Дни мечтаний. перевод Лилит Базян

– Нет, – застенчиво ответил я, – ничего такого. Просто я… часто… но это секрет.

Тут я совершил тактическую ошибку. После волшебного слова «секрет» девочка начала пританцовывать вокруг меня. Она молила и повелевала одновременно.

– Ой, расскажи мне! – кричала она. – Ты должен мне рассказать! Никто больше об этом не узнает, клянусь тебе!

Она вся дрожала от волнения и умоляюще глядела на меня, и даже подпрыгивала от нетерпения. Ее волосы красиво рассыпались по плечам, а отсутствие переднего зуба, довольно странное для ее возраста, придавало необъяснимую пикантность ее лицу.

– Тебе это покажется скучным, – нерешительно сказал я. – К тому же, это трудно объяснить. Думаю, лучше не стоит.

Однако, я уже знал, что мне придется ей все рассказать.

– Нет, мне очень интересно, – жалобно захныкала девочка. – Не думала, что ты такой злой!

Уголки ее рта поползли вниз. Я слишком хорошо знал, чему это предшествует, чтобы допустить подобное.

– Ну, слушай, – запинаясь, начал я. – Эта часть дороги… до самого поворота… она жутко скучная. Мне так часто приходится ходить по ней, что я уже выучил ее наизусть. Поэтому, всякий раз, когда я дохожу до поворота, я… просто… я оказываюсь в другом месте.

– В каком месте? – спросила она и посмотрела вокруг с серьезным видом.

– Я воображаю его себе, это место, – торопливо объяснил я, – но это прекраснейшее место на земле. Я всегда там, когда я в церкви или на уроках географии.

– Вряд ли там лучше, чем у меня дома, – патриотично заявила девочка. – Тебе обязательно надо побывать у меня в гостях, там так хорошо. У нас…

– Нет, мое место намного лучше, – перебил я. – То есть… конечно, я не сомневаюсь, что у тебя прекрасный дом, но мое место лучше, потому что там достаточно чего-то пожелать, чтобы получить сразу!

– Это, конечно, здорово, – пробормотала она. – Расскажи еще, расскажи, как ты туда добираешься.

– Не знаю точно… – ответил я, – просто добираюсь. Хотя обычно… обычно плыву в лодке вверх по широкой, прозрачной реке. А по бокам, с обеих сторон, прекрасные луга, а воды в реке столько, что она почти выливается на эти луга. Люди там косят сено, играют во что-то или просто гуляют; они кричат мне что-то с берега, а я кричу им в ответ, а еще они угощают меня едой, которая у них с собой, в корзинках, и дают попить из бутылок. Некоторые из этих людей те самые, о которых я читал в книгах. Потом я подплываю к дворцовым ступеням, они спускаются к самой воде. У этих ступеней пришвартовано множество лодок: шхуны, плоскодонки, шлюпки и небольшой военный корабль. Можно выбрать любое судно, какое захочешь, и грести на нем или поднимать паруса, или отталкиваться шестом от дна!

– Я поплыву под парусами, – решительно заявила девочка. – И буду сама править кораблем. Нет, ты будешь у штурвала, а я буду сидеть на палубе. Хотя нет, лучше я буду грести, или ты будешь грести, а я укажу тебе направление. А потом… Нет! Я знаю, что мы сделаем! Мы залезем в плоскодонку и будем брызгаться.

– Конечно, сделаем так, как ты захочешь.

Я решил проявить гостеприимство, хотя меня охватило неприятное чувство. Требовательная гостья, которую я опрометчиво впустил в Святая Святых, уже диктует мне свои правила.

– Нет, лучше вообще не полезем в лодку, – решила она, в конце концов, – в них всегда так качает. А куда ты идешь дальше?

– Я поднимаюсь по ступеням, – рассказывал я, – захожу внутрь и сразу же оказываюсь в Шоколадной комнате!

Девочка оживилась при этих словах и удовлетворенно забормотала: «Шоколадная комната»!

– В ней все виды шоколада, какие только существуют, – говорил я. – Мягкий шоколад с тягучей начинкой, белой и розовой. Его так любят девчонки. Твердый блестящий шоколад, который хрустит, когда откусываешь. Его можно долго-долго рассасывать!

– Мне мягкий больше нравится, – сказала девочка, – мягкого можно съесть намного больше!

Это был необычный для меня взгляд на вопрос, так что я посмотрел на подругу с интересом и уважением. Для нас шоколад не был каждодневным лакомством и, всякий раз, когда нам доводилось попробовать его, мы прибегали к различным ухищрениям, чтобы продлить удовольствие. Но мы слышали рассказы о детях, которые периодически получали столько шоколада, сколько могли съесть. И вот, передо мной, судя по всему, одна из этих счастливиц.

– Ты можешь съесть все шоколадки с начинкой, – великодушно разрешил я, – а я съем твердый шоколад, мне он нравится больше.

– Ни в коем случае! – пылко вскричала она. – Ты должен есть то же, что и я! Это не вежливо есть что-то другое. Давай так. Ты отдашь мне весь шоколад, а я потом поделюсь с тобой, когда захочу!

– Ладно, – хмуро пробурчал я.

Не особенно приятно, когда кто-то командует в придуманной тобой Шоколадной комнате.

– В следующей комнате, – продолжил я, – можно попить шипучки! Там по всей комнате мраморные раковины с серебряными краниками. Отворачиваешь нужный тебе кран, и из него льется шипучка.

– А какие там шипучки? – поинтересовалась девочка.

– Разные, – быстро ответил я.

(Она итак уже следит за тем, что я ем, не хватало только, чтобы она запретила мне пить шипучку.)

– Потом я иду по коридору к задней части дворца и выхожу в большой парк, великолепный парк. Там гуляют пони, на которых можно покататься, ездят кареты, повозки и даже есть маленькая железная дорога с паровозом и вагоном караульной службы. Можно сесть в вагон первого класса или караульной службы, а можно забраться в паровоз, куда угодно, одним словом.

– Я бы забралась в паровоз, – мечтательно пробормотала девочка. Или нет, я бы…

– А еще там множество солдат, – влез я.

Всему есть предел. Я не мог позволить обычной девчонке разрушить мою железную дорогу, перевернуть в ней все вверх тормашками.

– Солдат там сколько захочешь, и все они мои. Вдоль террасы выставлены в ряд латунные пушки! И каждый раз я приказываю им, и они палят из орудий!

– Ни в коем случае, – поспешно перебила девочка. – Я не хочу, чтобы они стреляли. Ты должен приказать им не стрелять. Ненавижу пушки. Если они начнут палить, я сразу убегу!

– Но… что же им еще делать? – ошеломленно возразил я.

– Не знаю, – ответила она, – но стрелять нельзя. Они могут погулять со мной, побеседовать, понести какие-нибудь мои вещи. Но стрелять из пушек я им запрещаю.

В этот момент я с грустью осознал, что из хозяина прекрасного дворца, в котором я имел обыкновение куражиться и вести себя весьма легкомысленно, я превращаюсь в обычного постояльца. Только подумать! Мои прекрасные солдаты должны будут нести для нее «какие-нибудь вещи»! Я решил не раскрывать перед подругой новые секреты, хотя их было еще предостаточно.

– А есть там другие мальчики? – небрежно спросила девочка через какое-то время.

– Конечно, – неосторожно ответил я. – Славные ребята. Мы с ними…

Тут я взял себя в руки.

– Мы будем, конечно, играть все вместе, но ты ведь моя подруга. Мы сядем в одну лодку, а потом вместе покатаемся в вагоне караульной службы, и я прикажу солдатам не стрелять!

Но девочка капризно смотрела в сторону, и я не смог добиться от нее ответа.

Тут бой деревенских часов пробудил во мне мысль о баранине, ожидавшей меня в полумиле отсюда, и о строгостях и наказаниях, полагавшихся за опоздание к обеду. Я торопливо попрощался с подругой, но, прежде чем уйти, вынудил ее признаться, что она будет еще работать в саду сегодня днем, если, конечно, червяки ей позволят.

– Не забудь, – сказал я на прощанье, – ты обещала никому ничего не рассказывать.

Она как будто колебалась, лениво покачивала ногой и наблюдала за мной, полуприкрыв глаза.

– Это смертельная тайна, – схитрил я. – Наша тайна. И никто больше не должен о ней знать!

Тогда она пообещала. Девочка энергично кивнула, распахнув от восторга глаза, и поджав губы. Удовольствие посплетничать и блаженство хранить чей-то секрет – равнозначны друг другу, но второе, иногда, перевешивает.

Я покончил с бараниной и наслаждался теплым рисовым пудингом, прежде чем нашел в себе силы остановиться и оглядеться по сторонам. Один взгляд в сторону окна и… огромное разочарование постигло меня. Шел сильный дождь. Это не сулило ничего хорошего, даже если со временем проясниться, червяки, я знал это по собственному опыту, будут оскорбительно многочисленны и весьма игривы. Я угрюмо произнес благодарственную молитву и поднялся вместе с остальными в классную комнату. Оставалось лишь одно: достать коробку с красками и предаться рисованию, которым я часто пренебрегал в последнее время. Гарольд раздобыл лист бумаги и карандаш и устроился в уголке за столом, он сосредоточенно растопырил локти и высунул язык. Литература всегда была его способом художественного самовыражения.

Селина пребывала в беспокойном настроении вследствие неутешительной погоды, и вместо того, чтобы найти себе занятие по душе, крутилась вокруг и надоедала нам, художникам, своими критическими замечаниями. Она долго разглядывала мой рисунок, прежде чем я это обнаружил, иначе бы я принял меры.

– Видимо ты считаешь, что это похоже на корабль, – презрительно заметила она. – Только разве бывают розовые корабли? Ха!

Я сдержался, потому что понимал, что не стоит терять самообладания, если хочешь дать отпор противнику.

– Бывают розовые корабли, – заметил я с притворным спокойствием. – В витрине магазина игрушек, например. Можешь пойти и посмотреть, если не веришь. Думаешь, ты лучше разбираешься в кораблях, чем люди, которые их делают?

Селина растерялась на секунду, но быстро взяла себя в руки.

– Вот еще смешно, – продолжила она, – это, скорей всего, деревья, но они синие.

– Да, это деревья, – свирепо ответил я. – Они синие. Им приходится быть синими, потому что на прошлой неделе ты украла у меня желтый, и теперь я не могу смешать его с синим, чтобы получился зеленый.

– Ничего я у тебя не крала, – высокомерно ответила Селина, медленно отступая, на всякий случай, в сторону Гарольда. – И я не стала бы на твоем месте клеветать на других из-за пропажи какой-то жалкой краски.

Я благоразумно промолчал. В конце концов, она прекрасно знала, что украла у меня краску.

Как только Гарольд понял, что Селина подкрадывается к нему, он бросил карандаш и упал грудью на стол, защищая всем телом свои литературные опусы от критических нападок сестры. Откуда-то из его недр исходила душераздирающая смесь визга и свиста, так протяжно и пронзительно выпускает пар паровоз.

– Я хотела только посмотреть, – негодовала Селина, пытаясь сдвинуть тело Гарольда с бумаги, испещренной каракулями.

– Однако, брат вцепился в край стола мертвой хваткой и продолжал оглушать мир пронзительным визгом, что грозило вызвать недовольство Олимпийцев. Спор явно переходил в драку. Лично меня не заботило какие излияния души Гарольда пыталась выведать Селина, а она, похоже, не сомневалась, что доберется до них рано или поздно, я даже был рад, что сестра переключилась на него, и больше не насмехается над моим рисунком. Но существуют неписанные законы братства между мальчишками. Мальчики часто подвергаются жестокому обращению, разве можно не поддержать друг друга в тяжелые времена гонений и унижений! Иначе племя мальчишек может исчезнуть с лица земли. Я отложил кисть и с криком ринулся в бой.

Нельзя сказать, что мои действия повлекли за собой положительный результат. Разница в возрасте в два-три года все еще сильно перевешивала все преимущества мужского пола. Но тут швы на платье Селины затрещали со звуком отдаленной перестрелки, и эта катастрофа усмирила, наконец, неукротимый нрав сестры.

Женский язык острее меча, в чем мне пришлось вскоре убедиться, так как Селина, придерживая порванный край платья, выпустила в отместку зажигательную смесь из оскорблений и ругани. Перед моими глазами, как картинки в волшебном фонаре, прошли все ошибки, глупости и несправедливо понесенные наказания моей еще недолгой, но отнюдь не безупречной жизни. В этом, однако, не прозвучало для меня ничего нового, и желаемый эффект не был достигнут, вследствие избитости и не оригинальности. К тому же, победа есть победа, и моральный облик триумфатора не играет в данном случае особой роли.

Довольный Гарольд слез со стола и с помятого клочка бумаги, из-за которого пострадало столько швов.

– Можешь прочесть, если хочешь, – с благодарностью произнес он, – это Письмо Смерти.

За всю свою жизнь я ни разу не отгадал, во что решит играть Гарольд. В одном только я никогда не сомневался, что игра его будет посвящена чему-нибудь совершенно невероятному, неповторимому и невозможному. Кто еще мог, ради развлечения, составлять предсмертные распоряжения по поводу имущества? Однако, именно таким было последнее увлечение Гарольда, и справедливости ради стоит заметить, что окрестил он свое произведение абсолютно точно, раскрывая, так сказать, суть вопроса. Слова «воля» и «завещание» достаточно многозначны и часто используются не в прямом смысле, а словосочетание «Письмо Смерти» не вызывает никаких сомнений.

Я разгладил помятую бумагу и погрузился в чтение. По стилю и форме завещание брата значительно отличалось от тех, какие обычно заверяются семейными нотариусами, единственное, что напоминало юридический документ – это полное отсутствие знаков препинания.

«дарагой эдвард, – говорилось в письме, – када я умру фсе мои манеты вазьми себе и палки и меч и еще пушки и крепости фсе что хочешь прощай дарагая шарлотта када умру часы твои и компос и карандаши и фсе мои маряки и книжки с картинками фсе прощай дарагой брат аминь дарагая Марта я очень тебя люблю оставляю тебе мой сад мышей и кроликов мои цветы в гаршках када умру ухаживай за ними дарагая…» (Здесь рукопись обрывается.)

– Почему ты мне ничего не оставил! – с негодованием воскликнула Селина. – Ты – негодный мальчишка! Я заберу обратно то, что подарила тебе на день рождения.

– Ну и пусть, – ответил Гарольд, вновь завладевая документом. – Я хотел и тебе что-нибудь оставить, но теперь не буду, потому что ты прочла мое письмо до того, как я умер!

– Тогда я напишу свое Письмо Смерти, – парировала Селина, решив отомстить брату тем же, – и не оставлю тебе ничегошеньки!

И она отправилась за карандашом.

Буря, разыгравшаяся в доме, отвлекла меня от непогоды на улице, но золотистый солнечный свет за окном, подобный оттенок я не сумел бы отыскать ни в одной коробке с красками, говорил о том, что дождь давно кончился. Предоставив Селине и Гарольду самостоятельно решать животрепещущий вопрос наследства, я выскользнул из комнаты на свежий воздух. Мне хотелось подобрать болтавшиеся концы новой дружбы, возникшей этим утром, и закрепить их крепким узлом. В блестящем ликовании солнца, среди влажных теплых ароматов и буйной растительности, во вдохновляющем прикосновении промытого дождем воздуха воображаемые дворцы и парки расцвели с новой силой, словно обрели плоть и кровь. Я мчался на свидание и вновь мысленно водил новую подругу по коридорам любимого дворца, о котором так опрометчиво рассказал ей. Поразмыслив, я понял, что из этой затеи ничего не получится. Я совершил ошибку. Тот дворец, который я показал девочке, не подходил ей, она не могла в нем блистать. Но у меня были другие дворцы, множество дворцов. Теперь, когда я знал ее вкусы, мне будет не трудно подобрать для нее что-нибудь подходящее.

Например, у меня был арабский дворец. Я редко посещал его, только когда Восток внезапно завладевал моим сердцем. Там были чудесные шелковые портьеры, фонтаны с розовой водой, шатры и минареты. Сотни молчаливых хорошо обученных рабов заполняли лестницы и аллеи дворцового парка, они были готовы носить вещи за хозяйкой хоть целый день, если она пожелает. Мои же славные солдаты будут избавлены от подобного унижения. Кроме того там часто устраивались шествия по базару с верблюдами, слонами и паланкинами. Да, ей больше подойдет восточный дворец, этой властной юной деве, ее нужно отвести туда как можно скорее.

Я добежал до забора и взобрался на него, чтобы разглядеть за ним родственную душу, с которой подружился сегодня утром. Я недолго искал ее. Она стояла ко мне спиной и – никогда не знаешь, что ждет тебя впереди – разговаривала с мальчиком.

В этом не было ничего особенного и, Бог свидетель, я никогда не был ревнивцем, но перед ней стоял сын священника из соседней деревни, рыжий и совершенно ничем не выдающийся парень. Единственное в чем он преуспел, это в разведении хорьков, и именно с помощью хорька он бесчестно вытеснил меня. Девочка с интересом разглядывала зверька, которого он держал в руках. С некоторым беспокойством я окликнул ее: «Привет!» Ответа не последовало. Я снова крикнул: «Привет!» хотя уже понял, что проиграл. Она ответила лишь жестами, но весьма красноречивыми. Раздраженно взмахнула головой, дернула левым плечом и брыкнула левой ногой – и все это одновременно. Слова были излишни, а рыжий мальчишка даже не соизволил взглянуть в мою сторону. И правда, зачем? Я спрыгнул с забора и побрел домой по скучной дороге.

Единственное, что мне оставалось – вернуться в свой дворец и предаться там удовольствиям в одиночестве. Не прошло и двух минут, как я вновь пробрался туда. Я мог утешаться тем, что никто больше не указывал мне, что делать. Никаких женских капризов и странных запретов. Я греб в свое удовольствие, поднимал паруса и отталкивался шестом от дна. В Шоколадной комнате я грыз и хрустел твердым шоколадом, с презрением вспоминая тех, кто предпочитает мягкий. Я перемешал и выпил неисчислимое количество шипучки, и мне было наплевать, как ее следует пить на самом деле. И, наконец, не спеша прогулявшись по парку, я приказал своим солдатам промаршировать по террасе и выстрелить разом из всех пушек.

Волшебная арена

Мне кажется, взрослые должны быть осторожней. Для них нет ничего проще дать слово, а потом не сдержать его. Все удовольствия им кажутся взаимозаменяемыми. Жизнь лежит у их ног разноцветным каучуковым мячиком, и они пинают его то так, то этак, а он меняет цвет от синего к желтому или зеленому, но остается при этом ярким и блестящим. Так происходит почти каждый день. С шутками и смехом планы меняются, и тот, кто только что плакал от жестокого разочарования, уже радуется новому удовольствию, которое вот-вот свершится. Но все же с теми, над кем они властвуют, чей глобус жизни крутят, не задумываясь, с теми, кто спешит выстроить Альгамбру8, устремленную к звездам, после каждого случайного обещания, с ними взрослые должны быть более осторожны.

Например, не мы начали разговор о цирке. Это была целиком и полностью идея взрослых, на которую их вдохновила местная газета.

– Что, цирк? – говорили они в своей раздражающей небрежной манере. – Стоит сводить детей в цирк. В среду, например. Можно пойти в среду. О, юбки-плиссе снова в моде и широкая тесьма…

Не знаю, что почувствовали другие, они не высказали мыслей вслух, но мне показалось, что дом взорвался, стены зашатались и начали падать, а крыша подпрыгнула. Только бегство могло спасти меня, бегство на свежий воздух, чтобы стряхнуть с себя кирпичи и налет извести, забраться куда-нибудь в глушь, где никого нет, и справиться с внезапным волнением.

Природа казалась чопорной и надменной в тот день, земной шар не подавал виду, что и сам летает по цирковой арене вокруг солнца. Неужели все правда, недоумевал я, то, что рассказывают о цирковых номерах? Могут ли длиннохвостые пони расхаживать на задних ногах и стрелять из пистолетов? Под силу ли клоунам совершить хотя бы половину тех ошеломительных фокусов, о которых я слышал? И как осмелюсь я поверить в то, что неземные красавицы встают на спины белоснежным скакунам и перебрасывают себя через бумажные обручи? Нет, это просто невозможно, вероятно многое преувеличено. Но я готов довольствоваться малым, я не стану ожидать ничего фантастического и буду счастлив, если лишь малая толика того, что я слышал о цирке, окажется правдой. Предположим, что все это не ложь. Неужели мне выпадет случай взглянуть на представление своими глазами, пережить истинный восторг? Недостижимая мечта! Что-то обязательно случится: кто-нибудь из нас подхватит корь, или громкий взрыв разнесет мир в клочья. Я не должен лелеять ни малейшей надежды, надо постараться думать о чем-нибудь другом.

Излишне говорить, что день и ночь я только и делал, что грезил о цирке. Я просыпался и гулял рука об руку с клоуном, щелкал необыкновенным хлыстом под бравурную музыку. Я засыпал и во сне скакал на вороном коне за прекрасной принцессой, одетой в газовое платье с блестками, и никак не мог догнать ее. Рано утром, слуги еще спали, мы с Гарольдом делились друг с другом знаниями о цирковых обычаях, и они исчерпывались еще задолго до того, как горничная начинала работу. В таком возбужденном состоянии мы проживали день за днем, пока не наступил самый ожидаемый из них, что возвращает меня к началу рассказа, и я повторюсь: взрослые не должны разбрасываться обещаниями.

Я понимал, что мечты мои никогда не сбудутся, я повторял это себе десятки раз. Слишком сладостны были фантазии. И все же, как болезненно переживать разочарование, словно мне нанесли тяжелую рану. Я почувствовал неладное сразу же, как только мы спустились к завтраку: никто не щелкал хлыстом, не прыгал через стулья, не гикал в восторге от того, что долгожданный день наступил. Обстановка стала еще более мрачной и напряженной, когда я уловил словосочетания «праздник в саду» и «мой лиловый тюль». Я молча слушал и с каждой минутой падал духом все больше, как будто что-то внутри меня опускалось вниз, как гирьки на напольных часах.

Несмотря на все муки, мне даже в голову не пришло спросить напрямую или, тем более, в чем-то упрекнуть. Даже во время радостного ожидания я избегал прямого разговора с взрослыми, опасаясь рассеять волшебные чары. Но Гарольд был сделан из другого теста, и едва он услышал в разговоре старших погребальный звон по своим надеждам, как комната наполнилась его скорбными рыданиями. Ухмыляющийся небосвод звенел криком: «Цирк! Цирк!» Дрожали оконные стекла, хохочущие стены отражали вопль: «Цирк!» Только цирк он хочет, только цирк, и ничего кроме цирка! Никаких компромиссов, никаких уговоров, никаких лживых обещаний. Брат выписал чек Банка Надежды и намеревался его обналичить, иначе он будет кричать и кричать, пока не упадет в припадке, и даже после этого не перестанет кричать. Крик стал его профессией, его искусством, его целью, его судьбой. Он великолепно справлялся с работой и не собирался увольняться.

Шумливые, если не могут получить того, что им нужно, добиваются, хотя бы, внимания. Им не удается продать товар, но за их молчание все же приходится платить. Поэтому Гарольд быстро добился показного сочувствия и других уловок, которыми часто пользуются те, кто обречен воспитывать детей. Меня же совсем не интересовали пустые, хоть и щедрые, обещания, я не искал утешения. Я только ждал, пока они произнесут свое ненавистное: «В другой раз, милый», и это будет значить, что надежды нет. Я молча покинул комнату. Не было ничего хуже этих бессмысленных, изношенных слов, только такие тупицы, как взрослые, могли решить, что они могут нас утешить.