Помоги проекту - поделись книгой:
Персональные компьютеры в этом мире стоили дорого, и покупались только по специальным разрешениям, в основном научными сотрудниками и партийными работниками. Гораздо дешевле стоили игровые приставки, на которых можно было не только играть, но и заходить в общую сеть — ЭЛС, Электронные Линии Связи. У Соболева дома не было ни того, ни другого, зато в городской библиотеке стояли полноценные рабочие станции для всех желающих, готовых заплатить десять копеек за час.
Я постучал по клавиатуре, встроенной в столешницу, выделил трекболом нужный элемент, и вывел на экран. Велесов нашёлся сразу, он родился на четыре года раньше Соболева, в 1979-м, а в космос полетел в следующем веке, в две тысячи шестом. Первая лунная экспедиция, четыре космонавта. Велесов был командиром, Валентина Лагина — бортинженером, Валерия Шацкая — учёным-исследователем. Значки 511, 513 и 514. Всем им раздали ордена Ленина, каждому была посвящена отдельная статья. Соболеву Н.П, который в этой экспедиции был пилотом и упоминался только один раз, статьи не полагалось. Даже на фотографии, на которой покорители космоса стояли вместе, их было только трое, а Соболева аккуратно подвинули за край, оставив от него кусок руки.
Соболев Николай Павлович — первое, что я вбил в поисковом запросе в понедельник, посчитав, что ордена Ленина просто так не выдают. Но то ли подвиг майора запаса был не такой значительный, то ли по другой причине, поисковая система и в тот раз ничего не выдала, и в этот. Называется — служили два товарища, один стал генералом и героем, а второй — алкашом и дворником. Звезду Героя, кстати, Велесову выдали недавно, два года назад, за «героизм и мужество, проявленные в сложных боевых условиях».
В кармане зазвонил телефон — как оказалось, трубку, прицепленную к телевизору, можно было отстегнуть и носить с собой. На экранчике высветился незнакомый номер и надпись — «Поликлиника».
— Николай Павлович, — произнёс женский голос, — доктор Брумель ожидает вас сегодня в пять часов вечера, кабинет сто шестнадцать.
И трубку повесили.
До вечера времени было хоть одним местом ешь, а до обещанной в субботу синхронизации — ещё больше. Тело Соболева мне с каждым днём всё меньше нравилось, точнее говоря, не понравилось оно сразу, а дальше уже всё новые и новые недостатки выползали. Я хоть полноценным врачом не был, но понимал, что жить этой, как написали мои таинственные друзья, оболочке, оставалось недолго, и витаминами здесь не обойтись. У Соболева болело всё, и печень, и почки, и поджелудочная. Желудок — тот от любой еды пытался желчью изойти. Сердце сбивалось в аритмию, голова кружилась, стоило наклониться — подступала тошнота, в общем, дохлый тип попался. От ежедневных уколов если и было улучшение, то временное, к утру всё возвращалось.
И что странно, тип этот за собой следил, грязной одежды, кроме как той, что была на мне в понедельник, я не нашёл, вещи лежали в шкафу чистые и относительно новые, в углу комнаты стояла двухпудовая гиря, а тело, если на рожу не смотреть, было подтянутым и мускулистым. В своей жизни я синяков видел достаточно, из машины скорой помощи они сразу перевозились в реанимацию. Дряблые тела, выпирающие вены, отёки и артритные пальцы, всего этого у Соболева не было. Словно на молодой относительно пресс насадили голову шестидесятилетнего старика.
Мышцы после уколов требовали физической нагрузки, по пути домой я сделал небольшой крюк до Вокзальной улицы и зашёл в спортивный магазин, полюбовался на штангу, походил вокруг новенького мотоцикла Ява за две тысячи, и возле стенда с охотничьими ружьями уткнулся в стоящие в ряд велосипеды. Ничего похожего на права я у Соболева не нашёл, и мотоцикл мне не светил, а ограничивать себя пешими прогулками не хотелось. Из десятка велосипедов горный был только один, остальные — складные или дорожные.
— Можете оформить рассрочку, — отозвался продавец на мою просьбу придержать байк некоторое время. — Шесть месяцев, по семьдесят рублей. Велосипед отличный, титановая рама и вилка тоже титановая, семь скоростей, трансмиссия немецкая, дисковые тормоза Чехословакия, шины тоже немецкие, бескамерные. В комплекте противоугонный замок идёт, вещь дорогая, сами понимаете.
И спросом не пользуется, это я тоже понял.
— Давно стоит?
— Да уже год почти. Для рассрочки только паспорт нужен.
Посмотрел на ценник — шестьсот рублей, это даже больше, чем у Соболева было в заначке, зато велосипед был красив и главное, функционален. Титан, говорят, чтобы сломать, очень сильно постараться надо.
— Беру, — решил я.
Оформление много времени не заняло, продавец взял мой паспорт, развернул его, приложил голограмму к экрану планшета, соединённого с кассой толстым проводом, попросил прижать большой палец к квадратику в нижнем углу, и выдал мне шесть квиточков по сто рублей.
— Первая оплата через месяц, — сказал он, — можно здесь или в любой сберкассе, только вы уж постарайтесь в срок, а то потом пени пойдут.
— Большие?
— Пять процентов годовых первые три месяца, а потом исполнительный лист, — мой помятый вид не внушал продавцу особой уверенности, но продать лежалый товар, видимо, очень хотелось.
Велосипед показал себя отлично, неровности дороги глотал, словно пылинки, я завёз его в квартиру, и уже через полчаса елозил метлой по асфальту. Особенно много мусора было около урн, смятые фантики, стаканчики от мороженого и окурки лежали кучками рядом с железными вёдрами, словно бросить всё это в контейнер какая-то местная религия не позволяла. Тело Соболева на физический труд отзывалось с затаённой радостью, задумавшись, я пропустил момент, когда к звуку метлы прибавился ещё один, скрежет металла по асфальту. Обернулся — мой сосед решил трудом искупить свою вину.
Не переговариваясь, вдвоём мы убрали весь мусор буквально за полтора часа. Высыпали последний мешок в бак, я оглядел оттаявший газон — кучки экскрементов гордо возвышались над прорастающей травой.
— Эту срань пусть сами убирают, — сказал вслух.
Сосед, видимо, понял это как предложение поговорить.
— Ты эта, Палыч, извини, что так вышло, — виновато произнёс он, — Любка, она чумовая, как что в голову втемяшится, не выбить. Сам не знаю, что на меня нашло, у ней же кума в больнице работает, вот прибежала в воскресенье, кричала, что помер ты с перепоя. Ну и она ночь думала, а потом вон как. Ты уж не серчай больно, а?
— Проехали.
— Её ведь тоже можно понять, — если человек решил извиниться, его не остановить, — ты как сюда приехал, словно с цепи сорвался, пьянки там, гулянки нескончаемые, дети со школы идут, а ты пузыри на площадке пускаешь. Потом вроде утих, мы было успокоились, и вот опять.
— Ты с больной головы на другую больную не перекладывай, — я строго посмотрел на соседа. — Борис, у меня в ящике стола лежали три упаковки лекарства, оно по спецзаказу сделано в военной лаборатории, вещь секретная, сам понимаешь. Если это жена твоя забрала, пусть вернёт, ей никакой пользы, а мне от болезни надо, от пеллагры. Всё из-за радиации.
— Космической? — подсказал Борька. — Палыч, зуб даю, узнаю, как с работы придёт, уж будь уверен, вломлю ей по первое число. Ну я пойду?
— Иди, — разрешил я. — Хотя, постой. У тебя есть на чём писать? Бумага там, фломастеры?
Через два часа у подъездов висели объявления.
Коряво, но я подумал, что сработать должно, на шапки питомцев, может, и отдадут, а вот с двадцатью пятью рублями — здесь это была сиреневая бумажка, расстаться не каждый сможет.
Поликлиника, как и всё в этом городке, находилась неподалёку. Двухэтажное здание за полосатым забором встретило меня очередью в регистратуру. Я прошёл мимо окошка, в котором пожилая женщина очень неторопливо что-то заполняла, опираясь на стопку толстых медицинских карт, и поднялся на второй этаж. Нумерация кабинетов заканчивалась на сорок девятом, дальше, в самом конце коридора, находилась лаборатория.
— Простите, — я остановил мужчину в белом халате, — мне нужен сто шестнадцатый.
— Спецконтингент? — врач недоверчиво меня оглядел, — здание это обойдите кругом, следующий корпус.
Не знаю, что он так на меня пялился, оделся я во всё чистое, и ботинки начистил, выглядел гораздо лучше, чем несколько дней назад. Да что там, даже румянец на щеках появился и отеки возле глаз уменьшились.
На корпусе, стоящем во дворе, висела скромная табличка — «Филиал № 4». Рядом, на парковке, стояло пять чёрных автомобилей, столько же мужчин в пиджаках курили, что-то бурно обсуждая. До меня доносились отдельные слова, точнее, фамилии, которые мне ничего не говорили. Я пристегнул велосипед к перилам, перевёл рычажок на замке в положение «охрана», диод замерцал синим. Замок блокировался цифровым кодом, целых десять колёсиков с цифрами, в моём случае — номер мобильного, пусть угадывают.
Внутри филиала 4 было прохладно и немноголюдно, вместо окошка регистратуры — низкий барьер, за которым стояли две молоденькие медсестры, беленькая и чёрненькая.
— К доктору Брумелю, — сказал я, поздоровавшись.
Видимо, что-то не то сказал, потому что девушки засмеялись.
— Паспорт, пожалуйста, — попросила брюнетка, забрала у меня красную книжку и потыкала пальцем в экран. — Соболев Николай Павлович. Вы ведь на пять записаны?
— Сейчас никак? — по своему опыту я знал, что у врачей всегда есть свободное время.
— Сейчас узнаем, — сказала блондинка, и прыснула снова. — Оксана Леонидовна, к вам Соболев.
Откуда-то сбоку появилась женщина лет тридцати пяти, с большими чёрными глазами, пухлой нижней губой, длинным носом и родинкой повыше брови. При виде меня она вздохнула.
— Здравствуйте, Соболев, к чему такая спешка? Я вас только через два часа ждала.
Врач эта мне не понравилась. На Соболева она смотрела, отводя глаза, и явно мне, то есть ему, была не рада. Но деваться почему-то доктору Брумель было некуда. Она подхватила толстый планшет, и зацокала каблуками по коридору, не оборачиваясь. И только когда дошла до второй по счёту двери и взялась за ручку, посмотрела в мою сторону.
— Пора, — я подмигнул девушкам, и не торопясь зашёл в кабинет.
— Раздевайтесь, — врач кивнула на ширму.
— Мне закрыть больничный.
— Соболев, я должна вас осмотреть, — Брумель говорила, опершись локтями на стол и спрятав лицо в ладонях, — рубашку снимайте, штаны оставьте.
Пришлось пройти за ширму, стянуть рубаху и майку. Здесь зеркало было побольше, чем дома, и позволяло осмотреть себя целиком, в который раз удивился, как этому алкашу Соболеву удалось такое тело сохранить, даже кубики на прессе не расплылись. Согнул руку в локте, напряг бицепс, от такого и в реальной жизни я бы не отказался. На теле белели два шрама от пулевых ранений, их я повидать успел достаточно, в больницу кого только не привозили, в том числе бывших вояк. Одна, старая отметина, на животе, слева от пупка, вторая, посвежее, возле правой ключицы.
Доктор Брумель поднялась со стула, подошла ко мне, снимая стетоскоп с шеи. Провела пальцем по груди, задев шрам.
— Что с тобой на этот раз случилось, Коля? — спросила она. — Ты же мне обещал.
(6). Сторона 1. 17 апреля, пятница
(6). Сторона 1. 17 апреля, пятница.
— Раз обещал помочь, помогу. Но результат не гарантирую.
Отчим Димы, Леонид Петрович, был явно не в духе. Почему-то его родственница считала, что он, майор, заместитель начальника полиции города, может повлиять на приёмную комиссию, чтобы те зачислили его племянницу вне конкурса. Для Вики ситуация вырисовывалась почти безнадёжная, на пять целевых мест лечебного факультета претендовали десять человек, и это сейчас, весной. У всех были направления от больниц, причём у двух — от городской, и Вика с её рисующимися трояками в аттестате и плачевной подготовкой к профильному экзамену, похоже, пролетала.
— Вот и помоги, — Светлана Вадимовна строго посмотрела на двоюродного брата. — Хоть какая-то польза от тебя будет. Девочка врачом хочет стать, а не пилюлями торговать. У неё, может, призвание.
Будущий врач уткнулась в смартфон, и на разговор внимания не обращала, на предложение стать фармацевтом — там на те же пять целевых мест только троих набрали, она фыркнула и заявила, что не царское дело валидол старушкам продавать. И вообще, среди её подписчиков врачи котируются, а аптекари нет, потому что врачом быть модно и престижно.
По мнению Димки, это был железобетонный аргумент, после такого его отчим должен был встать, и перестрелять гостей из табельного оружия — меньшего они не заслуживали. Но мысли свои озвучивать не стал, взял ещё один пирожок с капустой, от него толку было больше, чем от всей этой болтовни. Димкина мать тоже помалкивала, она свояченицу свою не любила.
— Нефёдову можно позвонить, — задумчиво сказала тётя Света. — У него выход на директора филиала наверняка имеется.
— Так помер он, — радостно сообщил майор, проигнорировав предупреждающий взгляд жены. — Уже два дня как похоронили.
— Ну и дела, — Светлана Вадимовна тяжело вздохнула, — а вы-то на похоронах были? Этот-то не приезжал?
— Нет, — решительно сказала мать. — Повесился, и всё, чужой человек, посторонний. Мы его знать не знаем, до него и до похорон нам дела нет.
— Конечно, — согласилась тётя Света, только как-то неубедительно. — Так и есть, посторонний. А давайте-ка наливочки выпьем, а то вон, вино закончилось. Лёнька, где у тебя настойка-то? Ты ж любитель за воротник заложить.
У Димки зазвонил телефон, он взглянул на экран, поднялся.
— Спасибо, мама, и тебе, дядя Лёня, за еду, — сказал он. — Дела, опять Натаныч звонит.
— Хорошо, ты иди, Димочка, а мы тут ещё посидим, — мать подскочила, чуть ли не насильно вывела сына на лестничную площадку, захлопнула дверь. — Светка, ты дура, что ли? Этот не приезжал, язык без костей.
— Да я чего, я от неожиданности, — Светлана Вадимовна попыталась оправдаться. — Наконец-то старый козёл сдох, чтоб ему на том свете на костре вертеться. Хотя с институтом он мог бы помочь.
Вика оторвалась от телефона.
— А что не так с этим Нефёдовым? — спросила она.
— Не твоё дело, — шикнула на неё тётя Света. — Сиди вон в трубку свою пялься. Давай, Лёнька, разлей-ка по стопочке, помянем раба божьего Сергея. Ох они там встретятся, чую, весь ад взбаламутится.
Дмитрий завёл скутер, и не спеша поехал в сторону больницы. Уж больно мать суетилась с этим Нефёдовым, думала наверное, что он не знает ничего. А Димка знал, бабушка всё рассказала незадолго до смерти — и то, как отец его у Нефёдова водителем работал, и то, как пропал, когда сам Дмитрий ещё на свет не появился. Нефёдов тогда откупился от них, денег дал и машину купил. Бабка считала, что не просто так Сергей пропал, а потому что размолвка у него вышла с младшим сыном Нефёдова из-за Димкиной матери. Только после того случая Нефёдовский отпрыск в Америку свинтил, и больше здесь не показывался, а мать через два года вышла замуж за лейтенанта, который дело вёл, то есть за Леонида Петровича. Но это всё было делом прошлым, своего отца молодой человек только по фотографии знал, а Нефёдова не знал вообще, то есть видел несколько раз издалека и один раз вот недавно, совсем близко, но уже холодного и необщительного.
В патологоанатомическом отделении всегда было тихо. Герман сам разговаривал в полголоса, и от подчинённых того же требовал, и хотя здесь Димка бывал только по служебной необходимости, ну и когда подменял кого-нибудь, правилам общим подчинялся.
— В чём дело? — тихо спросил он у Петра Васильевича, врача-патологоанатома и по совместительству судмедэксперта.
Тот сидел, мрачно глядя на пустой стакан.
— Да лютует зятёк, чтоб его, — Пётр Васильевич Чуров приходился Самойлову тестем, но семейный авторитет свой отстоять не смог, — как чуял, что не надо лезть.
По словам врача, он пришёл в морг в воскресенье поздно вечером, и решил поработать — в пятницу привезли мужчину с ножевым ранением, он умер прямо в машине скорой, и следователь очень ждал заключение. Но почему-то сначала Чурову попался на глаза именно Нефёдов, которого родня забирала в понедельник. Покойника уже подготовили — обмыли, наформалинили и костюм приготовили. Во враче проснулся эксперт, который решил, что картина смерти неполная, он заново описал труп, разрезал его, взял несколько образцов на анализ, а тело потом аккуратно зашил — и всё это ночью, в полном одиночестве. Внешних признаков насильственной смерти эксперт не обнаружил, зато кое-что раскопал внутри, и в понедельник утром образцы вместе с заключением ушли в областную лабораторию на токсикологию. Там-то и выяснилось, что помимо формалина, в тканях мертвеца есть ещё кое-чего.
— Алкоголь — зло, — врач сплюнул, достал из ящика стола реторту и плеснул спирта в стакан. — Короче, теперь эксгумацию делать будут. Видишь какие дела, Муля, мастерство оно или есть, или нет, его не пропьёшь.
— Погоди, — Димка помотал головой, — как так получилось, что Натаныч знает, а отчим мой — нет?
— Так официальные-то документы только к вечеру будут, вот тогда и позвонят. Так что готовься, паря, следователь тебя обязательно вызовет.
— Чёрт, — выругался фельдшер, — твою мать.
— Её самую. Виталя-то, небось, в машине сидел?
— Ага.
— Хитрый, гадёныш. Ты бы тоже поумнел, один к телу не ходи, чем больше свидетелей, тем тебе спокойнее, сколько раз уже говорили. Герман, а ну иди сюда!
— Орать будешь — уволю, — высунулся из прозекторской Самойлов. — Увижу, что бухаешь на работе, вылетишь в два счёта, не посмотрю, что ты заслуженный. На пенсию пойдёшь, давно пора.
— Никакого авторитета, — Василич допил спирт, убрал реторту обратно в стол. — Видишь, неприятности у него. Нефёдова-то сжечь были должны, а в крематории хрень какая-то случилась, на день отложили, вот дочка и завелась евойная, мол, копайте и всё, нечего покойнику дольше времени лежать. Его и похоронили в гробе, значит, а теперича выроют. Свежий ещё. А куда его везти, как не сюда. Тебя чего вызвали-то, смена твоя в воскресенье с утра на сутки, в терапии?
— Ну да.
— Сдвинули. Короче, сюда приходишь в субботу вечером, подменишь Федю, он опять заболел до невменяемости, с полуночи у тебя травма, а потом с утра уже терапия, как положено, но до вечера. Митрошенков тебе два дежурства закроет. Так что если деваху свою куда в субботу пригласил, отбой. А теперь поехали в Девятое мая, там старуха окочурилась, Виталика нет, а я за руль не могу, — врач кивнул на стакан, — как выпью, ни-ни. Строго, ёпт. Натаныч, сколько нам полагается за старушку?
— По полтора косаря, — Герман вышел, вытирая руки полотенцем. — Участковый уже там, вас ждёт. За руль кто-то сесть должен, ну а этот деятель с тобой за компанию, чтобы глаза мне здесь не мозолил. Осмотрите, заказ получите, заберёте. И, Василич, чтобы никаких там поминок и прочей ерунды, одна нога здесь, другая тоже здесь, работы невпроворот, срезы Лямфельда будут готовы вот-вот, взглянуть надо. А то я в сомнениях.
— Слушаюсь, мой фюрер, — Чуров тяжело поднялся, — давай, холоп, готовь карету, а то барин гневается.
Когда садились в машину, Дима вспомнил, где слышал эту фамилию. У юриста, который завещание притащил, так фирма называлась.
— Василич, а Лямфельд — это кто? — спросил он.
— Да алкаш пропойный, лежит в хирургии, а что?
Поделиться книгой: