Помоги проекту - поделись книгой:
Всеволод долго молчал, собираясь с мыслями. Сердце бешено колотилось, всё тело била нервная дрожь, думалось: а вдруг перебьют их там, в половецком стане. Вылетят ханские нукеры с саблями и... поминай, как звали. А если не поехать... Тогда уж точно розмирье. Можно погубить бесславно и себя, и всю свою рать. Да ещё смеяться будут, упрекать, назовут трусом. Нет, если он хочет стать воистину великим, то должен... должен превозмочь страх, дрожь, должен ехать творить мир.
— Воевода Иван прав. Надо ехать, — вымолвил он наконец. — Ты, Ратибор, оставайся здесь. Рать держи наготове. Если к ночи не вернёмся, отходи к Воиню.
...Кони вспенили водную гладь. Шли по знакомому броду, медленно, напряжённо всматриваясь вдаль. Сильно припекало яркое полуденное солнце. У половецких шатров было заметно какое-то движение, встречь им с гиканьем и свистом полетел небольшой отряд всадников.
— Оружье наготове держите! — приказал гридням воевода Иван. — Неровен час, биться придёт.
Всеволод по-прежнему испытывал в теле дрожь. Лицо его окрасил густой багрянец волнения.
«О, Господи! Прости и помилуй меня!» — беззвучно шептал он слова молитвы, возводя очи горе.
Кони миновали переправу, ко Всеволоду и его спутникам подъехали знатные кипчаки в богатых одеждах из восточной фофудии[134], в шелках, некоторые — даже в платьях ромейского покроя, украшенных самоцветами и золотым узорочьем. Ноги их облегали широкие шаровары и высокие кожаные сапоги. В воздухе стоял неприятный тошнотворный запах навоза, конского пота, продымленных овчин и квашеного молока.
Гостей ввели в огромный шатёр на столбах и усадили на мягкие кошмы. Свирепого вида усатые нукеры с непроницаемыми бесстрастными лицами застыли у входа и стен. Впрочем, острые взгляды некоторых из них ясно показывали, что они не прочь перехватить горло кому угодно.
«Вот сейчас набросятся и изрубят нас, как капусту», — подумал Всеволод, с опаской озираясь по сторонам.
Посреди шатра горел очаг. Два полуголых раба жарили на вертеле баранью тушу. Аромат готовящихся яств растекался по шатру, но есть не хотелось совсем. Наоборот, казалось Всеволоду, он и куска не проглотит, подавится.
Красивая чернявая служанка с кошачьими движениями, вся светясь очаровательной улыбкой, поднесла им кумыс в чашах.
— Пей, каназ. И ты, боярин, пей.
Это говорил приземистый толстый половец, круглолицый, кустобородый,
И уже подумалось о бессмысленности опасений. В самом деле, зачем поганым убивать их? Придут другие князья, бояре, воины на место Всеволода, Никифора, Хомуни. Русь велика. И всё пойдёт сызнова — битвы, миры, переговоры.
Стали пить кумыс, кислый и хмельной, от него закружилась голова.
Болуш хлопнул в ладоши. Принесли тушу верблюжонка, зажаренного на молоке. Мясо показалось приятным на вкус, но Всеволод заставил себя есть через силу: всё ещё подрагивали руки, он сгорал от нетерпения. Когда же хан начнёт говорить о том, ради чего они, собственно, и прибыли сюда?
За верблюжонком подали барана, потом опять пили кумыс. Всеволод с едва скрываемым омерзением смотрел, как приближённые Болуша, солтаны и беки[135], грязными пальцами таскали в рот жирные куски мяса и поглощали их с громким чавканьем и хищным урчанием. Сок и жир текли по их бородам, по рукам с золотыми и серебряными браслетами, капали на шаровары.
«Варвары! Дикари! — с ненавистью думал молодой князь. — И как они все одинаково грубы и грязны!»
Ожидание становилось невыносимым. Всеволод уже совсем было впал в отчаяние, но вот Болуш, отрыгнув, неожиданно спросил:
— Велика ваша земля?
Всеволод, зная язык печенегов, с трудом, но понял смысл сказанного. К удивлению многих половцев, он ответил без толмача:
— Велика, хан. Туда... — Он указал жестом на полночь. — Дней пути больше, чем пальцев на руках и ногах. Много больше.
— Сильное у тебя войско, каназ, — не спеша, потягивая кумыс, сказал Болуш. — А много у тебя городов, крепостей?
— Много, хан. Я их не считал. — Всеволод впервые за время их разговора улыбнулся.
Хан взглянул на сидевшего слева от себя странного старика с бубном в руках, в звериной шкуре и высоком войлочном колпаке, наклонился к нему и что-то горячо зашептал на ухо.
«Колдун! Шаман! — пронеслось в голове Всеволода. — О, Боже! Спаси и сохрани!»
Шаман молча кивал, затем повернулся к хану лицом и громко возгласил:
— Да будет так, о великий и могучий!
— Каназ! — подняв десницу, торжественно произнёс Болуш. — Я не хочу воевать с тобой... Мы пришли сюда... Здесь хорошие пастбища... Зимовья. Мы жили в далёкой стране на восходе солнца, но туда пришёл песок... Мы, кипчаки, ушли от него. Мы будем пасти овец, коней, вы, урусы — делать хлеб. Я — в степи, ты — в своих городах. Кимак, принеси вино. Ромейское, доброе вино. Им скрепим мы нашу дружбу, каназ.
Слуга в войлочном халате поднёс Всеволоду и хану большие чаши, в которых искрилось тёмное красное вино.
«Отраву мог подсыпать!» — в страхе подумал Всеволод, но улыбнулся хану, ничем не выдав своих подозрений.
— По сердцу мне сказанное тобой, — промолвил он. — Вижу, ты великий воитель и великий глава своего племени. Только мудрый человек говорит такие слова. Он — бальзам для моего сердца.
Они чокнулись, расплескивая вино. Всеволод с опаской взглянул на ногти Болуша, чистые и ухоженные. Под ногтем мог быть яд — вот так часто греческие вельможи отравляют своих врагов. Тихонько опустят в чашу горошинку из-под ногтя, и через день-другой, а иногда через седьмицу[136] «друг и союзник» корчится в агонии.
Но у половца как будто яда не было.
На душе у молодого князя понемногу полегчало.
...Вечером, в сумерках, шли обратно по броду. Воевода Иван негромко говорил:
— Не верую в роту[137] половца. Но ведаю одно: боится он нас. Пото[138] и лебезит. А ещё — торки ему мешают. Равно как и нам. Так, верно, княже?
— Думаю, ты прав, — глухо отозвался Всеволод.
Всю ночь до рассвета он беспокойно ворочался на кошмах и не мог уснуть. Ему всё казалось, что к веже его крадутся кочевники, сжимая в руках острые кривые ножи. Он вскакивал, выходил из шатра, вдыхал полной грудью холодный степной воздух. Но всё было спокойно. Мерно нёс свои воды Хорол, журчала вода, мирно горели костры в лагере, мерцали в выси звёзды, белел Млечный Путь.
...Наутро на левом берегу Хорола не было ни одного кипчака. Лишь остатки костров, дымящаяся зола, вытоптанная трава да кучи навоза говорили о том, что ещё вчера здесь хозяйничали дикие орды.
Всеволод понемногу успокоился. Кажется, на первый раз ему сопутствовала удача. И сам невредим, и дружина цела, и пешцы. Он улыбался, с упоением взирая на ярко-голубой купол неба. Высоко-высоко над землёй распростёр крылья степной ястреб. За реку, на полдень нёсся он, улетая прочь от Русской земли, истаивая в необъятной дали, вскоре превратился в крохотную точку, азатем и исчез за расплывчатым, подёрнутым дымкой окоёмом.
Глава 8
СПОЛОХИ ЛЮБВИ
Сквозь слюдяные стёкла окон падал неяркий ласковый утренний свет. Изнурённая Гертруда со слабой улыбкой взирала на прыгающий по стене солнечный зайчик. Слава богу, её мучения миновали. Крохотный сын-младенец, покричав, спит в колыбели в соседней светлице, рядом с ним — холопки и кормилица. Её, Гертруды, заботы на сегодня окончены. Можно лежать, отдыхать, слушать, как бегает за дверями челядь, как пробуждаются и щебечут птицы за окном.
К Изяславу, ушедшему в поход на Литву, посланы гонцы. Ночью, сразу после родов, тайно приходил отец Мартин, наказывал, чтоб сына нарекли Петром. Пётр, значит — камень. Пусть будет он твёрд в вере, как камень! Стоит ли во всём слушать Мартина?
Тихо скрипнула дверь. Рябая старуха-холопка доложила княгине:
— Князь Всеволод из Переяславля приехал.
— Позови его.
— Как? Прямо сюда?
— Сказала уже! Что, затрещину захотела?! — Гертруда угрожающе выпростала из-под одеяла руку. — Да, где мои рубиновые серьги? Подай, я надену.
...Всеволод, потоптавшись в дверях, несмело шагнул в наполненную ароматами благовоний опочивальню.
— Здравствуй, княгиня! — сухо промолвил он, встав у окна. — Как ты? Вижу: слаба, бледна. Наверное, тяжело это?
— Что тяжело?
— Ну... рожать.
Гертруда засмеялась.
— Это удел каждой женщины. Почти каждой. Кроме убогих монахинь.
— Сын. У тебя тоже сын. И у меня сын, — хрипло пробормотал Всеволод.
Проницательная Гертруда заметила, какой помрачнел и плотно сжал губы.
«Я права, права была! Он не любит Марию, жалеет, что не я его жена!» — пронеслась у неё в голове радостная мысль.
— Как Мария? Здорова ли? — спросила она, не сводя с лица Всеволода своих серых изучающих глаз.
— Мария? — Всеволод внезапно вздрогнул. — Да, во здравии пребывает. Вашими молитвами, княгиня.
— У тебя один сын. А у моего Петра двое старших братьев, — похвасталась Гертруда и снова засмеялась, нервно, тяжело. Не выдержав, она громко закашляла.
Всеволод резко повернул голову и взглянул на неё с заметным беспокойством.
Ты не должна волноваться. Лекари сказали, тебе нужен покой, ты утомлена. Мне лучше уйти.
— Нет, нет, князь! Останься. Так мне будет легче... Браслет! Мой дар! — ахнула она, заметив на руке Всеволода свой недавний подарок — серебряный браслет.
— Серьги с рубинами. Помнишь? — По лицу князя пробежала мимолётная улыбка.
— Помню.
Как зачарованный, смотрел Всеволод на лежащую Гертруду. Вот это — женщина, настоящая, не то что Мария — смесь льда, холода и ромейской надменности. Гертруда — живая, непосредственная. Какой у неё смех — заразительный, лёгкий, серебриста. А у Марии? Издевательский, сухой, полный презрения. Такую бы жену, как Гертруда! Тонкий стан, пышная грудь, волосы — золотистые, как хлебные колосья. И глаза — светлые и лучистые, и губы — сладкие, как мёд.
Всеволод подошёл к широкой постели, колени его тихо соскользнули на пушистый персидский ковёр, он наклонился и нежно поцеловал княгиню в нос. Пусть знает, что этот острый, большой, портящий её красоту нос не отталкивает Всеволода.
Гертруда ответила тихим довольным смешком.
— Я поправлюсь. Встану. У меня есть сёла и большой дом... за Днепром. Мои верные шляхтичи и саксонские бароны из свиты покойной матери будут охранять нас. Мы будем вместе. Я всё продумала.
Она говорила негромко, но с жаром, Всеволод угадывал в её голосе с трудом сдерживаемую страстность; в скупых, но резких движениях её просматривалась порывистость; в серых глазах, словно окутанных сладковатой пеленой, читались обожание и нежность. Сейчас она нуждалась более всего в ласке — в его, Всеволода, ласке. И князю вдруг стало казаться, что бездонная пропасть, разверзшаяся между ними, как будто бы сдвигается, исчезает; становятся неясными далёкими тенями Изяслав, Мария, Владимир, крохотный Гертрудин младенец, и даже сам Бог смотрит на них с горних высот если не с одобрением, то с сочувствием и пониманием неотвратимости неизбежного, того, что должно произойти между ними.
Впервые в жизни познал Всеволод настоящее глубокое чувство к женщине. Вот ведь минуло уже двадцать пять лет, а стоит он здесь на коленях, краснеет, словно шестнадцатилетний юнец, и сердце колотится в груди в сладостном предвкушении грядущих лобзаний, объятий, близости.
— Пришлю грамоту. Ты поедешь на охоту, возьмёшь всего нескольких гридней, — шептала Гертруда. — И моего человека. Зимой, по снегу. А сейчас иди.
Всеволод молча поднялся с колен и попятился к двери.
— Подожди, князь Хольти! — остановила она его. — Ещё раз. Только не в нос — в губы.
В жарком медовом поцелуе слились их пылающие уста.
Глава 9
ТАЙНА РОЖДЕНИЯ
Хрустя снегом под ногами, подбежал к Всеволоду юный боярин Ратибор. Шапка кунья лихо заломлена набекрень, мятелия суконная развевается за плечами, слегка припорошенная снегом, на начищенных до блеска чёрных сапожках сверкают металлом бодни.
— Княже! — заговорил Ратибор бодрым голосом, светясь белозубой улыбкой. — Там... Матушки твоей покойной челядинка старая... Хильда, кажись... Бают, зреть тя хощет... Проживает здесь, в Киеве, возле Лядских врат, у ропаты[139] латинской.
— Хильда! — Всеволод сощурил глаза, вспоминая. — Да, так её зовут... Зачем я ей понадобился? Ничего не говорила?
— Да я её и не видал вовсе. Шимон, варяг[140], дружинник, просил передать. — Ратибор, сразу смутившийся, с виноватым видом пожал плечами.
— Что же. Съездить к ней надо. Где её дом, я понял. Поедем вдвоём, Ратибор. Никому более ни слова не говори. Смею надеяться, ненадолго это. Ох уж эти мне матушкины свейки!
Князь неспешно взобрался в седло, тронул поводьями статного вороного скакуна с серебряной обрудью[141]. Плавной, важной поступью поскакал молодой, ретивый жеребец по заснеженным киевским улицам. Следом за Всеволодом держался Ратибор на своём гнедом коне. Они проехали мимо Десятинной церкви, миновали Софийские ворота, затем круто свернули влево и вскоре, поднявшись на бугор, оказались невдалеке от Лядских ворот.
Из трубы добротно сложенной избы, украшенной киноварной росписью, струился белый дым. Двор огорожен был частоколом из плотно пригнанных друг к другу толстых дубовых брёвен с заострёнными наверху концами.
«Будто за стеной крепостной эта самая Хильда живёт, — подумал Всеволод. — Что ж, покойная мать её любила, ей одной все тайны свои доверяла. Шесть лет минуло, как матушка преставилась».
Ратибору он велел остаться в сенях, сам же, переобувшись в домашние лапотки с загнутыми носками, поспешил во внутренний покой. Служанка, миловидная варяжка, поклонившись, зажгла свечу на столе и скрылась, тихонько затворив за собой дверь.
Старая Хильда тяжело дышала. Она покоилась на просторном ложе, накрытая беличьим одеялом.
« Подарок матери», — вспомнил Всеволод, опустившись по взмаху жилистой старушечьей руки на скамью рядом с постелью.
Седые волосы Хильды разметались по белой подушке. Она заговорила по-свейски, с присвистом, отрывисто, часто останавливаясь.
— Князь Хольти! Хочу открыть тебе тайну твоего рождения... Твоя мать, княгиня Ингигерд, хранила её долгие годы... Хотела сказать тебе перед кончиной... Не успела... Ты был тогда далеко, в Суздале...
— Какую ещё тайну?! Говори скорей! — прошептал Всеволод, внутренне содрогнувшись.
— Твой отец — не князь Ярослав... За год до твоего рожденья в Новый Город приехал король Норвегии Олав Харальдссон. Он потерял власть в своей стране... Раньше... Олав и твоя мать были женихом и невестой... За десять лет до этого... Должны были пожениться... Оба молодые, красивые... Но князь Ярослав... он предложил отцу Ингигерды, королю Швеции Шётконунгу, более выгодные условия...
— Эту историю я знаю! недовольно перебил старуху Всеволод. — В вено[142] мой отец передал матери Ладогу, которой стали управлять ярл Рёгнвальд и его сыновья. Защищали они Новгород от нападений других варяжских и нурманских находников. Отец потому и прозван был Мудрым. Умел чужими силами оборонять свою землю. То же самое сделал он и на юге Руси. В Поросье, на пограничье со степью поселил служивых торков и берендеев[143].
— Вот... ты называешь князя Ярослава отцом... А между тем твой настоящий отец — Олав! От греха его с матерью твоей, княгиней Ингигерд — Ириной, ты родился, — провещала, неприятно шамкая беззубым ртом, старуха.
— Ты врёшь, обманываешь меня! — Всеволод внезапно вскипел. — Лежишь тут, клевещешь на мою покойную мать!
— Это правда, князь Хольти! Клянусь тебе!.. Мне ли не ведать! Я тайно устраивала встречи Олава с Ингигерд. Князь Ярослав, наверное, догадался об этом, но позднее. В тот год он ходил в поход на ясов[144], на Кавказ, и прибыл в Новый город только поздней осенью... Олав после Рождества... уехал, вернулся в Норвегию. Он попытался вернуть себе престол, но погиб в бою с датским конунгом[145]... Это случилось летом... Вести о его гибели пришли в Новый город уже в августе... Княгиня Ингигерд скорбела... А ты, князь Хольти! Ты родился в день памяти Феодора Стратилата, восьмого июня... Считается, что княгиня родила тебя раньше положенного времени... Но это не так... Помню, я принимала роды... Я держала тебя младенцем на руках... Тогда конунг Олав был ещё жив... Но он погиб два месяца спустя, так и не узнав никогда о тебе, князь Хольти... Он был смел, и в честь его твоя мать и дала тебе это имя — Хольти...
Хильда умолкла, переводя дыхание. Всеволод, вскочив, выглянул за дверь. Не подслушал ли кто его разговор? Пойдут слухи, и тогда... Бог весть. Такая молва может здорово навредить ему, владетелю Переяславля и Ростово-Суздальской земли.
Но в горницах было пусто. Ратибор в сенях негромко беседовал о чём-то с конюхом, служанка Хильды, по всей видимости, спустилась на нижнее жило[146].
Поделиться книгой: