Школьные годы

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

_{ПОВЕСТИ}

*

Составитель Ю. Томашевский

© Издательство «Молодая гвардия»» 1975 г.

*

В четырнадцать-шестнадцать лет кажется, что главное еще впереди, а то, что есть сегодня, как бы временное и потому не самое значительное. Ждешь, готовишься, только точно не знаешь, когда же это главное начнется…

Надо уметь уже сейчас наполнять свои дни настоящим смыслом. Видеть, мыслить, совершать поступки и, строя грандиозные планы на все кажущееся беспредельным будущее, помнить, что каждый нынешний час — в школе, дома, на улице — требует такого внимания, как будто он у тебя единственный.

Жизнь бывает глубокой и разнообразной лишь тогда, когда человек относится к ней серьезно. То есть, сколько бы ни было ему лет, слышит все, что вокруг, не вполслуха, а откликается не вполголоса. Самые интересные мысли — и то, что можешь увидеть и услышать, почувствовать и пережить, сказать и сделать, — нельзя откладывать на еще одну жизнь, которая наступит. Это значит терять время и сеять скуку.

Вокруг происходит много важных вещей, в том числе и в школе. На наших глазах изменяются программы и даже сами принципы обучения. Учителя сейчас сами много учатся и переучиваются, чтобы как можно лучше подготовить ребят к современной жизни. Они, старшие, ясно видят: ученик отличается от учителя в-общем лишь одним — меньшим опытом, и значит, главное, чем ему надо помочь, — это полностью использовать данные природой силы и возможности.

Перед человечеством стоит немало сложных, не решенных еще проблем.

Не терять времени! Этот лозунг всегда стоял перед нами, но сейчас он особенно обострился. И природа и экономика — все в наше время требует быстрых, точных и глубоко обоснованных решений. И, понимая это, надо уже сейчас — в самую пору, в юности! — сознательно готовить себя к напряженной, деятельной жизни. Ведь и от тебя зависит, чтобы речка не сужалась и не мелела, чтобы в колосьях было все больше зерен, а журавлям не было бы так трудно находить себе место для гнезд…

Нельзя, однако, осчастливить человечество, не сделав никого счастливым рядом с собой. У каждого, пусть он даже занят великим проектом очистки воздуха над всей планетой, есть мать, отец, сестра, товарищ. Иногда ради того, чтобы сделать для них что-то хорошее, приходится соизмерить спои силы и часть из них отдать не проекту, а тем, кто сию минуту нуждается в твоей поддержке или помощи. Доброе, заинтересованное отношение к окружающим тоже нельзя откладывать на потом. Тратить себя на других, и близких, и случайно встреченных, не значит терять время. Без этого мир будет для тебя серым и невоодушевляющим. Книга не откроет тебе каких-то важных своих мыслей, картина — красок, люди — чувств. И «великие» твои планы в итоге тоже могут пострадать.

С надеждой вызвать у читателя-подростка именно такие размышления составлена эта книга. В ней — повести о школьной жизни, о сложных и интересных событиях, которые там происходят, и о той неповторимой и прекрасной поре юности, когда у человека складывается характер, когда он решает, кем быть и как жить дальше. Авторы обращаются к читателям не только через своих героев, но и непосредственно от себя. И маленькие предисловия помогут лучше понять смысл и настроение произведений, зачем они были написаны и почему оказались собранными вместе.

ГЕОРГИЙ ПОЛОНСКИЙ

ДОЖИВЕМ ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА

Предполагаю, что читатель этой книги видел фильм «Доживем до понедельника» (хотя это и необязательно). Поставлена картина по киноповести, которая перед вами. Я написал ее как дипломную работу на Высших сценарных курсах…

А прежде чем попасть на эти курсы, был преподавателем средней школы (и тайно от учеников сочинял пьесы). Мощный соблазн искусства выманил меня из класса, из учительской. Поскольку отношения с ребятами сложились у меня хорошие — были признаки искреннего сожаления о моем уходе, — то ретировался я со стыдом. Слабеньким оправданием служило то, что мой предмет — это был английский язык — все равно неподходящий ключ для «отмыкания» душ ребячьих, все равно программа заслоняет от меня эти самые души, да и некогда толком поговорить по-русски: то не опрошено полкласса, то журнал точками пестрит (точки я частенько ставил вместо двоек — «либеральничал», рука не поднималась на двойку: видно, слишком хорошо помнил себя за партой… Зги точки тоже косвенно говорили о том, что я еще не состоялся как педагог). И действительно, школа быстро утешилась, утратив меня. А вот я, как оказалось, был связан с ней крепче, чем думал. И с той, где учил, и в особенности с той, где учился.

Детство, отрочество — это наш драгоценный эмоциональный капитал на всю жизнь, и то, из чего он складывается в школьные годы, незабвенно. Повезло ли человеку со школой, с учителями и друзьями тех лет — от этого во многом зависят его душевный склад, градус его гражданственности, вера или неверие в жизнь, людей…

Что я разумею под словами повезло и не повезло[1] — ясно из киноповести. Впрочем, вполне ли будет ясно? Все ли, что надо, прозвучит? Здесь ведь нет ни популярного Вячеслава Тихонова, ни других хороших актеров, ни тех ребят, из которых режиссер собрал такой симпатичный 9-й класс «В»… Здесь только текст. Постоит ли он сам за себя?

Мне остается надеяться и волноваться.

К. С. Станиславский почти не шутя сравнивал искусство с ездой па велосипеде: оставаясь в его седле, невозможно ни задний ход дать, ни стоять на месте; если не хочешь упасть, правь только вперед! Трудная заповедь. Что такое вперед — не для велосипедиста, для художника? Это — и вглубь, и вширь, и ввысь… Это верность своему времени, но также — и духу отечественной истории. Это жажда свежего жизненного материала, по тут же — необходимость «согласовать и увязать» его с собственным душевным опытом, который в какой-то степени всегда консервативен… Это художественная бдительность, позволяющая поймать самого себя за руку: стоп, братец… верность себе — это хорошо, но у тебя она уже перешла в бесплодную инерцию стиля! И так далее. Одним словом, хорошо велосипедистам!

Георгий Полонский

И лицо с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как открывается заржавевшая дверь, — улыбнулось…

Л. Толстой. Война и мир

ЧЕТВЕРГ

Та осень, которую любил Пушкин, все никак не начнется — стоит просто «облачная погода без прояснений».

Только к утру перестал дождь.

У серого четырехэтажного здания, которое главенствует во дворе, безлюдно — мокрые деревья да птичий крик…

Выбежали из этого здания два пацана без пальто. Поеживаясь и оглядываясь, закурили. Выступ небольшой каменной лестницы загораживает их от ветра и от возможных наблюдателей, но только с одной стороны.

А с противоположной как раз идет человек. В очках. Сосредоточен на том, куда поставить ногу, чтобы не увязнуть в глине. В углу его рта незажженная сигарета.

Мальчики нырнули обратно в помещение.

— Как думаешь, видел? — спросил один, щуплый, с мышиными зубками.

Второй пожал плечами.

Потом тот человек вошел в вестибюль.

— Здрассте, Илья Семеныч, — сказали оба мальчугана. Щуплый счел нужным объяснить их отсутствие на уроке:

— Нас за нянечкой послали, а ее нету…

— А спички есть? — спросил мужчина, вытирая ноги.

— Спички? Не… Мы же не курим.

Мужчина прошел в учительскую раздевалку.

— Надо было дать, — сказал второй мальчишка. — Он нормально спросил, как человек.

Щуплый со знанием жизни возразил:

— А кто его знает? С одной стороны — человек, с другой стороны — учитель… Пошли.

Под потолком летает обезумевшая взъерошенная ворона. От воплей, от протянутых к ней рук, от ужаса перед облавой она мечется, ударяясь о плафоны, тяжко машет старыми крыльями, пробует закрепиться на выступе классной доски, роняя перья… Там до нее легко дотянуться, и она перебирается выше, на портрет Ломоносова.

Молоденькая учительница английского языка ошеломлена и напугана ужасно. Сорвали урок!.. Совсем озверели от восторга, их теперь не унять, не перекричать… Весь авторитет — коту под хвост! В глазах у нее стоят слезы.

— Швабру, тащи швабру!

— А почему она не каркает? Может, немая?

— Черевичкина, ты всегда завтраки таскаешь, давай сюда хлеб!

— Станет она есть, жди! Сперва пусть очухается!

— Наталья Сергеевна, а как по-английски ворона?

— Вспомнил про английский! Вот спасибо…

— Ну как, Наталья Сергеевна?

— A crow.

— Эй, кр-роу, кррроу, кррроу!!!

— Тряпкой надо в нее! Дежурный, где тряпка?

— «Какие перышки! Какой носок! PI верно, ангельский…».

— Ну знаешь классику, знаешь! Братцы, под лестницей белила стоят. Искупаем ее?

— Сдохнет.

— Крроу, крроу!

И все это выкрикивается почти одновременно, и в глазах Натальи Сергеевны рябит от этих вдохновенно-хулиганских, вспотевших, хохочущих лиц! Вот уже кто-то приволок швабру, отнимают ее друг у друга… Ворона сжимается, пятится, закрывая глаза…

— Хватит! Не смейте ее пугать, она живая! — вдруг кричит Наталья Сергеевна, которая, глотая слезы, готовила совсем другие слова — про потерянный человеческий облик, про вызов родителей, про строжайшие меры…

У второгодника Сыромятникова она силой отбирает швабру, сует ес девчонке:

— Дикари вы, что ли? Рита, унеси швабру!

Потом она встала на стул и в наступившей тишине потянулась к вороне:

— Не бойся, глупенькая. Ничего мы тебе не сделаем…

Восхищенно переглядываются ребята: новая англи-чаночка у них, оказывается, что надо!

…Одному из ребят возня с вороной наскучила. Это Генка Шестопал, парень с темными недобродушными глазами, с драмой короткого роста, со скандальной — заметим к слову — репутацией. Китель расстегнут, руки в карманах, движения какие-то нервно-пружинистые.

Он вышел в пустой коридор вслед за девчонкой, которая вынесла туда швабру.

— Что бу-удет!.. — весело ужасаясь, сказала девочка про всю эту кутерьму.

Она была тоненькая, светлая, зеленоглазая, ее звали Рита Черкасова.

— А что будет? — меланхолически спросил Генка. — Будут метать икру, только и всего…

— А кто это сделал-то? Я и не заметила, откуда она вылетела.

— А зря. — Генка открыто разглядывал Риту. Другим девчонкам не под силу соперничать с ней, и она это знает, оттого и ведет себя с тем королевским достоинством, которому не приходится кричать о себе, имеющий глаза увидит и так…

— Зря не заметила. Ты член бюро, с тебя будут спрашивать…

Она дунула небрежно вверх, прогоняя падающую на глаза прядь волос, и хотела вернуться в класс, но Генка привалился спиной к двери.

— «Что за женщина, — тихонько пропел он, — увижу и неме-ею».

— Пусти, ну!

— Когда это дело будет разбираться в верхах, — проговорил Генка бесстрастно, — можешь сказать, что ворону принес я.

— Ты?! Очень мило с твоей стороны, — поразилась она. — Я жутко запустила английский, два раза отказывалась, а сегодня погорела бы точно.

— А моя ворона умница, она это учла, — глядя в потолок, намекнул Генка. — Ну ладно, иди, а то телохранитель твой заволнуется. — Это он произнес уже другим тоном, едким и мрачным.

— Из-за тебя? — Она смерила его взглядом и вернулась в класс. Генка вздохнул и пошел за ней.

…Наталья Сергеевна, все еще стоя на стуле, подумала вслух:

— Так она не пойдет па руки. Надо хлеба на книжку… Есть хлеб?

— А как же! Черевичкина! — Это крикнул Костя Батищев, красивый парень в техасских штанах. Это его Генка назвал телохранителем Риты, и она действительно немедля оказалась, рядом с ним. И за партой они сидели вместе. И вообще их роман законным образом цвел на глазах у всех.

Пышнотелая Черевичкина давно держала наготове полиэтиленовый мешочек с бутербродами. Не вынимая их оттуда, она отщипнула немножко.

— Вороне Главжиртрест послал кусочек сыра, — продекламировал Михейцев, большой энтузиаст нынешнего переполоха. Он вырвал у нее мешочек. — Не жмотничай, тебе фигуру надо беречь…

Класс продолжал ходить ходуном.

По коридору шагал Илья Семенович Мельников, учитель истории, — мы видели его, когда он входил в школу.

Худощавый, лобастый человек. Серебряный чубчик. Иронический рот и близорукость придают его облику некоторую надменность. Но стоит ему снять очки — выражение глаз станет беззащитным, печальным. Он чем-то на Грибоедова похож.

Мельникова остановил шум за дверью девятого «В». Пришлось заглянуть: с нового учебного года он' был здесь классным руководителем.

То, что он увидел, было настоящим ЧП: класс радостно сходил с ума, учительница, явно забывшись, стояла на стуле, кольцом окружали ее ребята, ни один не сидел за партой, и все шесть плафонов на потолке угрожающе раскачивались чуть не на полную амплитуду!

Мельников распахнул дверь и ждал не двигаясь. Просто глядел и вникал.

Они застыли на местах. Мальчишки прекратили жевать конфискованные у Черевичкиной бутерброды.

Умирая от стыда и страха, Наталья Сергеевна даже со стула забыла слезть, до того оцепенела.

Мельников понял, что взрослых здесь не двое, как могло показаться, а он один. Оглядываясь на него, ребята побрели к своим партам. Наталья Сергеевна, неловко натягивая подол, слезала со стула.