Помоги проекту - поделись книгой:
В танке заметили бегущего, и воздух над его головой прошила зеленая трасса. Казалось, все пули до одной просвистели мимо самого уха. Терехов мгновенно упал на землю правым боком, все так же бережно придерживая драгоценную сумку, отполз в сторону и снова вскочил на ноги.
Уловка удалась башенный стрелок потерял его из виду.
Метрах в двенадцати от танка Терехов плюхнулся в лужу. Он пробежал совсем пустяк, но запыхался.
Он встал на колени, расстегнул сумку, нащупал бутылку, но решил почему-то бросить сперва вторую бутылку, будто это имело какое-нибудь значение. На память опять пришла прилипчивая, неуместная шутка: «Вам без какого сиропа: без вишневого или без клюквенного?»
Зажигательную бутылку КС опасно брать при метании за горлышко. Терехов взял бутылку в обхват, ладонь легла на этикетку с пенящимся бокалом.
Он замахнулся, откинувшись всем телом назад, и швырнул бутылку в танк. Всю силу, всю меткость, всю свою злобу вложил он в этот бросок.
Терехов испугался, не услышав звона разбитого стекла: «Промах!» Но тотчас же на броне показался огонь. Розовые языки зашевелились на ветру. Жидкое пламя растекалось все больше, и вскоре огонь охватил корму танка.
Над танком поднялся столб черного дыма, и до Терехова донесся запах горелой резины. Но башенный стрелок по-прежнему строчил зеленым свинцом, и Терехов припал за пеньком к земле.
Терехов знал, что позади танка, в нескольких метрах от него, есть мертвая зона обстрела, где пулемет бессилен.
Он подполз еще ближе. Стало так жарко, что от мокрой шинели пошел пар.
Терехов нащупал в сумке другую бутылку и разбил ее о башню.
Огонь взялся с новой силой, огненные кляксы показались на броне. Верхний люк открылся, и над ним показалась голова в шлеме.
Терехов едва успел вспомнить о том, что винтовка осталась в окопе, как услышал очередь из пулемета, и фашист провалился в люк. Пулемет был голосистее танкового, у которого звук отчасти поглощается машиной. И Терехову стало радостно от мысли, что за его поединком следили и вовремя пришли на помощь.
Чадный зной заставил его отползти в сторону, в темноту.
— Сюда, сюда, товарищ сержант, — зашептал кто-то совсем близко, прерывисто дыша.
Кто-то махал левой рукой. Голова его лежала на бруствере окопа. Терехов полз от света и потому не сразу узнал человека в лицо.
— Ксюша!
— Горит! — воскликнул в ответ Ксюша, будто он сообщал товарищу свежую и поразительную новость.
Терехов услышал, что Ксюша тяжело дышит.
— В плечо, — сказал Ксюша, морщась от боли. — Только замахнулся — и вот…
Рядом на бруствере лежала связка гранат. Ее не смогла удержать простреленная рука — сильная раньше, беспомощная теперь.
Утро застало Терехова в чужом окопе за перевязкой. Окоп был мелковат для долговязого Ксенофонтова. Как он сам об этом не подумал? Может, земля уберегла бы его, бедолагу?
В танке уже взорвалось все, что могло взрываться, а он еще исторгал в небо вонючую копоть, и непонятно было, откуда в нем взялось столько горючего материала.
Ветер сносил смрадный дым на белые стволы берез, которые сейчас, утром, стали оранжевыми.
ХОДКАЯ ФАМИЛИЯ
Мы сидели с сержантом Перетягиным в блиндаже у камелька и сушили валенки. От подошв, обращенных к огню, подымался легкий парок. Огонь в печурке слабый, и его с трудом хватает на то, чтобы сушить две пары валенок одновременно.
У входа в блиндаж стоит часовой. Труба от печурки выведена прямо в траншею, и часовой подходит, чтобы погреть руки о трубу. Скрипит снег под его ногами.
Из темноты угла блиндажа доносится дыхание спящего, ровное и глубокое. Это, вернувшись с охоты, спал снайпер Александр Иванов. Очень хотелось побеседовать с Ивановым, но будить его было жаль, и я попросил Перетягина рассказать о товарище, о его боевых успехах. Перетягин подбросил в печурку несколько сухих поленьев и начал рассказ:
— На Октябрьские праздники пожаловала к нам делегация тульских рабочих. Заглянули и в наш блиндаж. Иванов как раз винтовку свою чистил: ударили тогда первые заморозки, и мы перешли на зимнюю смазку. Встал он, а руки в веретенном масле — ни поздороваться, ни попрощаться.
«А это, — знакомит гостей командир роты, — наш товарищ Иванов».
«Вы и есть Иванов?» — спрашивает молоденькая делегатка и так ласково на него смотрит.
«Я», — отвечает Иванов.
«Как же, — говорит, — как же, наслышаны мы про вас много. Очень приятно познакомиться».
А у Иванова язык прилип к гортани. Покраснел он, стоит и молчит.
«Да вы не смущайтесь, — говорит делегатка и опять ласково смотрит на Иванова. — Такими делами гордиться нужно, а вы стесняетесь».
Иванов еще больше покраснел, но молчит и только руки ветошью вытирает. Тут мы поняли, в чем дело.
А дело в том, что есть в нашей дивизии снайпер Иванов Владимир — на все окрестности знаменитый стрелок. О нем и в газетах писали и разговор шел повсюду. Вот тульская барышня нашего Иванова за того снайпера и приняла.
Все мы это поняли, но ни у кого язык не повернулся объяснить ошибку. Сам Иванов растерялся, а мы пожалели парня, не хотели его при делегации, и тем более при такой симпатичной девушке, еще больше в краску вгонять.
Делегаты ушли и больше мы их не видели.
После того Саша Иванов весь день ходил хмурый, ни на кого не глядел, а вечером, когда мы остались вдвоем, спросил:
«Ты того Иванова, снайпера, видел?»
«Нет, — говорю, — только в газете про него читал».
«Интересно бы познакомиться. Все-таки однофамилец. Сколько у него на счету?»
«А это сообщают».
Я достал номер нашей дивизионной газеты с портретом снайпера Иванова. Может, фотограф неправильно свою прицельную рамку наставил, не поймал Иванова в оптический прицел или как он там у них называется, а только фотография получилась темная. Стоит человек — как в дыму. Личность разобрать трудно, но внизу под портретом ясно написано: «Тридцать три немца отправлены Владимиром Ивановым в недра русской земли».
«Вот это — настоящий Иванов! — сказал Саша. — Не зря тогда барышня меня, то есть его, поздравляла».
И улегся спать.
Утром мы Александра на месте не нашли. Он пришел к обеду.
«Где был?»
«У оружейников», — ответил он нехотя.
На другой день он опять ушел из блиндажа до свету, а явился только к ночи.
«Где был?»
«На охоте». По глазам было видно, что настроение у него веселое.
Пристрастился он к этой охоте до последней степени. Командир роты дал ему в наблюдатели бойца Кампанцева, снабдил того наблюдателя биноклем. Вот они вдвоем на опушке рощи Квадратная и караулили немцев.
Перетягин подложил в печурку полено, прислушался к дыханию спящего и продолжал вполголоса:
— Уйдет Иванов на охоту, свои захотят найти — никак не смогут.
Зимой на снайперской должности состоять трудно. Час, два, три лежать в снегу, не шевелиться — это не всякий может. Тут нужен человек с прилежным характером.
Костер тоже под носом у немцев не разложишь, а на кухню ходить некогда. Снайперская жизнь известная: на ладони пообедаешь, из пригоршни напьешься. Иногда до того в снегу належишься — цигарки не свернешь: не гнутся пальцы. Или положишь палец на спусковой крючок, а железо к пальцу прилипает. Мороз! Хочется поскорее влезть рукой в рукавичку, а нельзя — можно фашиста проворонить.
С полмесяца назад подался и я на охоту вместе с Сашей Ивановым. Пришлось и мне акты на мертвых фрицев составлять. Там-то и там-то, мол, тогда-то и тогда-то снайпер Иванов с такой-то дистанции убил фашиста. В чем и расписываюсь, наблюдатель такой-то, то есть Перетягин.
Не с первым снайпером вожу я знакомство, сам хожу на охоту, но скажу откровенно: такого мастера нужно поискать. За два месяца — и так поднялся! Если по нашей ротной жизни судить — простодушный, веселый паренек, и профессия у него до войны такая открытая была, вся на виду — инструктор физкультуры. Откуда у него только эта хитрость взялась?
Первой пулей уложит фашиста, а потом еще раза четыре пальнет, уже без прицела. Это чтобы фашисты снайпера не заподозрили. Пусть думают — шальные пули свистят.
Или еще — спрячет свой выстрел за пулеметную очередь. Пойди разбери, что здесь снайпер, когда пулемет все глушит.
Лежал я в тот день с биноклем, наблюдал. Немец вышел из блиндажа — и бегом в глубь леса. Осенью ту тропинку за деревьями не видно было, вот фашисты и повадились по ней ходить. Позже лист облетел, все насквозь стало видно, а тропинка, по старой памяти, у них еще в ходу.
Бежит солдат с котелком пять метров… десять — нет выстрела.
Даже сердце зашлось. Что такое? Почему Иванов моргает? Хоть и трудно того бегущего солдата подстрелить, но вещь возможная.
А Иванов молчит.
Немец скрылся. У меня руки дрожат, бинокль пляшет. Экая досада!
Но вот солдат с котелком опять показался на тропинке. Шагает степенно, не торопится. Здесь он и отобедал. Сразу на всю жизнь. Пришлось мне четвертый акт за день на морозе писать.
«Ну и испугал ты меня, Саша, этим солдатом! — сказал я вечером. — Боялся — упустишь…»
«Тут бояться нечего, — сказал Иванов. — Время было обеденное, значит, ясно — за супом. Зачем же его пугать? Все равно он обратно пойдет, и пойдет тихо, чтобы суп из котелка не расплескать».
И тогда понял я, что Александр наш знатным снайпером может стать, на всю дивизию прослыть.
Так оно и вышло. Вчера он шестьдесят первого фашиста подкараулил — это около горелой березы, за дорогой.
Слух о нем уже по всей дивизии и даже больше, чем про Владимира Иванова, потому что Владимир месяц в госпитале пролежал, а до ранения на своем счету сорок семь фашистов содержал.
Недавно на слете снайперов встретились оба Иванова, познакомились.
Тот, Владимир, смеется и говорит нашему:
«Вот потеха! Пришел ко мне товарищ из газетной редакции и просит про солдата с котелком рассказать. А ведь это вовсе твой солдат. Я и говорю товарищу из редакции: «Ивановы — фамилия ходкая. Немец с котелком моего товарища работа, Александра Иванова». — «Как?! — удивляется товарищ из газетной редакции. — Значит, не вы — известный снайпер?» — «Почему же? — обижаюсь. — Я свою славу имею, но только Александр сейчас впереди шагает, значит, ему и почет громче».
Нужно сказать, что и Владимир воюет храбрейшим образом и в снегу лежать, караулить фашистов, не ленится. Хочет нашего догнать. Так что кто из них будет настоящий, известный снайпер Иванов, а кто только его однофамилец, сказать трудно. А скорее всего, придется обоих в знаменитости зачислить…
Перетягин плюнул на раскрасневшуюся печурку, как бы желая удостовериться, насколько она раскалилась, и начал укладываться на ночлег.
Я лег на хвойный матрац между ним и Ивановым. Иванов по-прежнему крепко спал, совсем по-детски подложив ладонь под щеку и чему-то улыбаясь во сне.
Я намеревался поговорить со снайпером рано утром, но, когда проснулся, Иванова уже и след простыл.
ДОРОГА НА ДОРОГОБУЖ
Человек — не птица, он не умеет спать на деревьях. А вот Жарков спит на деревьях, не привязываясь.
Кроме того, Жарков может, в случае надобности, натыкать веток себе за пояс, за воротник, за голенища и притвориться кустом. Умеет читать следы, как путевые указатели. Умеет плыть так, чтобы из воды виднелась только каска и узкая полоска лица, а спички в кармане оставались сухими.
Жарков не любит воевать в разведке, как он выражается, «впроголодь». Обычно он берет с собой четыре гранаты и два запасных диска к автомату ППД.
Возвращается Жарков налегке и располагается на отдых лишь после того, как вычистит закопченный автомат и завернет его в чистую портянку.
Вернувшись вчера, Жарков допоздна зашивал гимнастерку: ему продырявили правый карман, рукав на локте и обшлаг.
— Что за починка? — спросил Кожухарь, сосед Жаркова по блиндажу.
Кожухарь сидел на хвойной лежанке, обхватив руками колени и положив на них подбородок.
— Немец гранатой распорол. Вот и приходится портняжить. — Жарков не прекращал шитья; он держал иглу щепотью, как держат ее люди, не умеющие шить.
— Прямо как в «американке», — хохотнул Кожухарь, следя за иглой. — Ремонт одежды в присутствии заказчика. Жаль только, утюга нет на вооружении…
— А как ты думаешь, утюг — холодное или горячее оружие? — добродушно спросил Жарков.
Кожухарь не нашелся что ответить, но не терял надежды разузнать, как прошел поиск. Жарков же во всем, что касается разведки, несловоохотлив. Он шил молча и, только когда притачал третью заплатку, сказал с горечью:
— Хлеба́-то нынче! Такой урожай и старики в бывшее время редко обещали. Только, если согласно примете, березы стояли в инее в первый день рождества… А немец косит рожь перед своими окопами. Боится, что мы к ним втихомолку подползем, и косит. Хозяева надеялись на хлеб, а рожь мается…
Подоспел сентябрь, и рожь, поднявшаяся в человеческий рост, клонилась под золотой тяжестью зерна, а кое-где полегла вповалку.
Поделиться книгой: