До-бемоль минор

« Это тот же деревянный мосток, четыре доски. Купальник телесного цвета, белые руки. Пастернак… стихотворение, кажется «Зеркало». Такой же ливень, еще сильнее… Любовь… Тот же ли я?.. Другой, другой… Нет, тот же! Песок, мечтанья, черно-белая вода… Маяковский, 10 часов утра. Нет!.. Первый трехколесный велосипед (из двухколесного). Да! И первый раз на уроке чистописания… ЧИСТОПИСАНИЕ…

Венки, Светлана и священник. Почему священник, откуда?.. Солнечный свет, запах деревьев, цикады, люди… Запах асфальта и… снова запах вечера и деревьев… Дорогая…

Жизнь и черно-белая вода; смерть и… опять в о д а … »

— Я проснулась! Хочу к тебе! Слышишь?.. Я хочу к тебе! — закричала Алиса из машины. «Вот так Алиса и Я, я и Алиса; горы и леса, реки и моря. Петушок-Гребешок и тра-ля-ля, Змей Горыныч и Баба Яга… Ноги отяжелели… как не свои. Пойду к ней… Что она кричит? Хочет ко мне. Ага. Очень хорошо, в таком случае— я тоже хочу к тебе! Да, да… Эжен Ионеско… Что? Кто? Ионеско?! Ах, ну конечно, помню, помню… Какой-то Жак соизволил жениться, а у нее— три носа и четыре глаза… соответственно. Ну да, три и… четыре… Не схожу ли я с ума? Да нет, это просто так, потому что… Опять кричит. Так я ведь иду, уже иду! И что же Жак? А ничего — сидят они с женой у дивана и рады друг другу до смерти… или что-то в этом роде. Но Жак прокисший помидор, его заставили, а я-то куда лезу, чего мне-то нужно?.. Безногая Красавица, удавила б ты меня!»

— Ну скорее же, ты так медленно идешь… Где мы?

— В Зимарово.

— Слава богу. А я проснулась и поняла, что… родилась! Вчера мечтала родить дочь, а сегодня — сама родилась… Ну а завтра — хоть помру, мне все равно. Теперь мне плевать… Все, пошли к воде. Помогай!

В эту ночь был самый сильный и самый жадный дождь из всех, которые мне довелось когда-либо видеть; казалось, именно он заставил меня поднять Алису на руки и отнести ее к четырем доскам. К песку, к черно-белой воде и к „мечтаньям в чистописании… К белым рукам и куполам над холмом. Странно только, что купола эти не запели в «такую… какую-то… в общем, в ЭТУ минуту».

— Пойдем в воду, я не купалась миллиард лет.

— Не нужно, холодно ведь… Ты и без того уже простужена.

— Я хочу! И не смей даже думать о том, что тебе сейчас плохо, слышишь?.. Скажи, тебе ведь хорошо сейчас, правда? Со мной?..

« Музыка… Какая странно знакомая мелодия. Опять в миноре. Да что же это с мажорами, передохли что ли? Хотя, я никогда их по-настоящему не любил. Признавал кое-что, уважал даже, но — не любил… А Светлана любила, как-то загоралась, начинала хаотично жестикулировать… Не рывками, нет, наоборот — бережливо так, чуть-чуть улыбаясь… »

— Что же ты молчишь? Тебе хорошо? Ну скажи!

— …Да.

— Еще!

— Да, да, — вдруг сорвался на Крик, даже как-то зарычал.

— Боже, что с тобой, ты кричишь?! Не смотри так, мне страшно!

А я уже не выводил ни кругов, ни восьмерок, ни, тем более, сказочных линий, а упрямо тащил Алису Николаевну все глубже и дальше от берега.

— Что ты собираешься сделать? Не молчи! Я боюсь тебя! — ужас в ее глазах обратной связью воздействовал на меня и лишь подталкивал вперед. — Ты же любишь меня… ТЫ САМ ГОВОРИЛ!

« Это до-минор, совершенно точно. Я когда-то с него начинал. И был счастлив, поднимаясь все выше и нежнее, тоньше и значительнее, модулируя, комбинируя и… обогащаясь! Во вторник я дошел было к ми-бемоль ми-нору, затем сразу скатился в ре-бемоль и вот теперь опять… »

В глубине души я всегда боялся этой черно-лиловой тональности, но всегда тянулся к ней и возвращался с жаждой и страхом. И только она воспламеняла мысли и душу, и она же предупреждала о недобром исходе.

«Нет, это была не копия Альтмана и никакая не Ахматова. Это — автопортрет! Автопортрет в намеренно тех же контурных линиях, но решенный… в черно-лиловых тонах и гениально исполненный! Она победила До-минор: Давно! И сломала меня!.. А теперь я ломаю ее и — дважды себя… Но за что ЕЕ?!»

Алиса закричала, и я, наконец, остановился. Уровень воды уже подбирался к щекам.

— Зверь… зверь… зверь… я умираю… я люблю тебя!.. ОПОМНИСЬ!!

Здоровая ее нога пыталась коснуться дна и, казалось, угрожала оттуда гипертрофированностью своих размеров. Я зажмурил веки, будто стиснул челюсти.

« Преступление. Против нее всех и себя. Из трех сил побеждает третья: Сомнения… И какая-то четвертая, о которой я ничего не хочу знать!..

Родители! Чувствуете ли вы меня сейчас, слышите ли? Где вы? Уничтожьте меня, прошу вас… Я задыхаюсь, я бегу, я бросаю ее… ВСЕ!!! »

Опускаю руки, разворачиваюсь спиной и уже больше не вижу одноногой художницы Алисы Николаевны, а только слышу поднимающийся над водою и перелесками человеческий женский вой, который все ударяется в меня, пока я выхожу на берег, сажусь в машину, включаю зажигание, выключаю его, а затем — вновь включаю и выскакиваю на шоссе, шипящее от ливня и ненависти…

9

Однажды, субботним утром, когда моя жена впервые учуяла, что в ее молодой супружеской жизни не все ладится так, как ей представлялось, что муж поделился далеко не всеми тайнами сердца и носит в себе неизвестные секреты, она подвергла меня «глобальному» испытанию. Со свойственной большинству женщин «манерой» безрассудно надеяться даже в безнадежной ситуации, она напомнила мне о якобы давно запланированном выезде за город, к природе. Упрекнув меня в дырявой памяти, она непринужденно собрала необходимый минимум вещей, задорно зевнула (точно ничего особенного не происходит) и, отсчитав на всякий случай определенную сумму денег из треснувшей деревянной вазы, объявила:

— Ну что, пора…

Шоссе веселилось соответственно погоде: ясной и солнечной. Легкий вчерашний мороз оставил верхушкам деревьев небольшие порции свежего снега на ветках, а отсутствие ветра еще более обнажало величие природы и наплевательское ее отношение к окружающей возне людей и машин.

Супруга диктовала мне маршрут с какой-то новой и немного смешной решимостью, что, пожалуй, даже забавляло меня. Наконец, оставив позади массивный мост через реку, мы свернули вправо и, проехав полтора километра вдоль берега, остановились. Берег в этом мест оказался чрезвычайно высоким — горизонт просматривался отсюда в любую сторону.

Дымящиеся печные трубы деревянных избушек усиливали ощущение уюта и торжественного спокойствия и относили неспокойную память к старой русской прозе — Аксакову или Бунину…

Я вдохнул полной грудью и лениво подбросил в костер несколько сухих веток, а жена моя взволнованно следила за языками пламени и явно ожидала от меня каких-то вопросительных слов. Поэтому я спросил:

— Ты что, уже бывала здесь?

— Да, давно…

— Рассказывай!

Она как-то сразу подобрела, минуту помолчала, а затем заговорила, окрашивая свою речь некой заговорщической патетикой:

— Еще за год до знакомства с тобой я отдыхала здесь, летом, почти два месяца. Тут недалеко жила бабушка Даши Кольцовой… помнишь, рыжая такая, высокая, на свадьбе у нас была?

— Допустим, что-то такое… Ну вот. А у меня тогда… роман… с одним молодым человеком… Я никогда тебе не говорила…

— Скажи на милость, любопытная деталь…

— Он все настаивал на… короче говоря, домогался как мог, а я упорно твердила, что вот, дескать, распишемся, и уже тогда… — она натужно изобразила подобие улыбки, стала вдруг жалкой и совсем неинтересной.

— И что же потом?

— Он пробыл здесь две недели, затем уехал и больше ко мне не вернулся.

— Трогательно-то как, черт возьми!.. А через пару месяцев ты героически вынесла злую годину и… страстно полюбила меня!

— Не передергивай, пожалуйста. Не остроумно…

— Ладно, не сердись.

— Между прочим, я даже пыталась… Ты не слушаешь!.. Пыталась броситься с обрыва. Вот на этом самом месте, клянусь тебе…

— Послушай, а чего ради мы приперлись сюда, да еще зимой? Уж не соревноваться ли в прыжках с обрыва, а?

— Нет конечно, просто мне вдруг показалось, что скоро ты тоже уйдешь и не вернешься; стало как-то грустно и больно, вспомнились прежние недобрые дни, Дашина слепая бабушка и этот дурацкий обрыв… и захотелось приехать с тобой именно сюда, чтоб почувствовать, что все плохое — позади…

Мне вдруг представилась тогда картина, застрявшая надолго в моей памяти; а впоследствии не один раз назойливо являвшаяся мне в самые неподходящие минуты: красные вязаные гетры, брошенные на снег варежки и мохнатые шары ее зимней шапочки, неуместные в этом диком полете, как неуместен был бы кленовый лист в картине Кустодиева «Русская Венера».

10

Теперь эта картина стояла перед глазами особенно отчетливо, будто нарисована была на лобовом стекле, ну а «минута» уже не казалась такой уж «неподходящей».

«Платонов в юности работал на паровозах; уверен, управлялся он с ними так же виртуозно, как я сейчас с автомобилем. Вот только двигаться приходится в другую, в обратную, сторону, да путь покороче паровозного… Скорей бы уж кончался бензин — объективная причина для кратковременной отсрочки…»

***

Для того, чтобы восстановить в памяти остаток ночи, пришлось бы чрезмерно напрягаться и ломать голову, а вспомнится ли хоть что-нибудь — нет уверенности…

***

Близилось утро, и солнце уже намекало на скорое свое появление розовым светом на востоке. И еще другие причины также заставляли торопиться. Не дойдя тридцати сантиметров до края, мне захотелось вывернуть карманы и, тем самым, освободиться от ненужного балласта, от лишних предметов, еще связывающих меня с чужими и родными воспоминаниями, с короткими и длинными часами и днями прошлого. Последним оказался календарик грядущего года, поразивший своею нелепою истиной…

« Итак — Платонов ВЫЖИЛ. Поздравляю! Это — справедливо! Однако, черт с ним, с Платоновым. сам-то я что должен сейчас делать? Что-то ведь должно предварительно произойти… Как там у них обычно… Ах да, я же должен почувствовать, как за одну секунду во мне пронесется вся моя жизнь— от рождения и до теперешней минуты… »

Но — нет: лишь только шары зимней шапочки возникали в представлении, да слышалось вокруг тиканье огромных солнечных часов…

Оставалось двадцать секунд. Я ждал…

Оставалось десять секунд — я ждал…

Оставалось пять секунд — я ждал…

А когда секунд уже не оставалось — я отступил несколько шагов назад, закрыл глаза, наугад разбежался и… НЕ СМОГ!!!

Над лесом и всем миром уже громыхало «НЕМО-ГУ-У-У!» и новое утро успело вступить в свои права.

…Я же продолжал бежать наугад, куда-то ТУ ДА: то ли на запад, то ли чуть правее, то ли на север, — и теперь уже вполне справедливо завалился в сырость, опять не заметив рыжего южного муссона. А из канавы выползали какие-то черные и коричневые черви (банально, но факт — именно Черви); они упирались ногами вверх и потирали руками, жутко смеялись, плевались и что-то напевали… или, может быть, просто не замечали меня. Они были ненастоящими, но невыразимо гадкими…

***

Ну а что было потом — не помню. Честное слово. Кажется, что-то хорошее…

май 1987 г. — Январь 1988 г.