До того, как она встретила меня

«Конечно, есть такая штука, как излишек честности, а? То есть что важнее, Грэм, доброе мнение о тебе твоего мужа или точный рассказ обо всем, как именно это было? Коварный вопрос, верно?

В любом случае я уверен, Энн тогда поступила совершенно правильно. Рассказала вам обо мне, но не сказала, почему мы прозвали ее Автомойкой. — Три негодяя у него за спиной захихикали. — Если вам скучно меня слушать, Грэм, так и скажите, но, видите ли, ей ведь нравился не просто я. А все мы. Все мы зараз. Но по-разному. Не стану углубляться, я знаю, такое может задеть больное место. Предоставлю вашему воображению. Но когда она в первый раз имела дело со всеми нами, мы прямо роились вокруг нее, ну там лизали и прочее, и она сказала, что это, ну, прямо как проезжать автомойку. Вот мы и прозвали ее Автомойкой. И мы посмеивались над тем, что будет, когда она повстречает мистера Суженого. Только мы-то называли его мистер Автомой. То есть она ясно дала понять, что для нее чем больше, тем веселей. И как муж в одиночку управится, мы в толк взять не могли. Разве что вы не такой, какой с виду».

Питтер ухмыльнулся.

«Но в любом случае, — продолжал он тоном доброго дядюшки, — женщины меняются. Ведь так, а? Быть может, ей снова нравится один единовременно. И тогда вам незачем чувствовать себя неадекватным, ведь так? Незачем чувствовать, что она, как вы там ни хороши, всегда мечтает о добавочных блям-блям-блям. Никогда ведь заранее знать нельзя, может сработать и так. То есть я хочу сказать, мистер Автомой, что мальчики и я желаем вам всего английского по-английски. Нет, правда. Мы думаем, что вытянули вы очень короткую соломинку, и только уповаем, что вы сумеете разыграть карты правильно».

Затем все четверо перегнулись через стол и потрясли его руку. У него не было никакого желания пожимать протянутые ладони, которые однажды ласкали извивающееся тело его жены, но он не сумел отстраниться. Они, казалось, были исполнены к нему самых дружеских чувств, один даже подмигнул.

Что, если это правда? Грэм проснулся в безмолвной судорожной панике. Что, если это правда? Это не могло быть правдой. Слишком хорошо он знает Энн. Они даже — стеснительно — обсуждали друг с другом свои сексуальные фантазии, и такого она ни разу не упомянула. Но, с другой стороны, если она уже это испробовала, оно уже не было фантазией, ведь так? Нет, это не могло быть правдой. Но что, если тут содержится намек на какую-то правду? Есть ли у него уверенность, что он ее удовлетворяет? Нет. Да. Нет. Да. Не знаю. Ну а как, например, сегодняшняя ночь — все только для тебя, верно? Да, но ведь не существует правила, будто всякий раз кончать вы должны вместе, так? Конечно, нет, однако она как будто не была опьянена твоими ласками, верно? Нет, но ведь это тоже вполне в норме. Может быть, и вполне в норме, может, вы обсуждали это и согласились, что это вполне в норме, но ведь механизм-то секса совсем другой, ведь так? Там царит не выражаемое в словах, там правят безумие и неожиданность. Там чек, который ты выписываешь за экстаз, кассируется в банке отчаяния.

Дискутируя сам с собой, Грэм медленно убаюкался.

Но Ларри Питтер, как он мог бы предвидеть, не исчез с пробуждением. Он затаился в каком-то глухом закоулке мозга Грэма — смутно увиденная фигура, прислонившаяся к фонарному столбу в ожидании своего часа, докуривая сигарету, — готовый шагнуть вперед и скрутить Грэма, когда ему вздумается.

Грэм в это утро решил поехать в университет на машине. У него было только два часа занятий, и он мог позволить себе оставить машину на платной стоянке. Едва он тронулся, как ветровое стекло начал пятнать дождь. Он включил стеклоочистители, потом омыватели, потом радиоприемник. Зазвучало что-то бодрящее и беззаботное; возможно, струнная соната Россини. Он испытал прилив благодарности, пронзительную радость историка в мягкой обложке за то, что живет именно в эту эпоху. Легкость путешествий, защита от капризов природы, кнопочная культура: Грэму внезапно почудилось, будто все эти блага появились только-только сейчас, будто еще вчера он был дикарем-собирателем на Бокс-Хилле, прячущимся при самом кротком козлином блеянии. Он проехал мимо гаража на противоположной стороне улицы:

ЧЕТЫРЕХЗВЕЗДНЫЙ

ТРЕХЗВЕЗДНЫЙ

ДВУХЗВЕЗДНЫЙ

ДИЗЕЛЬНОЕ Т.

КАРТЫ

ТУАЛЕТЫ

АВТОМОЙКА

И день был безнадежно испорчен, погублен. Ларри Питтер выскользнул из своего закоулка и тишком снял крышку с канализационного люка; Грэм, откинув голову, насвистывая, ощущая солнце на своем лице, шагнул прямо в люк.

Россини звучал и дальше, но Грэм думал только об Энн на спине, подбадривающей четырех мужиков. Они выстроились по сторонам под прямыми углами к ее телу, и каждый вылизывал полосу, будто четыре газонокосилки с мотором. Грэм потряс головой, чтобы избавиться от этого наваждения и сконцентрироваться на управлении машиной, но картина эта, хотя и отвергнутая, и ужавшаяся, продолжала издевательски оставаться на периферии его зрения в зеркале заднего вида.

Он поймал себя на том, что выглядывает по сторонам гаражи. И всякий раз он инстинктивно скользил по ступеням предлагаемых услуг, высматривая сулящую АВТОМОЙКУ. По большей части она отсутствовала, и всякий раз, не обнаружив ее, Грэм испытывал подъем духа, будто все его подозрения относительно адюльтера оказались беспочвенными. Но тут он проезжал мимо восьмого или девятого гаража с его презрительно-равнодушно информирующим перечнем услуг, и картина в зеркале заднего вида обретала больше четкости. Теперь он видел, как его жена подталкивает четырех мужиков использовать ее по-всякому. Три использовали традиционные каналы, четвертый скорчился в уголке зеркала и обрабатывал свой член. Грэм принудил себя смотреть на дорогу. Дождь утих, и теперь щетки стеклоочистителей с каждым взмахом возвращали на стекло мазки ими же счищенной грязи. Грэм машинально протянул руку и включил омыватель. В стекло перед его глазами ударил плевок пенистой матовой жидкости. Мог бы и поостеречься. Сатир в зеркале закруглялся.

Двадцать минут своего первого семинара Грэм потратил на разглядывание студентов мужского пола, прикидывая, не хочет ли кто-то из них поучаствовать в киносъемках и совершать адюльтер с его женой. Затем это показалось ему смехотворным, и он вернулся к дискуссионному пересмотру точки зрения на Бальфура. Через два часа он вышел на стоянку, направился к своей машине и вперился взглядом в конусы омывателя на капоте, словно они были орудиями адюльтера. На него начала наползать парализующая тоска. Он купил спортивный выпуск «Ивнинг стандарт» и проверил, где какие идут фильмы. Может быть, ему следует для перемены посмотреть такой, в котором его жены нет. Например, новый Джанско без участия его жены, новый межгалактический боевик без участия его жены, новый английский дорожный фильм «Автостопом в Рексем» категорически без участия его жены?

Ни единый фильм его жены нигде не демонстрировался. Ни единый. Грэмом овладело ощущение, будто внезапно был отменен какой-то вид социальных услуг, особенно для него важный. Да понимают они воздействие их сокращений? Сегодня его лишили возможности посетить какой-либо кинотеатр в Лондоне или его ближайших пригородах и увидеть фильм, в котором его жена, храня целомудрие на экране, вне экрана совершила адюльтер с кем-то из актеров. Он заметил, что эти две категории начинали сливаться воедино у него в голове.

Это оставляло еще две категории фильмов, которые ему стоило посмотреть: другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершила адюльтер на экране (но не вне), и другие фильмы с участием актеров, с которыми его жена совершила адюльтер вне экрана (но не на). Он снова сверился с «Ивнинг стандарт». На этот раз выбор был ограничен двумя: Рик Фейтмен в «Садизмо» в Мьюсвелл-Хилле (на, но не вне) или Ларри Питтер в римейке «Спящего тигра»… Грэм внезапно осознал, что не может вспомнить, правда ли, что Энн совершила адюльтер с Питтером в действительности. На экране — да, бесспорно, ведь это в прошлые два дня и погнало его, бурлящего ревностью, в Терпинайк-Лейн и Рэмфорд. Но вне экрана? Он знал, что спросил ее об этом много месяцев назад, но обнаружил, что вспомнить ответ никак не может. Это показалось ему крайне странным.

Может, «Спящий тигр» его выручит. Он поехал к «Швейцарской хижине», сгорая от любопытства. В римейке Питтер играл психиатра, который приводит к себе в дом зеленоволосую девчонку-панка и нанимает в прислуги; девчонка соблазняет его жену, пытается изнасиловать его десятилетнего сына, перерезает бритвой горло его коту, а затем неожиданно возвращается домой к маме. У жены нервный криз, а муж обнаруживает, что он гомосексуален. Своего рода истина, постигнутая через глубокую боль. Молодой английский кинорежиссер принес дань уважения раннему анониму несколькими ласкающими кадрами перил и лестничных маршей. В какой-то момент Питтер попробовал заигрывать с предметом своего исследования и, к восторгу Грэма, получил быстрый пинок в пах.

Грэм вышел из кинотеатра таким же возбужденным, каким вошел в него. Осознание, что он не знает, совершила ли Энн адюльтер с Питтером, вдохнуло в него острое ощущение жизни. Пока он ехал домой, ему в голову забрели два-три способа, как убить Питтера, но он отмахнулся от них, как от пустых фантазий. То, к чему он переходит теперь, было куда более важным, более реальным.

Дома он аккуратно истыкал ножом куски вырезки и всунул в надрезы дольки чеснока. Накрыл стол, в последний момент добавив подсвечники. Достал редко употреблявшееся ведерко для льда и насыпал туда ледяшки для джина с тоником — напитка Энн. Когда она открыла входную дверь, он насвистывал. Когда она вошла в столовую, он недвусмысленно поцеловал ее в губы, вручил ей бокал, а затем вазочку с очищенными фисташками. Уже недели и недели он не был таким.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего особенного. — Но произнес он это уклончиво. Может, что-то произошло в университете; может, Элис в школе получила высокую оценку; может, он почувствовал себя необъяснимо лучше. На протяжении обеда он пребывал в хорошем настроении. Потом за кофе наконец сказал:

— То, что случилось сегодня, раньше не случалось. — Он говорил так, словно неторопливо развертывал подарок для Энн. — Никогда. И было очень поучительным. — Он улыбнулся ей с загадочной мягкостью. — Я забыл, спала ли ты или нет с Ларри Питтером. — Он поглядел на нее, ожидая одобрения.

— Ну и? — Энн почувствовала, как ее желудок судорожно сжимается.

— Ну и. Ну и это никогда прежде не случалось. Каждого из… из остальных я всегда помнил. Каждого, кого ты… трахала. — Он подчеркнул последнее слово. — Делала ли ты это на или вне. Даже если ты этого не делала вообще, вот как с Быком Скелтоном. В любую секунду останови меня кто-нибудь и скажи: «Дайте мне список всех других мужчин, которых ваша жена трахала», — я бы мог это сделать. Нет, правда. И тогда бы я сказал: «Но есть еще и другие категории». И я бы вспомнил всех и каждого. Однажды я поймал себя на том, что машинально завысил оценку студенту только потому, что его фамилия была Керриген — потому что Джим Керриген ни разу на тебя не покусился в «Самом дешевом месте в городе».

Энн выдавила на лицо улыбку, продолжая выжидать.

— Следовательно, это может означать, что я начинаю забывать.

— Да, пожалуй.

Однако Грэм, подумала она, выглядел скорее возбужденным, чем успокоенным.

— Ну так начни.

— Что начать?

— Проверь меня.

— Проверить тебя?

— Да. Проверь, что я помню. «Я трахала такого-то и такого-то?» В этом духе. «Кто играл вторую мужскую роль в каком фильме и кого я трахала на экране, но не вне?» Так начинай же, такая славная будет игра.

— Ты пьян? — Может, он успел выпить до ее возвращения.

— Нисколько. Ни в одном глазу.

Действительно, пьяным он не выглядел, он выглядел жизнерадостным, бодрым, счастливым.

— В играх я очень серьезен, безусловно.

— В таком случае могу сказать только, что предложения омерзительнее мне слышать не приходилось.

— Ну послушай! Homo ludes, et cetera.[6]

— Ты серьезно, да?

Энн сказала негромко:

— По-моему, ты помешался.

Грэм, казалось, нисколько не был задет.

— Нет, я не помешался. Просто я нахожу все это очень интересным. Я о том, как был сегодня настолько удивлен, когда не смог вспомнить, что решил посмотреть «Спящего тигра».

— Какого тигра?

— Как какого? Это же предпоследний фильм Ларри Питтера.

— Но почему меня должны интересовать фильмы Ларри Питтера?

— Потому что он, возможно, нет, или же да, трахал тебя; ведь он определенно трахал тебя на экране в «Заварушке», ну а вне экрана? Собственно, в этом суть.

— Ты отправился посмотреть какой-то фильм с Питтером? — Энн была изумлена, в ужасе. — Зачем?

— «Спящего тигра». Проверить, не прояснит ли он мою память.

— А! Идет где-то рядом?

— В «Швейцарской хижине».

— Грэм, но это же в милях и в милях в стороне от всего и вся. И только ради какого-то дерьмового фильма с Ларри Питтером! Нет, ты сумасшедший.

Грэм ничуть не унялся. Он поглядел на жену с несомненной нежностью:

— Погоди, погоди. Суть в том, что я просидел «Спящего тигра» с начала и до конца, но ни на йоту ничего не вспомнил. Я смотрел на лицо Ларри Питтера всякий раз, как оно появлялось на экране, и даже не мог припомнить, хочу я убить его или нет. Такое странное чувство!

— Ну, полагаю, уже что-то, если это тебя каким-то образом подбадривает.

Грэм помолчал, потом сказал медленно:

— Не знаю насчет подбадривает. — (Энн все больше и больше запутывалась.) — Нет, не подбадривает, но в чем-то меняет. Видишь ли, тут новый поворот. И я стараюсь понять, почему, если мой мозг предпочел забыть одного из них, он выбрал именно Ларри Питтера. Что у Питтера имеется или не имеется такого, чего нет у других?

— Грэм, мне не по себе. Прежде я всегда умела тебя понять. А теперь не могу. Прежде тебя расстраивало, когда мы разговаривали о моих прошлых связях, и это всегда расстраивало и расстраивает меня. А теперь кажется, будто это… это каким-то образом тебя возбуждает.

— Только загвоздка с Питтером. Словно бы я вообще прежде не знал. И как будто мне предстоит впервые открыть, трахала ты или нет Ларри Питтера.

— Нет, ты серьезно. Ты абсолютно серьезно!

Грэм перегнулся через стол и нежно взял Энн за запястье.

— Так да? — сказал он тихо, будто более громкий голос мог спугнуть ответ. — Так да?

Энн отдернула руку. Ей прежде даже в голову не приходило, что Грэм способен вызывать у нее брезгливую жалость, какую она испытывала теперь.

— Ты ведь не думаешь, что я теперь скажу тебе? — ответила она так же негромко.

— А почему нет? Мне необходимо знать. — Его глаза лихорадочно горели.

— Нет, Грэм.

— Ну послушай, любовь моя. Ты же сказала мне раньше. Так скажи теперь еще раз.

— Нет.

— Ты же сказала мне раньше. — Тихий голос, возбужденные глаза. И пальцы снова сжали ее запястье, только теперь крепче.

— Грэм, я сказала тебе раньше, и ты забыл, значит, тебя не так уж тревожило, было это или нет.

— Мне необходимо знать.

— Нет.

— Мне необходимо ЗНАТЬ.

Энн попыталась в последний раз воззвать к логике и подавить свой гнев.

— Послушай, либо не было, либо было. Если не было, ни малейшего значения это не имеет, а если было и ты позабыл, это равно тому, что ничего не было, верно? Так и скажем: не было.

Грэм только повторил еще настойчивее:

— Мне НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ.

Энн безуспешно пыталась высвободить запястье, потом глубоко вздохнула.

— Ну конечно, было. И я упивалась. Сверхкласс. Попросила его и об анальном сексе.

Пальцы на ее запястье тут же расслабились. Глаза Грэма выпучились, он посмотрел вниз прямо перед собой.

Больше они весь вечер не разговаривали. Сидели в разных комнатах, а потом легли спать, не предупредив друг друга. Когда Энн выходила из ванной — против обыкновения дверь она заперла, — Грэм ждал, чтобы войти. И, пропуская ее, посторонился дальше, чем требовалось.

В кровати они лежали спиной друг к другу на расстоянии ярда. В темноте Грэм беззвучно заплакал. Немного погодя Энн тоже заплакала. Наконец она сказала:

— Не было этого.

Грэм на секунду перестал плакать, и она повторила:

— Не было этого.

И тогда они снова заплакали, все еще свернувшись на краях кровати.

7

НА НАВОЗНОЙ КУЧЕ

Италия отметалась с самого начала: ее вдоль и поперек исчерчивали следы любовников, будто цепочки верблюжьих следов в пустыне, где никогда не дует ветер. Германия и Испания почти отметались. Имелось несколько стран — Португалия, Бельгия, Скандинавия, — которые были гарантированно безопасными, хотя, бесспорно, по той, в частности, причине, что Энн попросту никогда не испытывала желания побывать там. В результате эта безопасность таила свою угрозу: при всем его слабодушии идея оказаться загнанным на две недели в Хельсинки отсутствующим присутствием Бенни, и Криса, и Лаймена, и кого там еще Грэму совсем не импонировала. Он представлял, как в одной из этих периферийных стран кутается от холода в анорак и прихлебывает ликер из козьего копыта, и нечем заняться, кроме мыслей с похмелья о беззаботных, загорелых от солнца говнюках, которые загнали его туда, а сами даже в эту минуту, развалясь где-нибудь на Виа Венето, измываются над самой мыслью о нем.

Франция была полуопасной. Париж исключался, Луара исключалась, юг исключался. Ну, не весь юг, только те мишурные кусочки, где ярусы обрывов заменились ярусами фешенебельных квартир, Ницца и Канн — кусочки, где Энн, виделось ему, вела себя, как… как всякая другая молодая женщина. Но, конечно, существовал «истинный» юг, где ни она, ни он никогда не бывали, как и те богатенькие жеребцы, которые непрерывно звонят в Лондон, проверяя, что там происходит с их акциями. Истинный юг был безопасен.

Они прилетели в Тулузу, взяли напрокат машину и без особой причины, кроме той, что это был один из рекомендованных путей вон из города, направились вдоль Canal du Midi[7] до Каркассонна. Они облазили половину стен, прежде чем какие-то слова Энн толкнули Грэма просветить ее, что все это не более, чем плоды реставрации Виолле-ле-Дюка, но это ничуть не испортило ей удовольствия. Она решила во всю меру этой решимости насладиться их отдыхом. Грэму Каркассонн крайне не понравился — без сомнения, как принципиальному историку, полушутливо объяснил он Энн, — но никакого значения это не имело. В первый день их путешествия он нервничал, торопясь спастись от властного обаяния своих реакций на Бенни, Криса, Лаймена и прочих. Однако теперь он уже, казалось, оставил их позади.

Нарбонн предложил Т-образный перекресток, и они повернули на север через Безье в Эро. На четвертое утро, осторожно следуя по дороге, обсаженной толстыми платанами (каждый на середине ствола опоясывала сходящая на нет белая полоса), Грэм притормозил, обгоняя перегруженную сеном повозку, и когда возница, видимо, дремлющий, полуповернул к ним голову и летаргически натянул вожжи, он внезапно ощутил, что все внутри него почти так же хорошо, как было в самом начале. Вечером он лежал в гостиничной кровати под единственной простыней и созерцал лупящуюся краску на потолке; она напомнила ему осыпающиеся полосы инсектицида на стволах платанов, и он снова улыбнулся про себя. Тут до него они добраться не могли: ни единый из них не бывал здесь прежде, и они бы не знали, где искать, а если бы даже и сумели найти его в эту ночь, у него достанет сил прогнать их.

— Чему ты улыбаешься?

Энн, нагая, с выполосканными колготками в руке задержалась у окна, прикидывая, не повесить ли их на чугунную решетку за рамой. В конце концов она отказалась от этой мысли — завтра воскресенье, и никогда не угадаешь, в чем люди могут усмотреть кощунство.