществить в своей постановке… Но теперь, когда все было… Просто не знаю, как жить дальше…
И он заплакал.
— Я тоже на грани самоубийства, — сказал одиннадцатый. — Неделю назад посмотрел я в кино «Александр Невский»… Эйзенштейн буквально вынул идею у меня изо рта. Всю жизнь я мечтаю создать фильм именно об Александре Невском. В таком же ключе, с теми же актерами… У меня даже композитором должен был стать Сергей Прокофьев. И вот. пожалуйста: одно посещение кино развеяло все надежды.
И он заплакал.
— А мне каково? — вмешался пятьдесят второй. — Сынишка приходит из школы. Я лезу к нему в портфель проверить дневник и случайно в учебнике физики натыкаюсь на закон всемирного тяготения… Ну не обидно? Я, можно сказать, всю жизнь считаю, что существует закон всемирного тяготения… У меня есть свой сад. Сколько раз я сидел под яблоней. Сколько раз мне на голову падали яблоки! И вдруг — не было печали — Ньютон!..
И он заплакал.
— Я, между прочим, неоднократно погружал свое тело в жидкость, — сказал седьмой, — и каждый раз на него действовала сила, равная весу жидкости, вытесненной телом. А во мне как-никак семьдесят восемь килограммов…
И он заплакал.
— А я знаю, почему так происходит, — убежденно заявил двадцать шестой. — Книг мы не читаем. Не в курсе. А я лично всем хорошим во мне обязан книгам.
— Я и сам раньше думал, что всем хорошим во мне я обязан книгам, — с грустью сказал семнадцатый, — а оказалось, что эти слова принадлежат Горькому.
— Неужели? — растерянно заморгал глазами двадцать шестой. Да, как это ни печально…
И оба заплакали.
— А я вот семь лет хочу с женой в кино сходить, — посетовал тринадцатый. — Сегодня еду с работы, как всегда в троллейбусе, смотрю — а с ней мой приятель в кино идет… Хотел с его женой в кино сходить, а она с моим братом в театр ушла… Ну, а я в зоопарк и подался…
И он заплакал.
На них из клетки молча, думая о чем-то своем, смотрела взрослая обезьяна. Люди навели ее на дерзкую мысль о том, что при определенных природных и исторических условиях она может стать человеком. Но тут же она вспомнила про учение Дарвина. Ее открытие потеряло всякий смысл. Ей расхотелось превращаться в человека.
И она заплакала.
Я вернулся из зоопарка, сел за письменный стол и написал: «Что делать?» Через мгновение я дважды зарыдал.
Подбородок набекрень
Сидел я как-то дома и думал, чего бы такое придумать. И решил: самое правильное — это прославиться. Как угодно. Но как?.. Футболистом стать? Поздно. Достоевский из меня не получится — я в карты играть не умею. В народ пойти? Погода плохая. По физиономии кому-нибудь съездить? Не поймут. Открыть что-нибудь интересное? Закроют. Бульдозер украсть? Не заметят…
И решил начать с малого. На следующее утро вышел я на улицу босой. Как Лев Толстой. Только без бороды.
Температуры на улице никакой. Ни той ни другой — ноль. Должны же обратить внимание на человека, который по нулю босой идет. Птавное, все остальное на месте — брюки, пиджак, галстук, пальто, шляпа…
Иду. Шлепаю. Ноль температуры, ноль внимания. Насвистывать начал. Напевать…
Подходит ко мне человек:
— Скажите, пожалуйста, как пройти к Уголку Дурова?
— Вон туда, — отвечаю и протягиваю босую ногу в направлении Уголка Дурова.
— Спасибо большое, — говорит он и идет в указанном направлении.
«Э-э, — думаю, — надо обращать на себя внимание поактивнее».
Закурил я, к дереву прислонился и с независимым видом босой ногой по луже топаю. Прохожих обрызгиваю… Ничего.
Вдруг женский голос за спиной:
— Где это вы такие купили?
— Что купил?
— Боты.
— Это не боты, а ноги.
— Оригинальные… Чьи?
— Мои.
— Я понимаю. Я спрашиваю — чьи? Польские, французские?
— Отечественные! — говорю.
— Ведь вот могут, когда захотят!.. И сколько такие стоят?
— Гражданка! — говорю я с раздражением. — Это настоящие мои ноги! Сорок второй размер!
— Очень оригинально, — сказала она, откусила пол-яблока и пошла прочь.
Час еще стоял, брызгался. Кое-кто обращал внимание, но славы никакой.
Холодно мне стало, и я пошел. Вижу — навстречу мне по Цветному бульвару молодой человек движется. Глазам не верю — босой! Подхожу.
— Вам что, — говорю, — тоже слава нужна?
Ничего не ответил, обошел меня справа и прямо к барьерчику. А там девушка стоит. Его дожидается. Тоже босая. Поцеловались и пошли. Оба босые… Плюнул я с досады. Вот так все к чужой славе примазываются! А тут как раз дождь пошел. Я в магазин. А туда народу набилось!.. Все босые. И разговоры ведут…
— Этой зимой, — говорит одна тетка, — будет модно плоскостопие и короткая голень.
— Это смотря с каким лицом, — говорит другая тетка. — При плоской ступне узкое лицо носить нельзя.
— Ну почему же? — говорит третья тетка. — Если уши расставить и не улыбаться, то очень даже можно.
— А во Франции, говорят, в этом году все носят шестимесячную.
— Завивку?
— Нет. Беременность… И мужчины тоже. С двумя разрезами.
В это время дождь кончился, и выбежал я на улицу. Гляжу — весь город босиком разгуливает. Даже автомобили без скатов ездят. На одних ободах. Сапожники матерятся. А дети в лужах итальянскую обувь вместо корабликов пускают.
«Э-э, — думаю, — похоже, в такой ситуации мне на успех рассчитывать нечего. Надо что-то другое придумывать…»
Поделиться книгой: