Погоня за ветром

— Не тебе, птенец, князь Данилу судить! — сердито оборвал Мирослава отец. — У Шварна родичи в Литве, князь Войшелг. Вот он-то ему подмогой и будет. А у Льва у нашего такой опоры и подмоги нетути.

— Зато, отче, Лев — не юнец какой. На бояр крамольных, таких как Григорий Василич, он управу сыщет, а там, может, и с татарами как-нибудь поладит.

Тысяцкий недовольно засопел и досадливо махнул рукой, тем самым прекращая спор. Резко вскочив с лавки, он поспешил к двери, проворчав по дороге:

— Со Львом вашим каши не сваришь. Ведаю я, каков он.

Мирослав, поглядев ему вслед, промолвил:

— Там видно будет, как и что. Стало быть, отроче, князь Лев вскорости в Перемышль пожалует?

— Да вроде так. — Варлаам кивнул.

— И ты, выходит, такожде тут останешься. У тебя как — жена, чады?

— Да нет, откуда ж. Во фрягах не до того было.

— И невесты у тя несть?

— Нет покуда.

— Счастливый ты. — Мирослав тяжко вздохнул. — А то у меня вот… Была невеста, боярского роду. Дак, ты представь, пошла за Милея! Нет, ты подумай только! За Милея! За баскака вонючего! Тьфу! Ежели бы… Ежели бы отказала мне, дак ладно. А то… Сговорились, всё честь по чести, а она… За мунгала. — Голос Мирослава дрогнул, он закрыл руками лицо и сокрушённо затряс светло-русой головой. — Позор, одно слово. Польстилась на богатство, на рухлядь! А была моя Пелагеюшка, стойно пава! Ходила, так словно по воздуху плыла. И лицом красна, и умом сверстна. А вот так вышло. Топерича чад Милеевых нянчит.

Мирослав налил Варлааму и себе из ендовы[95] хмельного мёду, поднял чару и возгласил:

— Ну, за то, чтоб у тя так не вышло!

Почему-то Варлаам снова вспомнил молодую жёнку на гульбище.

9.

Поздней осенью, после сороковин по отцу, в Перемышль примчался во главе малой дружины весь забрызганный дорожной грязью мрачный Лев. К тому времени Мирослав окончил работы на крепостном забороле. Варлаам поселился в доме тысяцкого и днями вместе со своим новым приятелем пропадал на стенах. Он рассказывал Мирославу, как устроены каменные гнёзда феодалов в италийских городах, говорил о потернах и барбаканах, о каменных округлых башнях.

— И у нас такое есть, — отвечал ему Мирослав. — И потайные ходы, и дверцы сокрытые в стене, такие же, как потерны твои, и пред вратами укрепления, что барбакан ихний. Только не любят у нас камень. Бают, холоден он.

— Зато не горит. Да и… Одно дело — дом, другое — крепость. Просто мало у нас на Руси камня, а древа — сколь угодно. И труден камень для обработки. Вот и редки потому у нас строенья каменные. Больше храмы да княжьи дворцы, чем стены городские, — говорил Варлаам.

…Лев вызвал его к себе на второй день по приезде.

Ступая по каменным плитам дворцовых переходов, Варлаам думал, что отныне надолго, а может, и навсегда связал он свою жизнь с этим честолюбивым, вечно хмурым человеком.

Князь сидел на широком дубовом стольце, подлокотники которого украшали резные волчьи головы с разверстыми пастями.

Поглаживая эти головы ладонями, Лев говорил:

— Первое важное дело доверяю тебе, Варлаам. Поедешь в Краков, к свояку моему, князю Болеславу. Скажешь ему и палатину[96]: брат мой Шварн порушил договор в Тарнуве, какой заключил с Болеславом мой покойный отец. Собирается он идти на Польшу войною. Пусть будет польский князь наготове, не даст застать себя врасплох. По сведениям моим, чрез две седьмицы намерены Шварн и его бояре в поход выступить. И, Варлаам, непременно добейся встречи с палатином. Свояк мой — дурак, не при княгине Констанции это сказано будет. Ибо княгине он по нраву. А палатин у Болеслава — умный. Всё содеет как надо. Ещё скажешь ему: мол, князь Лев сам против брата выступить не может, а вот предупредить вас — предупредил. Грамоты никакой тебе не дам, передашь всё на словах. Думаю, уразумел, почему так. Ну, с Богом, ступай. Выезжай тотчас, не мешкай. Ступай на конюшню, вели, чтоб скакуна тебе дали там порезвее. Поторопись. И помни: содеешь дело как надо — недолго будешь в отроках ходить. И ещё: никому, ни единой душе о поручении моём не сказывай.

Низко поклонившись князю, Варлаам едва не бегом ринулся на конюшню.

«Это хорошо, что он мне доверяет. Уж я постараюсь. Ежели сдержит своё обещанье, боярином стану, как Мирослав. А там…»

Он снова внезапно вспомнил красивую жёнку на гульбище холмского дворца.

В Краков Варлаам мчался галопом, с поводным конём. Добрых жеребцов дал ему старший конюх Льва. Первый — серый в яблоках тонконогий аргамак[97], второй — быстрый вороной актаз[98] с густой спадающей вниз гривой. Боясь утомить коней, Варлаам часто пересаживался с одного на другого.

Дорога шла по равнине, окаймлённой с южной, левой по ходу стороны отрогами Бескид. Горы, покрытые хвойным тёмно-зелёным лесом, проплывали где-то вдали под облаками, Варлаам изредка бросал на них взгляд, но времени, чтоб полюбоваться красотами осенней природы, у него не было — в горячке он гнал и гнал коней вдоль размытого дождями шляха.

Выглянуло слабое солнце, прорезав серую пелену туч, на душе стало как будто теплее и легче, Варлаам принялся прикидывать, далеко ли ещё до Кракова. Немного успокоившись, вытерев с чела обильный пот, он перевёл скакунов на рысь.

Вскоре впереди показались строения Тарнува. Не желая попадаться на глаза, Варлаам свернул со шляха и через густой перелесок выехал к берегу Дунайца. Река была узенькая, извилистая, до противоположного берега было рукой подать, но Варлаам, не зная брода, решил не рисковать и поехал вдоль берега, в сторону города. На его счастье, спустя примерно полчаса он наткнулся на стоянку рыбаков, которые за звонкие пенязи щедро накормили его свежей ухой и перевезли через Дунаец. Хотя уже смеркалось, Варлаам решил не задерживаться и продолжил свой путь.

Наутро он, уже не прячась, переехал по мосту через Вислу и оказался возле крепостных укреплений Кракова. Здесь, как и в Перемышле, шло строительство, клали новые стены, опоясывающие торгово-ремесленный район города — Старе-Място, возводили мощные каменные башни, ставили ворота. Зодчие-фряги в коротких плащах и узких штанах отдавали громкие приказы, везде царили шум, суета, каменная пыль струилась в воздухе.

Мимо большого выложенного из красного кирпича собора Святого Анджея и центральной городской площади, на которой выделялись крытые лавки суконщиков, Варлаам направился к Вавельскому холму, где размещался внутренний город с домами знати и королевским дворцом. Вообще, Краков казался Варлааму чем-то средним между Падуей и волынскими градами. В Старе-Мясте было много деревянных домов и даже мазанок, крытых соломой, но вместе с тем встречались обширные каменные строения богатых купцов и ремесленников. Было много кузниц, скудельниц, по широким прямым улицам разъезжало немало верховых. Доносилась речь и немецкая, и славянская, и угорская. У лавок суконщиков вовсе было столпотворение, а такого богатого выбора разноличных тканей прежде Варлаам не встречал нигде. Фландрские и лунские сукна соседствовали с восточной зендянью, рядом с отрезами драгоценной арабской фофудии[99] лежали византийские паволоки[100], даже заметил Варлаам у одного купца зелёный аксамит[101] с медальонами — великая редкость по нынешним временам. Здесь же торговали и щепетинным товаром — всяческими пуговицами, скрепками, гребнями, запонами.

Выбравшись из толпы, Варлаам въехал на Вавель. Остановив коней возле врат каменного королевского замка, он обратился к стражу в булатной кольчуге, в шеломе[102] с бармицей[103] и с копьём в деснице:

— Вели передать: гонец ко князю Болеславу. От свояка его, князя Льва.

…Гулко отдавались шаги на каменных плитах пола и на ступенях лестниц. Мрак и сырость окружили Варлаама. Через анфиладу тёмных залов он проследовал за начальником стражи — боярином в дощатом панцире и высоком коническом шлеме на голове, в главную палату дворца.

Ярко горели свечи. На небольшом возвышении посреди палаты стоял трон, на нём восседал одутловатый светловолосый человек лет около тридцати пяти. На голове его сверкала золотом зубчатая корона.

«Се и есть Болеслав», — понял Варлаам, прикладывая руку к груди и отвешивая ему поясной поклон.

На Болеславе была красная мантия, отороченная горностаем. Варлаам заметил невзначай, что левая щека князя слегка подёргивается. Время от времени он подносил к лицу десницу и оглаживал свои тонкие рыжеватые усы.

По левую руку от трона стоял высокий боярин в лилового цвета долгом платне, перетянутом поясом с раздвоенными концами. Бросалась в глаза его узкая чёрная борода, обрамляющая немного скуластое овальное лицо.

— Князь Лев шлёт тебе тревожную весть, княже польский Болеслав, — начал Варлаам, выпрямившись в полный рост. — Младший брат его, князь Холмский и Галицкий Шварн, презрел договор, заключённый в Тарнуве меж тобою, княже, и покойным князем Даниилом. Идёт он на тебя ратью. Не позднее чем через две седмицы выступит он на Краков.

Варлааму самому понравилось, как складно и вместе с тем немного высокопарно, уверенно и чётко изложил он свою мысль. Замолчав, он даже слегка улыбнулся.

Внезапно Болеслав, доселе спокойно слушавший его речь, с силой ударил кулаком по подлокотнику трона и заорал, словно его кто укусил:

— Что?! Рушить клятву?! Презирать договор?! Как он смеет?! Клятвопреступник! В геенне! В геенне огненной гореть ему! Проклятый схизматик! Голову! Голову ему с плеч!

Лицо князя исказила судорога, он хрипел, брызгая в бешенстве слюной, и вертелся на троне, как уж. Варлаам застыл в полупоклоне, растерявшись, не зная, что ему теперь делать.

Выручил высокий боярин. Заслонив собой бесновавшегося князя, он подошёл к Варлааму и спокойно промолвил:

— Мы благодарим князя Льва, нашего друга и родича, за его предупреждение. Дозволь, мы оставим эту палату.

Он взял Варлаама за локоть и вывел его в боковую дверь. Вослед им неслись дикие крики Болеслава.

Навстречу спешил седой старичок в суконном домотканом платье.

— А, пан лекарь! — обрадовался его появлению высокий. — Вы как раз вовремя! Князю опять плохо, с ним истерика. Получил недобрую весть и сильно разволновался. Прошу вас, поспешите и поскорее успокойте его.

— Да, да, пан палатин! Я бегу, уже бегу! — Старичок проворно юркнул в палату.

«Стало быть, се и есть палатин. Что ж, удача меня покуда не обходит», — подумал с тайным облегчением Варлаам, следуя за высоким вверх по крутой лестнице.

Поднявшись на верхний ярус дворца, они очутились в небольшой комнатке с узким стрельчатым окном, из которого был виден далеко внизу берег Вислы с широкой крутой излукой.

— Как зовут тебя, посланник? — спросил палатин, смерив Варлаама с ног до головы взглядом своих чёрных изучающих глаз.

Варлаам ответил.

— Молод ты, — по устам палатина скользнула снисходительная усмешка. — Не следовало сразу говорить нашему князю о такой большой неприятности. Ибо князь Болеслав не выносит никакой несправедливости, он — истинный христианин. Любое предательство ранит его тонкую, чувствительную душу, как острый нож. Теперь он будет скорбеть о душе князя Шварна, презревшего отеческие заветы, будет долго лить слёзы. А меж тем, — палатин вздохнул, — нам надо спешить собирать войско. Кстати, а князь Лев? Он выступит против Шварна?

— Достопочтимый палатин, князь Лев покуда не в силах оказать вам достойной помощи. У него слишком мало ратников. А у князя Шварна сильные союзники.

— Ты говоришь о Войшелге Литовском? — хитровато прищурившись, спросил палатин.

— Да, о нём.

Палатин промолчал, побарабанив пальцами по столу.

— Ну что же. Хоть так, — процедил он и, подняв глаза на Варлаама, сказал:

— Коней твоих накормят овсом, самого тоже голодным не оставят. Ступай.

Резким жестом руки палатин указал на дверь.

Внизу, в гриднице[104] к Варлааму подошёл княжеский слуга и протянул ему три шкурки горностая.

— Князь Болеслав дарит князю Льву, — коротко объявил он.

Варлаам поспешил спрятать подарки в дорожную суму.

10.

Наутро, отоспавшись на полатях в гриднице, Варлаам стал готовиться в обратный путь. Прежде чем выехать из города, он направил стопы на центральную площадь в Старе-Мясте в надежде купить себе на память что-нибудь ценное. Благо в калите у него были пенязи и даже пара дукатов.

Возле лавок суконников, как и намедни, было не протолкнуться, и Варлаам пошёл к рядам торговцев щепетинным товаром. Пробираясь сквозь толпу, он внезапно почувствовал, как кто-то слегка толкает и тянет его за широкий рукав дорожной свиты.

— Эй, школяр! Что, проходишь мимо и не узнаёшь былых друзей? — раздался под ухом знакомый голос.

Варлаам порывисто обернулся.

Низкорослый молодой человек с шапкой густых, сильно вьющихся чёрных волос, облачённый в порванный на локтях поношенный кафтан и узкие тувии, улыбался ему во весь свой непомерно большой рот.

— Господи, Витело из Силезии! Вот уж кого не ждал увидеть! — воскликнул Варлаам, узнав одного из своих университетских приятелей. — Какими ж судьбами ты здесь?!

— Долго рассказывать, друг. Вот что. Я вижу, ты неплохо одет. Если у тебя в калите водятся звонкие пенязи, то давай-ка пойдём в корчму. Есть тут одна добрая поблизости. Там и потолкуем.

Ловко орудуя локтями, Витело провёл Варлаама через толпу, а затем увлёк его в неширокий переулок, в котором располагались лавки менял. В конце переулка и находилась просторная корчма. На двери её висел круглый щит с изображением развёрстой львиной пасти. Вскоре бывшие школяры уже сидели посреди горницы за большим, грубо сколоченным столом и налегали на копчёную колбасу с капустой, запивая её пшеничным пивом из больших оловянных кружек.

— Гляжу, ты, Витело, поиздержался. Кафтанчик на тебе худоват, на ногах тоже постолы[105] рваные. Какая беда стряслась? — спросил Варлаам, дождавшись, когда его жадно набросившийся на еду спутник утолит первый голод.

— Да вот, друг, пришлось мне из Падуи домой воротиться. Денег больше дядька не стал давать. А как вернулся во Вроцлав, прогнал он меня взашей. Мол, не желаю отныне этого дармоеда содержать. С той поры вот здесь, в Кракове, и отираюсь. Нанялся к одному пану писарем. Ну, а пан, известное дело, скуп, каждый грош считает. Вот и свожу кое-как концы с концами. А ты как? А Тихон, дружок твой, где теперь обретается?

— Да мы вот с Тихоном тоже университет покинули. На службе княжой нынче. По княжьему поручению я здесь.

— Ага, вон вы как, — протянул Витело, с наслаждением уплетая очередной кусок колбасы. — А я на службу не хочу. Лучше в монахи подамся. А что? Жизнь сытная, спокойная, не то что в миру. То рати, то голод, дрожишь вечно над каждым пенязем. Только не решил вот пока, куда ж лучше податься — к францисканцам или к доминиканцам.

— А твои учёные занятия? Ты жаждешь их продолжать? — спросил его Варлаам. — Но, верно, чтобы поступить в монастырь, нужен вклад?

— Конечно, нужен. — Витело вздохнул и с шумом отпил из кружки большой глоток. — Но я тщу себя надеждой подзаработать на переводах с греческого у одного местного аббата. Вот зиму как-нибудь проживу, а там, думаю, улажу свои дела.

— Всё читаешь Платона? — полюбопытствовал Варлаам. — Помнится, в университете тебя было не оторвать от «Тимея».

— Из-за этого мне и пришлось оставить Падую. Проклятый архиепископ донёс моему дядьке, что я, мол, еретик, отклоняющийся от канонов Святой церкви. Ну, дядька осерчал, а дальше… Остальное я тебе сказал. Но я не жалею. Теперь у меня намного больше свободного времени. Всё размышляю о Платоне и о его триаде. Понимаешь, Варлаам, вот есть три ипостаси: единое, ум, иначе — нус, и душа. Единое есть ипостась высшая, то есть, иными словами, это верхняя ступень мировой иерархии. — Опорожнив очередную кружку, Витело потребовал от корчмаря следующую.

Зеленоватые водянистые глаза его замутились. Подняв вверх перст, он громким голосом продолжил:

— Вот. Единое — это непознаваемая субстанция, тогда как вторая ступень иерархии Платона — ум, или нус, — познаваема. Но, понимаешь, Варлаам, между ними в учении Платона есть разрыв, пустота. И вот её призваны заполнить числа.

— Числа? — переспросил Варлаам. — Это уже мысли Пифагора. На твоём месте я бы не забивал себе голову языческими авторами.

— А хочешь знать, что есть числа?! — почти не слушая его, продолжал витийствовать Витело. — Числа — это первое докачественное расчленение единого. Ум же я представляю себе как перводвигатель.

— А это уже из Аристотеля, — заметил Варлаам. — Путаница у тебя в мыслях, друг мой.

— Нет никакой путаницы. Эти мысли — всего лишь желание углубить учение Христа, но никакая не ересь.

— Но ведь и твоё «единое», и нус, и «мировая душа», о которой толковали языческие мудрецы, всё это есть Бог. А Бог — он един, и нельзя разделять и расчленять его на всякие там части и ступени. — Варлаам с жаром заспорил с товарищем: — Бог — и есть «Мировой Разум» древних. Платон и Аристотель подспудно пришли к этому.

— Но я и не отвергаю твои мысли. Моя логика вовсе не противоречит христианству, — Витело пожал плечами. — По сути, я всего лишь повторяю доводы Ансельма Кентерберийского[106]. Впрочем, меня сейчас больше занимает геометрия и физиология. Но хватит, надоело. Не хочу напиваться. — Он решительно отодвинул в сторону пиво. — Лучше расскажи о себе, Варлаам. Ты, наверное, был в княжеском дворце?

— Да, был. — Варлаам выразительно приложил палец к устам и перешёл на шёпот. — Принёс вашему Болеславу весть о том, что князь Шварн собирается на него напасть.

Витело присвистнул от изумления.

— Вот так новость, — пробормотал он, почесав затылок. — Что ж, спасибо, упредил. Укроюсь-ка я до лучших времён у монахов. А то, не приведи Господь, загребут в войско. В прошлый раз, когда напали немцы, был набор из горожан. Пришлось стоять, как истукану, на городской стене с копьём в деснице. А я, сам знаешь, непригоден к ратным делам. Ну, а как воспринял твою весть наш князь?

— Сильно разволновался, стал кричать, как безумный. Хорошо, палатин увёл меня из горницы.

— Да, Болеслав — он такой. Ты знаешь, что он дал обет не вступать в отношения со своей женой и, говорят, свято блюдёт его. Поэтому его и прозвали Целомудренным. А когда человек не удовлетворяет свою плоть, он становится излиха раздражительным и совершает необдуманные поступки.