Внучка жрицы Матери Воды

— Никакая она мне не подружка, — пренебрежительно ответила Гелия, вызвав сильную обиду таким вот отношением ко мне. Как будто я не могла быть в числе её подруг. — Она студентка, подрабатывает шитьём платьев. Шьёт мне. Талантливо, тщательно и дёшево.

— А ты что, жадная для тех, кто работает на тебя? Но щедрая для пропойц и потаскушек. Хотя и эта … Юная секс-бомба, — он, вроде бы, смеялся надо мной?

— У тебя и Ифиса «секс» бомба, и она. Что в них общего?

— Да шучу я. Порочное общество изрядно успело меня подпортить. Я вижу порок там, где его нет и быть не может. Но для тупиц поясняю, всё тут испорчено уже настолько, что и не верится, а возможна ли она, — обратимость к человечности?

— Кто бы и говорил о человечности! Какая же она порочная? Не видишь, девочка совсем?

— Я имел в виду только её внешние данные, обречённые стать весьма дорогим товаром.

— Какие же данные ты разглядел?

— Ну, такие…

— Договаривай уж, если начал! — Гелия очень разозлилась. На него или на меня?

— Необычная девушка, — ответил он. — И с очевидным пониманием своего воздействия на окружающих, что наводит на мысль, что кто-то уже успел сформировать в ней, значительно опережающее её возраст, само это понимание.

— Да какое понимание? Ходит как деревянная… а мимика? Она же отсутствует! Кукла! Её же забраковали мастера сценического искусства как неподходящую для зрелищного искусства не только как элемент массовки, а вообще! Поэтому её и перевели в творческие мастерские…

Я задохнулась от негодования и обиды. Тут Гелия дико насочиняла! Перевели лишь потому, что бабушка на том настояла, боясь моего преждевременного совращения. Но я продолжала посещать танцевальную студию, класс художественного чтения и общего развития, и никто не смог бы меня выгнать из Школы Искусств, где наставники всего лишь мне отсоветовали быть лицедейкой, если называть искусство перевоплощения его сущностным именем.

— Ты находишь её необычной? — Гелия всегда сильно раздражалась, если в её присутствии хвалили кого-то ещё.

— Она не кукла, а всего лишь закрытая штучка для понимания тех, кто тебя и окружает. Потому и оценить её тут никто и не способен.

Меня такие «похвалы» нисколько не обрадовали. Такое определение как «закрытая штучка» подразумевало некую скрытую порочную подкладку, якобы мне свойственную.

— Без всякого, разумеется, сравнения с тобой, моя звёздочка! — завершил он обсуждение той, кто таилась у приоткрытой двери. То есть обсуждение меня. Но они о том не догадывались. Гелия искренне решила, что я покинула пределы её жилья, а он… Тем самым была озвучена несущественная значимость для него и встреч на пляже, и последней встречи в Саду Свиданий. Так, игра по случаю, пустяковый флирт, о котором забывают очень быстро.

Семейные раздоры и примирения в присутствии третьих и даже четвёртых «лишних»

— У меня вечером спектакль, Рудольф, — протянула Гелия ласково-капризным голосом, очевидно, пытаясь его разнежить, чтобы потом обмануть и без проблем удрать от него, как она и хотела. Они надолго замолчали, наверное, целовались?

— Отстань! — раздражённо закричала Гелия первой, — Не забывай, что поблизости находится Ифиса!

— Ну и что? — в его мурлыканье прорезались металлические ноты. — Ты у себя дома. Отправь её куда-нибудь погулять, раз уж нам с тобою выдались столь редкие минуты взаимного желания. Или пусть в столовой закусит чем-нибудь, пока мы будет заняты своим семейным досугом. Я слишком долго пялился по ночам в свой потолок, пребывая в стылом одиночестве…

— Да не могу я! Чтобы так сразу с налёта? К тому же мне необходимо особое состояние собранности, если у меня спектакль вечером.

— Забей на него.

— Что за выражения ты себе позволяешь? Забыл, что тут находятся третьи «лишние»? Я приеду к тебе завтра и останусь на ночь.

— Зачем так долго ждать? Я соскучился, — опять замурлыкал он. — Прошло уже немыслимое количество дней, как я прикасался к тебе… Тебе всё равно, как я жил это время?

— Зачем ты преследуешь меня? — спросила она. — Когда за женщиной начинают бегать, ей всегда хочется убежать…

— Я бегаю?! — возмутился он. — Разве я не пришёл к собственной жене?

— Разве я жена?

— А я против разве твоего Храма Небесного Света? Пошли хоть завтра…

— Завтра? Ты шутишь? Дай же мне время на раздумье…

— Не поздновато ли для раздумий? Ты забыла, как бегала за мной прежде? От тебя невозможно было укрыться…

— Никогда так не было! — перебила его Гелия.

— Именно так и было! Я вовсе не считал, что ты так уж мне необходима. Может, я и не был бы против, избери ты себе, скажем, Арсения, которого и выбрал для тебя твой Хагор. Да и один разве Арсений? Все предоставили себя в твоё полное распоряжение… кроме меня.

— Разве не ты притащил меня в ваш подземный город?

— Я хотел только твоего исцеления. А всего прочего как раз остерегался, чуял, с какой штучкой столкнулся, — тем самым он подтвердил, что «штучка» это нечто сомнительное в его понимании. — Ты не давала мне прохода, возникала всюду, внизу, вверху, нигде не было от тебя спасения…

Никогда такое совершенство, как Гелия, не стала бы ни за кем бегать! Из-за этого самоуверенного бреда он совсем перестал мне нравиться. То, что его откровения могли быть правдой, казалось мне невозможным на тот момент.

Как акробат утратил свой сценический блеск

«Говори, говори ещё», — ядовито шипели мои мысли, Мне было необходимо напитаться необратимым уже отвращением к нему, и забыть о нём навсегда! Стоя за дверью, украшенной витражом, я не могла видеть их лиц, а то, что я подслушивала, злило ещё больше. А всё же, я не хотела расставаться с иллюзией по поводу его внезапной заинтересованности во мне, когда он бросал мне цветы с моста, когда хотел научить плаванью, когда выскочил на дорожку возле Сада Свиданий…

Неужели лишь от возникшей скуки, из-за нежелания изучать потолок над собственной постелью, когда Гелия слишком рискованно и надолго бросала его одного в «стылом одиночестве», он и игрался с глупыми девчонками? Мне хотелось стучать кулаками по витражу на двери, как я делала дома, оказывая сопротивление давлению бабушки на свою психику.

Радовало, что в отличие от него, я-то знала причину её замешательства, когда он влетел нежданным, да ненужным, хотя и мнил себя единственным для Гелии. Не был он единственным. Не был и любимым уже давно.

— Я устала! Уходи. Ты не вовремя. У меня работа не легче твоей.

— Не смеши! Какая работа? Какой-то реально кукольный театр! Как слепок из прошлого… Может быть, правда, что миры выпекают как пироги в кухне нашего общего Творца, то есть Надмирного Света по здешней вере? Откуда взялось такое подобие, какая-то карикатура на то, что было когда-то и у нас? Зрелищное искусство — для чего оно тут придумано? Для пустого развлечения или для формовки всех душ по заданному кем-то образцу?

Что такое он сказал? Я абсолютно ничего не поняла. Но чудаковатый наряд не может не отражать чудаковатости внутренней, вот что я решила. Впрочем, мне его внешнее оформление отчего-то невероятно понравилось. Только Гелия и все прочие и могли не оценить реально запредельный изыск всего его облика. Оценить могла только я!

— Ты у меня спрашиваешь, что ли? Может у вас там и насыщенная жизнь, а у нас-то что есть? Люди отвлекаются от серости и усталости, от мрачной реальности.

— Не отвлекаться надо, а менять эту реальность. Даже на личном уровне можно её отвергать, если уж не хватает усилий и ума для коллективного её преобразования.

— Пошёл грохотать своими поучениями, — огрызнулась Гелия, — учитель-преобразователь из других миров. Почему-то, зная тебя, ничуть не верю, что мир тот высший в сравнении с тутошним.

И опять я ничего не поняла из их перебранки. Видимо, разозлившись на неё окончательно, он вдруг сшиб с её головы красивый ободок с цветком, который я делала целый вечер для неё вчера из оставшихся лоскутков. Цветок вышел шедевром, а он сшиб его на пол, да ещё наступил высоким ботинком с замысловатыми пряжками не пряжками, с какими — то явно лишними штучками на них. Но и они казались необыкновенными, как и всё, что имело к нему отношение.

Я уже давно не только слушала их перебранку, но и смотрела на них через полуоткрытую дверь. Вдруг он поднял руку и резко разлохматил Гелии причёску. Испугавшись чего-то, я вышла за пределы гостевого холла и опять оказалась в прихожей. Я почему-то ощутила себя причастной к тому, что там происходило. Каждая очередная его фраза притягивала меня чем-то вроде поводка, который он укорачивал, и я не могла не подходить всё ближе и ближе к нему. Присутствие Гелии уже ничего не значило. Он пришёл не к ней, а ко мне! Поэтому он сердится на ту, кто ему мешает, на Гелию!

— Опять разрядилась, как дерево новогоднее! — Нелепое для меня тогда, как и все его предыдущие речи, выражение не отменяло его магического и непостижимого смысла. — Для кого? Я же не предупреждал о своём визите. Куда намеревалась отбыть? Не ври мне! — он схватил её за плечи и тряханул. Я не поверила своим глазам! Как возможен подобный переход от столь позитивно-весёлого, если по виду, человека до такого ненавидящего? Гелия отстранилась, но была спокойна, привыкнув, похоже, к таким перепадам.

— Ты не ушла? — поразилась Гелия. — Чего ты испугалась, Нэя? Даже побелела вся. Ты думаешь, что он меня прибьёт? Нет! Только не тут. А вот если бы тебя и Ифисы тут не было, то он бы точно шибанул меня так, что я отсюда улетела бы в холл. У него это в порядке вещей, чтобы ты знала! Может, оно и преждевременно, а всё же полюбуйся, на что они способны, наши ценители и обожатели! — Гелия нагнулась за цветком. Но он опять наступил на него ботинком. Ободок хрустнул, участь цветка под подошвой уже мало что значила.

— Не смей говорить в моём присутствии о своих обожателях!

— Что ты делаешь?! — вскрикнула я возмущённо, и он носком ботинка пихнул сломанное украшение в мою сторону.

— Если вещь твоя, то прости, я не знал. Я подарю тебе взамен нечто более ценное, — он поднял ободок с цветком из пёстрых лоскутков и кристаллов. Согнул его пополам с треском и сунул в карман своей куртки. — Я не скряга, я тебе заплачу за твою работу, — и, явно смутившись от моей гневной отповеди, достал деньги. Но их было настолько несуразно много, что я и не подумала брать. Зато Гелия ловко выхватила деньги из его рук.

— То не допросишься, а то расщедрился! — и спрятала деньги за своей спиной, зажав в кулачке, словно он намеревался отнять у неё то, что не ей давал.

— Не наглей, — сказал он ей, — оставь мне хоть чуть-чуть. Я и так по твоей жадности хожу зачастую без денег, а в столице это может быть и опасно. Я же не олигарх, а в некотором смысле простой труженик.

«Олигарх»? Что это был за жаргон? Или некий наукообразный термин?

— Нарисуешь. Ты умеешь и не такое.

— Рисовать я не умею. А воспроизводить деньги я не имею нравственного права. К тому же это преступление с любой точки зрения.

Разговор, который они вели, уже не казался мне странным, поскольку от собственной и всё повышающейся взволнованности я окончательно утратила понимание их речей. Да и в самой Гелии было столько странностей и несуразностей, что я к ним успела привыкнуть. Короче, они друг друга стоили, а вот Нэиль явно был третьим лишним. Уравновешенный и эталон нормы до сближения с Гелией, он давно уже помутился умом, заразившись ненормальностью от своей возлюбленной, явившейся откуда-то из глубин гор, где, как известно всем, обитали беженцы из страны, расположенной на островах океанического Архипелага. А давно было известно, что каждый второй оттуда — либо чародей, либо сумасшедший. Вразумить же Нэиля не мог и сам Тон-Ат, куда уж было мне.

— Ой-ой! Какой нравственный образец стоит передо мной! — и Гелия отвела руку за спину, сжимая деньги в кулачке. Чувствовалось, что она ему ничего не вернёт, если только их вырвут у неё силой. — Говорил мне: «Я бедный, бедный, как последний нищий у дороги! Не могу и бокал сока выпить в самом дешёвом доме яств. Не раз так страдал от жажды, что приходилось пить воду из бассейна для цветов на городской площади».

Гелия передразнивала его настолько смешно, вереща при этом голосом механической куклы, что я не выдержала и засмеялась, чем и поддержала выступление Гелии, охваченной не то, чтобы гневом, а больше презрением к тому, кого сама же и обнимала только что. Глаза её потемнели, и она уже умышленно принялась разоблачать его специально для постороннего зрителя, то есть для меня.

Тут и Ифиса присоединилась к зрительскому составу, откровенно высунувшись из соседней комнаты. На её лице играл возбуждённый румянец непонятного свойства, как будто её саму уличали в чём-то недолжном. Глаза актрисы, успевшей пресытиться как натуральными, так и игровыми страстями, сияли почти свирепой жаждой познать все тайны чужого интима. Они были ей ненормально важны, что наводило на мысль, что я пребываю в сообществе полупомешанных существ. Гелия же, подключившись к зрительской энергетике, выступала уже как на сцене.

— А сам-то совсем недавно сидел в «Ночной лиане» с девицей! Не из провинциального ли сена ты её уволок? Не тобой сорвана, к чему было тащить из рук жениха? А уж обёртка на ней — вкус — блеск! Ты и она, вы были там в центре внимания. Вы вдвоём выделялись там провинциальной дикостью одеяний. Иные из посетителей даже переговаривались, а не стоит ли обслуге заведения вышвырнуть отсюда этого тупого простолюдина, забредшего сюда в рабочей шкуре! А-а! Как же я забыла. У тебя Чапос в штатных модельерах ходит, не только девиц своих обряжает на продажу, но и тебя вон как приодел, в самую дорогую звериную кожу, настоящий аристократ подземелий! Вы теперь с Чапосом братья по звериной коже, что на вас. Но я ведь не говорила тебе ничего, хотя ты после неё и ко мне лез, думая, что я не чувствую ничего, не понимаю, с кем ты там тоскуешь, как говоришь, в гибельном одиночестве…

Вначале он оторопел от её импровизации, потом буквально лишился краски на своём лице, поскольку заметно выцвел своим жизнеутверждающим и ослепительным загаром. Он беспомощно озирался на зрительный зал, вертя головой то туда, то сюда, поскольку зрителей была всего пара, — то на меня, то на Ифису. Он явно не был счастлив от пребывания в фокусе такого вот внимания, когда выносились на суд его тайные похождения где-то и с кем-то. Ифиса подалась вперёд, как будто хотела подставить ему своё плечо для очевидного сострадания. Но он неожиданно придвинулся ко мне, взглянув так, что я сразу поняла, для кого и разыгран весь этот спектакль. Гелия играла на опережение. Она жаждала только одного — навязать ему жалкую роль недостойного персонажа, отвратительного для любой тонко-чувствительной и неопытной девушки. А таковой тут была я, а уж никак не Ифиса. Он быстро овладел собою.

— Разыгралась! — сказал он насмешливо. — Кукла игровая. Обзываешь других, а сама-то кто? Тут не твой кукольный театр, — чем и смял всю её игру. Но чудовищные для моих ушей разоблачения были уже озвучены. Значит, Ифиса и Эля не лгали про него. — Твои осведомители тебе лгут. Не было меня там в то время.

— А в какое время? Ты же не способен на ложь. Или способен?

— Разве ты видела сама? А тот или та, кто это говорит, то явно с целью тебя отпихнуть от него. Тебе оно надо? — всей своей великолепной грудью встала на его защиту Ифиса. Он оценил поддержку и обнял Ифису на глазах Гелии, включаясь уже в свою импровизацию.

— Я могу вместо тебя взять и другую куклу, вот эту, — и он сощурился вполне уже весело, а подмигнул зачем-то мне. Ифиса разгорелась при этом как утренняя или вечерняя заря, что неважно. Я ничуть не разделяла его веселья. Я отпрянула, не зная, как себя вести: юркнуть в холл или уйти домой? Став свидетелем дикой сцены, я жалела только Нэиля. Если бы он увидел всё! Он оставил бы Гелию навсегда! Вряд ли он предполагал, какие унижения она терпит. И я как-то не соотнесла его терпение к двусмысленности положения Гелии с его же характером, а решила, что виной всему только Гелия, и лично я никогда не потерпела бы такого отношения ни от кого. Я мнила себя совсем другой.

— Ты во всём видишь порок, но сам ты стремишься именно к нему, — сказала Гелия.

— Поговори ещё! — перебил он. — Забыла, как я тебя учил? А ты, — обратился он ко мне, — хочешь стать такой же, как они?

— Оставь её в покое, — Гелия пыталась освободить из плена Ифису, но ту никто и не удерживал, она сама, похоже, млела от счастья такого вот захвата.

— Весь мир театр, а мы актёры, — засмеялся он, опять глядя лишь на меня. — Надеюсь, что тот, в кого ты влюблена, не из мира этих лицедеев. У тебя же есть жених? Не может ни быть при такой-то внешности…

— Конечно, есть! — вскрикнула Гелия, — и конечно, он не лицедей, а кто-то получше тебя.

— Я так и думал, — ответил он. Все воззрились на меня, как впервые увидели.

— Кто ж такой? — вставила свою лепту в общее обсуждение Ифиса, задетая его вниманием ко мне, — Нет у неё никого! Я бы знала, — она продолжала млеть в его игровых объятьях, невероятно важных ей, и она не умела того скрыть.

— Да проваливай ты! — закричала ему Гелия. — Кто тебя сегодня звал? Кто ждал? Как можно так бесцеремонно вваливаться в любой день, в любой час, чтобы смять все мои важные мероприятия. Где обещания обо всём давать знать заранее? Разве у тебя отсутствует такая возможность? Или я должна её озвучить прямо тут? — Она постучала пальцами по его очень занятному и необычному браслету на руке, после чего сунула ему в лицо своё запястье с очень похожим браслетом, который я приняла за одну из её бесчисленных безделушек. — Я занята! Я имею право на собственную занятость, поскольку я…

Я увидела, как он наступил ботинком на ступню Гелии, обутую в мягкую и атласную туфельку. Она вскрикнула очень громко, — Контролируй свои копыта! — и ударила его в грудь кулаком, в котором были зажаты деньги. Будто ожидая этого, он схватил её в охапку, и Гелия сникла под угрозой, шедшей из его глаз.

— Одевайся! — сказал он тихо, но голос ничуть не соответствовал напряжению момента. Или он хотел предстать передо мною предельно вежливым и сдерживался. Ифиса, сделав мне знак рукой, чтобы я исчезла, поспешно скрылась там, откуда она и вынырнула. Похоже, она была приучена к их стычкам и всегда знала, когда нужно удалиться тому, кто тут посторонний. Я вернулась в просторный холл, где и намеревалась продолжить незаконченное шитьё.

— Дай мне хоть собраться, — ответила ему Гелия, после чего вошла за мною в холл, закрыв дверь. Я прижимала ладони к пылавшим щекам.

— Такое чувство, что меня облили ледяной водой, — пробормотала я, терзаясь таким режущим разочарованием, что еле удерживала слёзы. Все мои недавние грёзы уплывали прочь, как тот самый букет из надводных цветов, что распадался, увлекаемый и закручиваемый течением реки, без шанса собрать его заново в драгоценный дар, сброшенный сверху…

Но Гелия не поняла меня, — Зачем ты и вылезла-то? Дверь помчалась открывать. Пусть бы Ифиса… — она уже забыла, что сама меня и попросила открыть дверь, и говорила так от огорчения. При этом она деловито убирала деньги в свой хитрый тайник, встроенный в стену. Ключом от него был её собственный огромный перстень. Накал самых негативных чувств не мешал её нежности к деньгам. Она была не из тех, кто способен бросить деньги в лицо тому, кто её оскорблял при всех.

Понимание реалий жизни, в которой она зависела от чужого произвола, никогда её не оставляло. Гелия была двойственна. Щедра и расчётлива, лжива и правдива, ласкова и черства, — всё зависело от того, в каких обстоятельствах она проявляла ту или иную свою грань. Я заворожено следила за её действиями с тайником, недоумевая, кто смог создать для неё столь причудливую скрытую нишу в стене? Денег и драгоценностей там было столько, что я оторопела! А мне она постоянно отказывала в оплате на основании своего полного безденежья именно тогда, когда и нужно было мне платить. Оплачивала она мои труды всегда неохотно и с большой задержкой, зачастую и не полностью.

Я бы даже не смогла определить на глаз то место, где запрятан тайник. Но, вероятно, у Гелии имелся какой-то способ его находить в абсолютно гладкой стене. Я долго всматривалась в стену, когда она вновь стала монолитной. Наконец догадалась. Вверху над ним был ввинчен светильник. Видимо, Гелия знала нужное расстояние от него до скрытого крошечного замка. Не имея её перстня, никто бы не сумел открыть тайник, даже зная, где он.

Гелия насмешливо и недобро следила за мною, как будто я собиралась стать взломщиком её сокровищницы. Она сообразила, что нечаянно себя выдала. Теперь уж не отговоришься всегдашней несостоятельностью. Придётся заплатить мне все причитающиеся долги. А ей так не хотелось! Небольшую часть денег она оставила в руке, но отдавать мне не торопилась. А может, и не собиралась, приготовив их для себя. Ведь она собиралась уходить куда-то.

— Ведь заколка была моя, — сказала Гелия, хотя не заплатила мне за работу ничего. Да и только ли за украшение для волос я не получила ничего за последнее время? Гелия наглела в этом смысле всё больше, а я продолжала её обшивать и угождать всем её прихотям и капризам, презирая себя за собственную неспособность очнуться от её чар. Чего ради я тружусь и угождаю ей? Что даёт мне её якобы ценная дружба, поделенная пополам с Ифисой, всё же главной её подругой?

Чего ради Нэиль терпит её поведение? Что даёт ему её любовь, поделенная пополам с другим? И кому она отдаёт более ценную половину, это ещё вопрос. Пожалуй, впервые Гелия раздражала меня настолько, что я смело сказала ей, — Мне показалось, что он давал деньги мне. А ты схватила. Цветок был моей затратой. Я корпела над ним немало времени. Я не твоя рабыня, чтобы работать за так.

Она улыбнулась, — Давал тебе деньги? За такую никчемную ерунду и столько денег? Он давал деньги мне! Поскольку я его любимая жена.

— Ты уж определись, кому ты жена, — неожиданно выдала я.

— Что тебе за дело до человека, которого ты впервые увидела…

— Я уже сталкивалась с ним раньше… на пляже как-то… да вот и вчера в Саду Свиданий…

— Сталкивалась? В каком смысле ты с ним сталкивалась? Сказал тебе пару пошлых комплиментов, просто проходя мимо, чтобы тут же о тебе и забыть! — она подобрала точное определение; «мимо проходящий»! — Он неисправимый бродяга! Он обожает скитаться по всему континенту, чтобы ты знала. И скольким встречным он улыбается как ненормальный и раздаривает свои обещания прокатить на небесной колеснице! Ты ведь знаешь, что существуют подобные легенды о пришельцах, скачущих по облакам на каких-то там колесницах без колёс? Вот он подобным образом и развлекается. Тебе-то не обещал, случайно? А все девушки шарахаются от него, как и положено при встрече с безумцем. Или ты не заметила, что он не в том формате живёт, что все прочие вокруг?

— На небесной колеснице…. Разве такое возможно?

— Нет, если бы речь шла о нормальном человеке…

— Ничего безумного он не обещал и вёл себя нормально. Всего лишь поболтал со мной и Элей…

— Видишь! Ему что Эля, что ты — без разницы! Игрун, одним словом. Но дремучий самоучка, актёрского мастерства не понимает совсем. Презирает даже. Неужели ты решила, что он тебя запомнил, если даже и приставал к тебе и какой-то Эле? Нет! Но до чего дошёл! Бродит уже по Садам Свиданий как юноша!

— Разве он старик? Ты сама выглядишь старше, чем он…

— Он? Если бы я озвучила тебе его возраст, вот бы ты удивилась!

— Чему бы?

— Тому, что он оборотень!

Какое-то время мы молчали. Я не понимала, о чём именно сообщила мне Гелия. Что за смысл она вложили в это странное определение.

— Я не верю ни в каких оборотней, а сегодня вот… Чапос тоже болтал про каких-то оборотней, но сам и есть подлинный оборотень. Вот уж…