Помоги проекту - поделись книгой:
Он покачал головой. Ему нравилось играть с ней, с учительницей литературы, в такие изнурительные для нее викторины.
— Тю… Не Тютчев?
— Холодно.
— Фет?
— Холодно. Это не из школьной программы.
— Сдаюсь…
— Баратынский.
— Ну, знаете! Никто не обязан помнить всех второстепенных авторов, — раздражилась вдруг Светлана Михайловна. — Баратынский!
— А его уже перевели, вы не слышали?
Она смотрела озадаченно.
— Перевели его в первостепенные.
За что он ей мстит? За что?!
И она сказала, платя ему той же монетой:
— Вы стали злым, безразличным и одиноким. Вы просто ушли в себя и развели там пессимизм! А вы ведь историк… Вам это неудобно с политической даже точки зрения.
Вот этого ей говорить не стоило! Мельников едко усмехнулся и отрезал:
— Я, Светлана Михайловна, сейчас даю историю до семнадцатого года. Так что политически тут все в порядке…
Он поднялся, чужой, холодно поблескивающий стеклами очков, в черном пальто, накинутом на плечи…
Она поняла, что его уже не вернешь, и мстительно спросила вслед:
— Вас, очевидно, заждалась ваша мама?
— Очевидно. До свидания.
Хлопнула дверь.
Сидит Светлана Михайловна в полутемном зале одна, слушает гулкие шаги, которые все дальше, все тише.
Они встретились в булочной — учитель и ученик.
— Пять восемьдесят — в кондитерский, — сказал ученик кассирше. Он был интеллигентный, симпатичный и почти совсем сухой, в то время как на улице наяривал ливень, отвесный, как стена.
— Двадцать две — хлеб, — сказал Мельников.
И тут парень, отошедший с чеком, заметил его.
— Илья Семенович!
— Виноват… — У Мельникова запотели очки. Пришлось их снять. — Боря Рудницкий, если не ошибаюсь?
— Так точно! Вот это встреча!..
Дальнейшее происходило в кабине серой «Волги». Борис сидел с шофером, Мельников — сзади, засовывая хлеб в портфель.
— Ну вот… Так-то веселей, чем мокнуть. Приказывайте, Илья Семенович, куда вам?
— Хотелось бы домой, на старый Арбат.
— Отлично. Толик, слыхал? — обратился Борис к шоферу, который кивнул и дал газ. — Все там же живете, все там же работаете… — с тепловатой грустью не то спросил Мельникова, не то констатировал Борис.
— Да. Боря, а что значит сия машина? — В тоне Мельникова благожелательное удивление.
— Как — что? — засмеялся Борис. — Значит, в нашем департаменте о ценных кадрах заботятся лучше, чем у вас… Мне, например, обидно, что такой человек, как вы, распыляет себя в средней школе, ходит пешком в дождь и в грязь — это не только несправедливо, но и нерентабельно для общества! Вас можно использовать с гораздо более высоким к. п. д…
Борис говорил это с веселым возмущением, с тем особым дальновидным юмором, который амортизирует резкость любых суждений и не позволяет придраться к ним…
— Расскажи о себе, — переключил его Мельников.
— А я в порядке, Илья Семенович, жалоб нет.
— Женат?
— Свободен. — Юмор Бориса утратил долю своей естественности. — Кстати, ведь там у вас обосновалась… одна наша общая знакомая… Как она?
— Рано судить, — с заминкой ответил Мельников. — Есть свои трудности, но у кого их нет?
— Трудности она обожает! Настолько, что создает их искусственно… Себе-то — ладно, это дело вкуса, но другим она их тоже создает…
Помолчали. Мельникову хотелось спросить, что значат эти слова, но его что-то удерживало.
Вдруг, разом потеряв свой «амортизирующий» юмор, Борис повернулся к Мельникову и жарко заговорил:
— Ну ладно: вам я скажу, вам это даже надо знать! Представьте себе невесту, которая буквально у входа в загс бормочет «прости меня», швыряет цветы и бежит, бежит, как черт от ладана… Красиво? Мало того, что меня опозорили, мало того, что у моего отца был сердечный приступ, так еще сорвалась моя командировка в Англию на год — сами знаете, как они любят посылать неженатых! О своих чувствах я уж и не говорю…
Летели в окнах дрожащие, обгоняющие друг друга огни… Чтобы закруглить эту тему без досады и зла, Борис сказал:
— А вообще-то все к лучшему. Знаете такую песенку:
Огни, огни… Лиц мы не видим.
— Или я не прав?
— Прав, Боря, прав… Здесь можно остановить?
— Но ведь еще не Арбат!
— Неважно, я дворами пройду… Спасибо. Мне еще в аптеку…
— А вот и аптека, — сказал шофер.
— А прав ты, Боря, в том, что мой к. п. д. мог быть гораздо выше…
Хлопнула дверца.
Машина сначала медленно, словно недоумевая, сопровождала Мельникова, идущего по тротуару, а затем рванула вперед и скрылась за пеленой дождя…
Он ел без всякого интереса к пище, наугад тыча вилкой и глядя в газету.
Его мать — старуха строгая, с породистым одутловатым лицом и умными глазами — сидела в кресле и смотрела, как он ест. Вздрагивающей ладонью она поглаживала по голове бронзовый бюстик какого-то древнего грека — Демосфена? Демокрита? Геродота? — словом, кого-то из них.
— Кто-нибудь звонил? — поинтересовался Мельников.
— Звонили… — Полина Андреевна не оживилась от вопроса.
— Кто же?
— Зрители.
— Кто? — переспросил Мельников.
— Зрители кинотеатра «Прогресс», — терпеливо объяснила мать. — Спрашивали, что идет, когда идет, когда бронь будут давать… У них 290-16, а у нас 290-46 — вот и сцепились.
— Ну, это поправимо.
— А зачем поправлять? Незачем! Человеческие голоса услышу, сама язык развяжу… а то я уж людскую речь стала забывать!
Мельников засмеялся, покрутил головой.
— Мама! А если баню начнут спрашивать? Или Священный синод!
Старуха, не обратив внимания на его реплику, продолжала свое:
— Тебе не повезло. Тебе очень не повезло: в свои шестьдесят девять лет твоя мать еще не онемела, она еще, старая грымза, хочет знать новости — о том, о сем… Вот ведь незадача! Ей интересно, о чем сын думает, как работа у него, как дети слушаются… С ней бы, с чертовой перечницей, поговорить полчаса — так ей бы на неделю хватило… всё-о бы жевала…
— Мама, но там не театр, там обычные будни. Я не знаю, что рассказывать, ей-богу… — Он честно попытался вспомнить. — Говорил я тебе, что к нам пришла работать Наташа Горелова? Моя ученица, помнишь, нет? Выпуск семилетней давности… Бывала она здесь…
Полина Андреевна просияла и повернулась к сыну всем корпусом:
— Ну как же. У нее роман был с этим…
— С Борей Рудницким. Ну вот тебе и все новости. — Мельников направился в свою комнату. — Нет, еще одна: сегодня ей сорвали урок…
Теперь он у себя.
Здесь властвуют книги. Верхние стеллажи — под самым потолком. Это не подписные собрания сочинений, которые теперь у всех, — нет, эту библиотеку создавали задолго до нынешней книжной инфляции; старые издания — в большинстве.
На стене одна картина — «Что есть истина?» — работы Николая Ге: диспут Понтия Пилата с Христом в плебейском обличье. Старенькое пианино с канделябрами, диван, рабочий стол, где в сочетании, понятном одному хозяину, лежат том Шиллера, книжки из серии «Библиотека современной фантастики» и старый журнал «Каторга и ссылка»…
Илья Семенович расслабил узел галстука, повалил-ся на диван, взял одну из этих книг. Но нет, не читалось ему.
Глядя поверх страницы, он думал, курил и, наконец до чего-то додумавшись, резко поднялся.
Прошел в комнату матери, взял там переносный телефонный аппарат и, путаясь в шнуре, направился к себе.
— Слушай, — весело окликнула мать. — А привел бы ты ее к нам? Ведь есть что вспомнить…
— Например?
— Ну как же. Забыл, как сам жаловался, что ее глазищи мешают тебе работать?.. Как уставятся молитвенно…
— Мама!
— Это что-нибудь да значило! Я уж не знаю, куда смотрел этот ее парень…
— Будет, мама, ты увлеклась, — перебил Мельников, рассерженно удивившись, и, потянув за собой телефонный шнур, ушел к себе, заперся.
— Нет, обязательно приведи! — в закрытую дверь сказала Полина Андреевна. — Скажи, я пригласила…
Разговор этот совсем взбесил Мельникова.
Он лежал и смотрел на телефон, стоящий на полу, как на заклятого врага.
Отвернется в книгу. Потом посмотрит опять… Пресек наконец сомнения, набрал номер.
— Алло? Алло? — отозвалась трубка, которую он отдалил от уха.
А после нелепо долгой паузы спросил:
— Скажите, что у вас сегодня?.. Это кинотеатр «Прогресс»?.. Нет? Странно…
Он надавил ребром ладони на рычаг, стукнул себя довольно чувствительно трубкой по лбу. Тот же номер набрал снова.
— Наталья Сергеевна, извините, это я пошутил по-дурацки. Мельников говорит… Дело в том, что мне захотелось позвонить, я видел, как вы уходили зареванная… Это вы напрасно, честное слово. Если из-за каждой паршивой вороны…
Но трубка остудила его порыв какой-то короткой фразой.
— Ах, сами… Ну добро. Добро. Извините.
Поделиться книгой: