Помоги проекту - поделись книгой:
— Чэр эр’Картиа? — Бласетт был удивлен до глубины души. — Но разве вы не должны были вернуться во вторник?
— Мои планы изменились, — сказал я, входя в большой полутемный холл. — Опять экономишь электричество?
Он ухмыльнулся:
— Не считаю, что следует платить пиклям излишне много, чэр. Позвольте вашу трость.
Я молча протянул ее и начал разуваться. Слуга крутанул трость вокруг запястья, словно заправский жонглер из цирка-шапито, находящегося в окрестностях Маленькой страны.
— Но-но! — возмутился Стэфан. — Нельзя ли поделикатнее, человече?!
Я передал его слова дворецкому.
— Ах, простите ваша милость! — подобострастно сказал Бласетт. — Я совершенно забыл, с кем имею честь общаться!
Ему доставляло удовольствие подразнить амниса, особенно если я не возражаю против этого.
— Лучше бы тебе вспомнить и поскорее! Иначе ты рискуешь лишиться пальцев! — пробубнил Стэфан. — Хватит топтаться на месте! Давай уже! Отнеси меня на подставку. Нет! Не в кабинет, дубина! Я не собираюсь общаться с Анхель сию минуту! В библиотеку. Как, кстати говоря, тут обстановка?
Я вновь поработал переводчиком между ними.
— Предгрозовая. Ее милость рвет и мечет.
Мило «беседуя», они удалились, оставив меня в одиночестве. Амнис не шутил насчет пальцев. Однажды один жулик, привлеченный серебром, пытался украсть трость, и живо лишился руки. Старина Стэфан счел, что еще не пришло время менять хозяина.
Слуга обернулся в мгновение ока и помог мне снять пиджак.
— Полли опять наготавливает? — спросил я, принюхиваясь к доносящимся из кухни запахам.
— Она всегда ждет вашего возвращения, чэр.
Бласетт не похож на остальных дворецких, что служат богатым семьям Рапгара. Он не чопорный, не цедит слова, не кажется исполнительным и подобострастно вежливым. Мой слуга — плут, картежник и шулер. Разумеется, все это осталось в далеком прошлом, но старые привычки тяжело изжить. Быстрые, цепкие глаза, ловкие руки и большая сообразительность никуда не делись. Он служит у меня уже больше десяти лет, с тех пор, как какой-то местный барон из Ямы захотел переломать Бласетту кости за паленую игру, и бывшему игроку в Княжеский покер потребовались пристанище и защита.
Мой дворецкий невысок ростом, кругл, как воздушный шар, и кажется эдакой булочкой, пышущей румяным энтузиазмом. Его лицо с пухлыми лоснящимися щеками, лукавыми бледно-зелеными глазами и тонкой полоской усов над не менее тонкой верхней губой — живое и подвижное. Несмотря на свою полноту Бласетт, когда надо быстр, ловок и проворен, точно охотящийся за коброй магарский мангуст. Одет он обычно несколько небрежно, можно сказать даже вызывающе — чистая светло-серая рубашка, васильковый галстук с незатянутым узлом, жилет в светлую коричнево-желтую полоску и точно такие же брюки. На носу — золотое пенсне.
Клоун, а не дворецкий. Впрочем, мне нет дела до его гардероба до тех пор, пока Бласетт выполняет свои обязанности. А выполняет он их идеально, и жаловаться мне не на что.
— Я забрал ваш смокинг из чистки, чэр. Прибывшая корреспонденция на вашем столе, — он шел за мной, отчитываясь о проделанной работе. — Спешу вам напомнить, что завтра у чэры эр’Тавиа день рождения. Двести один год.
— Думаю, будет любезным послать ей цветы.
— Как скажете, чэр. Но прошлый букет она вышвырнула на помойку.
— Это не повод быть невежливым, Бласетт. Возможно, ей не понравились розы. Давай на этот раз попробуем хризантемы. Белые и желтые. В достаточном количестве. Купи их у цветочницы на улице Модисток. И отправь с курьером.
— Что написать в записке?
Я на секунду задумался, изучая в окно пожелтевший сад, за которым скрывалась кладбищенская ограда.
— Ничего особенного. От чэра эр’Картиа с почтением и уважением.
— Старая ведьма этого явно не заслуживает, да простит мои слова чэр. Никогда не забуду, как этот божий одуванчик засветил булыжником в окно обеденного зала. Возможно, мусор — ее рук дело.
— Вы со Стэфаном просто сговорились, — возмутился я. — Очерняете несчастную старуху. Она и мухи не обидит.
— Осмелюсь возразить, чэр. Сто лет назад ваша соседка была замужем за одним из Палаты Семи. Это все знают, и, как говорят, без нее не принималось ни одно важное политическое решение в Рапгаре. К тому же у этой леди есть причины рассыпать на вашем крыльце мусорное ведро — ведь у вас неплохие отношение с господином МакДрагдалом.
— Не вижу связи.
— Она считает, что полковник пнул одну из ее кошек, чэр.
— А он пнул?
— Конечно, нет, чэр! — возмутился Бласетт. — МакДрагдал предпочитает пинать только врагов Рапгара. Но попробуйте объяснить это «почтенной» чэре!
Он достал из кармана жилета золотой «Мьядо-хуэр» — мой подарок ему в честь десяти лет безупречной службы. Дворецкий ужасно гордится ка-гаскими часами и всегда находит причину посмотреть на стрелки.
— Приказать подать чай, чэр? Как всегда? В Дубовом зале?
— Да, благодарю. Через полчаса, — я подумал, что до этого времени стоит сходить в кабинет.
— А что делать с ужином? Не раньше восьми?
— Пожалуй.
— На одну персону? Госпожа Мьяка вновь не придет? — спросил он, словно бы невзначай.
— К сожалению, — сухо ответил я.
Прима-балерина национального театра мне давно надоела, на поверку она оказалась скучной и немного вульгарной особой, так что мы разбежались после трех встреч, опечалив всех моих домашних. Слуги все еще тешат себя надеждой, что я найду замену Клариссе и, чего доброго, наконец-то женюсь. Бласетт как-то обмолвился, что дому давно нужна хозяйка. Мне, кажется, он сговорился со Стэфаном и Полли.
— Купи мне завтра свежий номер «Времени Рапгара».
— Он будет у вас на столе утром, чэр.
— Это все. Хотя нет. Крыльцо требует уборки.
Дворецкий закатил глаза и, сетуя, что пора поставить капканы на хулиганов, удалился по увенчанному охотничьими трофеями коридору.
Я решил, что будет вежливым заглянуть на кухню, поприветствовать Полли. Она всегда рада меня видеть. Войдя в Дубовый зал, я посмотрел на стеклянный потолок, заваленный листьями, сквозь который проникали тусклые, золотистые, не жгучие лучи осеннего солнца.
Когда один из моих предков проектировал этот дом, он пожалел одиноко стоящий молодой дубок и выстроил особняк вокруг дерева. Спустя века, дуб вырос, и теперь его ствол торчит прямо посредине зала. На высоте двадцати футов дерево окружает стеклянная крыша, а над ней колышется крона.
Пару раз во время сильных зимних ветров, оторвавшиеся ветки падали, разбивали стекло, приходилось делать ремонт, но на дуб я не в обиде. Он такой же член моей семьи, как и остальные немногочисленные жильцы огромного дома. Я лазал по этому дереву еще мальчишкой…
С кухни раздавался приглушенный гул камнепада. Оба голоса Полли ни с чем не перепутаешь.
— Я так тебе скажу, моя девочка. Приготовление блюд — это искусство. И, как всякое искусство, оно содержит в себе маленькие тайны. Те же самые худосочные жвилья. Не смотри, что люди, а их кухня славится на весь мир. Мол, она изысканна, бесподобна и очень пикантна. А знаешь почему? У стряпни жвилья, у этой высокой кухни тоже есть секрет. Не нужно много ума, чтобы приготовить зеркального карпа с чесноком и тмином или булгонскую утку, или хорошую кохеттскую пасту с ветчиной, или гусиную печень в мадере с тмином. С этим справится и криворукий поваренок. Все дело в соусах. Жвилья знают их пятьдесят тысяч и по праву гордятся этими рецептами. С хорошим соусом можно съесть все, что угодно.
Грохот посуды на мгновение заглушил слова поварихи.
— Даже тот ужас, что готовят в кафе и ресторанах Сердца, считающихся лучшими в Рапгаре. Так что мой секрет прост — вкусная еда и еще более вкусный соус. Кстати, ваша магарская пища тоже не лишена приятности, но, на мой взгляд, излишне остра. Все эти тонны перца, карри и лимонов на одну небольшую тарелку хороши, чтобы убить заразу, встречающуюся в дикой стране, но вовсе не для того, чтобы порадовать желудок гурмана.
Я остановился в дверях, наблюдая, как моя кухарка одной парой рук рубит здоровенным поварским тесаком салатный лук, а другой парой взбивает в прозрачной плошке яичные белки с сахаром.
Полли из племени махоров. А это значит, почти девять футов роста, сила слона, грация бегемота, четыре руки и две рогатые головы. Ее родовое имя не выговорит даже такой полиглот, как Стэфан, поэтому все предпочитают называть повариху приближенным к первому из сорока ее имен — Полли.
Не кривя душой, могу сказать, что она — одна из лучших мастеров кухни в Рапгаре. Махорша работает на нашу семью со времен юности моего отца, и я вырос на ее замечательных блюдах. Много раз Полли приглашали в самые модные рестораны жвилья, а также к благородным чэрам в Небеса и Золотые поля, но она всегда отвечала отказом, даже несмотря на обещанные горы фартов. Этот дом давно стал для нее родным, и менять его на что-то новое на старости лет она не собиралась.
Правая голова махорши внимательно следила за приготовлением еды, в то время как левая беззаботно общалась с Шафьей и Эстер.
Почувствовав движение, Полли обернулась, и оба ее морщинистых, серокожих лица расплылись в счастливой улыбке.
— Тиль! Мой мальчик! — ей единственной из слуг позволено обращаться ко мне так, как в детстве. — Когда ты вернулся?!
— Здравствуй, Полли. Привет, Эстер. Доброго дня, Шафья. Только что приехал.
Стафия растянула зубастый рот, что означало бурную радость, а служанка отвлеклась от мытья посуды, подняла голову и гортанно сказала:
— Доброго дня, саил[20] Картиа.
— Ты еще не видел Анхель? — невинно поинтересовалась правая голова моей кухарки.
— У тебя есть еще какие-нибудь темы для разговоров? — я чувствовал некоторую вину за случившееся.
— Их очень немного, — левая голова всегда и во всем поддерживала правую. — Вот столько.
Обе пары рук свелись настолько, что я едва различил небольшой зазор.
— Она рвала и метала. Надеюсь, Стэфан успел спрятаться подальше. Анхель сочла, что это его злая шутка не предупредить ее о твоей поездке. Так что несколько часов нам всем, в том числе и мне, — обе головы недовольно нахмурились, — приходилось ходить на цыпочках. Поэтому никаких свиных отбивных с чабрецом и кремовым соусом на ужин никто не получил. Пришлось довольствоваться перепелиным супом и фрикадельками с лорванскими травами. Мне не слишком нравится быть гостьей на своей кухне, Тиль. Я уже стара для таких потрясений. Не мог бы ты все-таки впредь брать ее с собой? А то когда-нибудь все домочадцы останутся без обеда.
Я улыбнулся, кивнул. Анхель порой вспыльчива, и здесь главное переждать бурю и не показываться ей на глаза. Потом ей самой частенько бывает стыдно за свою несдержанность. Но это
— К полуночи Эстер удалось ее убедить, что тебе ничего не угрожает, и ей не следует так сильно переживать из-за такого пустяка.
Эстер растянула черные губы в еще большей улыбке, превратившейся в сплошные зубы. Из-под спутанных соломенных, сотни лет не мытых волос холодно горели маленькие угольки красных глазок.
Она единственная, кто не дрожит перед порой излишне крутым нравом Анхель. Что и не удивительно — ей терять нечего. Эстер — стафия. Призрак, живущий в этом доме с момента его основания. Один из моих кровожадных, красноглазых родственничков, истинных лучэров, замуровал в фундамент кости неизвестной и ни в чем не виноватой женщины, а затем провел надлежащий темный ритуал. Раньше в моем роду было полно волшебников.
Стафия — фантом-охранник. Нет лучшего защитника для имущества и тех, кто живет под крышей, чем зубастое чудовище, способное проходить сквозь стены и равнодушное к любым видам земного оружия, исключая лишь некоторую магию. Так что нескольким залетным воришкам, от случая к случаю заглядывающим на огонек, довелось испытать пару-тройку крайне обворожительных минут общения с фамильным призраком.
В данном случае поговорка о том, что дом держится не на земле, а на женщине, приобретает несколько иной смысл.
Однажды, когда я еще только стал владельцем особняка на улице Гиацинтов, я предложил Эстер вытащить ее останки и похоронить честь по чести, но она наотрез отказалась, и больше мы эту тему не поднимали.
— Как там у Зинтринов? — Полли высыпала лук в фарфоровую салатницу. — Старый Роже все такой же криворукий повар, как и раньше? Опять готовил свой никчемный омлет с белым трюфелем и сыром «Празуу»?
— На этот раз нет. Было что-то из жаркого. Если честно, не запомнил что, — я потянул носом и заглянул в одну из кастрюль. — М-м-м… сегодня нас ожидает маленькое пиршество?
— Как и каждый день, — хмыкнула кухарка. — Только ради этого я и надрываюсь.
— Перестань, — рассмеялся я. — Тебе это нравится. От плиты тебя не оттащишь никакими уговорами.
Она что-то добродушно проворчала и оттиснула меня от плиты, чтобы я больше не лез в кастрюли и не испортил себе сюрприз. Помню, когда я вернулся домой после своего долгого шестилетнего «путешествия», во время которого познавал себя, мир и окружающих, Поли закатила такой пир из моих любимых блюд, что я неделю выползал из-за стола до неприличия обожравшимся.
Что поделать — я люблю вкусно поесть, различить тонкие оттенки аромата и вкуса, догадаться, какие хитрости использовал повар. И пускай чревоугодие — один из грехов (во всяком случае, так проповедуют некоторые жирные клирики), на моем телосложении и здоровье, хвала Всеединому, это никак не сказывается. Обо мне можно сказать — не в тру-тру корм.
На деревянной доске лежал отличный, заправленный чесноком, покрытый укропом и свежими оливками окорок. Его уже нарезали и подготовили к выкладыванию на блюдо, я не утерпел и попытался сцапать с доски один кусок, но дорогу преградила Полли.
— Молодой человек! — возмутилась кухарка. — Что сказал бы покойный чэр эр’Картиа?!
— Не перебивай себе аппетит перед едой! — отозвался я суровым, металлическим голосом отца, усмехнулся, попрощался и покинул кухню.
Когда я поднимался по широкой лестнице, застеленной темно-бордовым, порядком истрепавшимся за время своей жизни, ковром, из Дубовой залы раздался негромкий звон посуды — Бласетт накрывал к чаю.
Мой кабинет находится рядом с библиотекой, направо от Лиловой спальни и в некоторой изоляции от гостевых комнат, пустующих вот уже не один год и находящихся в противоположном крыле, в которое можно попасть через короткий широкий коридор, где в больших кремовых цветочных горшках Шафья разводит маленький зимний сад.
Дверь с тяжелой золоченой ручкой в виде сжатой орлиной лапы была приоткрыта на четверть дюйма. Я набрал в легкие побольше воздуха, словно кирусский ныряльщик, отправляющийся на дно за губками и, распахнув дверь, шагнул внутрь, ожидая грома, молний и явления Всеединого в придачу. Но бури не случилось, хотя в помещении был разлит целый океан яростного напряжения, от которого у меня волосы на голове едва не встали дыбом.
— Привет, — сказал я Анхель, запирая за собой дверь.
Напряжение усилилось, затем немного спало, начиная сменяться холодным презрением.
Я вздохнул, посмотрел на старый глобус в углу, на картину, изображавшую несущийся по степи табун черных лошадей, на тяжелый письменный стол, на котором ожидала своего часа стопка корреспонденции.
— Я виноват. Признаю.
Те же самые эмоции, только раза в три сильнее. Моя вина ее нисколько не интересовала. Она и так знала об этом.
— И я очень прошу меня извинить. Обещаю, что впредь при долгом отсутствии буду брать тебя с собой.
Теперь к презрению добавилось еще и недоверие.
— А вот это уже слишком! — укорил я ее. — Я всегда держу свое слово. Ты прекрасно это знаешь.
Некоторое смягчение настроения. И тут же Анхель вновь воздвигла между нами ледяную стену. Но мне все-таки удалось почувствовать еще одну ее эмоцию — страшную обиду. Малышка была оскорблена в своих лучших чувствах.
— Да, я поступил очень гадко по отношению к тебе, — согласился я с ней, заложив руки за спину и подходя к окну, понаблюдать сквозь полупрозрачные оранжевые занавески за тем, как по дороге ползет телега, нагруженная битым кирпичом — на том конце улицы рабочие ломали старый, вот уже год пустующий дом. — Я пренебрег собственной безопасностью в угоду своей лени. Мне нет оправдания.
Накал немного спал, и я понял, что опасность взрыва полностью миновала. Анхель продолжит дуться еще какое-то время, но, во всяком случае, не развалит в припадке гнева дедовский письменный стол или несчастное гранатовое дерево в перламутровом горшке — третье по счету.
— Прошу меня простить, — я не видел ничего ужасного в том, чтобы извиниться перед собственной служанкой. Я ведь, действительно, был виноват.
Она оттаяла еще немного, хотя, конечно же, продолжала обижаться на мой идиотизм. Анхель считает, что мне всегда угрожает опасность. Особенно после случившегося на вилле «Черный журавль».
— Очень справедливое замечание, — я сел в свое кресло и посмотрел на нее. — Именно сегодня я попал в переделку.
Три эмоции — совсем немного радости оттого, что она оказалась права, глубочайшее чувство тревоги за мою жизнь и страшная злость на Стэфана.
Поделиться книгой: