Лицом к победе

СЕРГЕЙ АЛЫМОВ

ВАСЯ-ВАСИЛЕК

— Что ты, Вася, приуныл, Голову повесил, Ясны очи замутил, Хмуришься, невесел? С прибауткой-шуткой в бой Хаживал, дружочек, Что случилось вдруг с тобой, Вася-Василечек? Не к лицу бойцу кручина, Места горю не давай, Если даже есть причина — Никогда не унывай. — Бить врага — вопрос другой — С шуткой веселее, Нет письма от дорогой — Думушки темнее. Письмеца недель пяток Почта не приносит, Понимаешь ли, браток, Сердце ласки просит… Не к лицу бойцу кручина, Места горю не давай, Если даже есть причина — Никогда не унывай. — Что ж ты, Вася, друг большой, Зря себя так мучишь? Если любит всей душой, Весточку получишь, Не захочет написать — Значит, позабыла, Значит, — надо понимать — Вовсе не любила. Не к лицу бойцу кручина, Места горю не давай, Если даже есть причина — Никогда не унывай. Прижимай к плечу плечо — Дружба остается. Если сердце горячо — Девушка найдется, Нынче больно — не тужи, Завтра твой денечек, Выше голову держи, Вася-Василечек! Не к лицу бойцу кручина, Места горю не давай, Если даже есть причина — Никогда не унывай!

ПАВЕЛ АНТОКОЛЬСКИЙ

В СТРАШНЫЙ ЧАС

В страшный час мировой этой ночи, В страшный час беспощадной войны Только зоркие, чистые очи Называться глазами должны. Они видят от края до края Небо в звездах и землю в дыму. И, опять и опять не сгорая, Не туманятся, смотрят во тьму. Это, может быть, стойкий зенитчик В предрассветные тучи впился, Партизанка последней из спичек Жжет стога и уходит в леса; Или мать перечла не впервые Дорогую от первенца весть, Ясно видит снега фронтовые, Глаз не может от строчек отвесть. Да. Война — это школа страданья. Это молодость сына в крови. Не являйся к ней с маленькой данью, Только с жизнью — и ту разорви. И тогда-то, в тоске об ушедшем, Чашу горькую выпив до дна, Когда, кажется, жить уже нечем, Ты поймешь, что такое война. И тогда-то, по смутному следу, Не глазами, а трепетом век Ты сквозь слезы увидишь победу, Зоркий, чистый, живой человек.

АННА АХМАТОВА

КЛЯТВА

И та, что сегодня прощается с милым,— Пусть боль свою в силу она переплавит. Мы детям клянемся, клянемся могилам, Что нас покориться никто на заставит!

МУЖЕСТВО

Мы знаем, что ныне лежит на весах И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах. И мужество нас не покинет. Не страшно под пулями мертвыми лечь, Не горько остаться без крова, — И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасем Навеки!

ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ

Я ВЕРЮ В СВОЙ НАРОД

Пусть приняла борьба опасный оборот, Пусть немцы тешатся фашистскою химерой, Мы отразим врагов. Я верю в свой народ Несокрушимою тысячелетней верой. Он много испытал. Был путь его тернист. Но не затем зовет он Родину святою, Чтоб попирал ее фашист Своею грязною пятою. За всю историю суровую свою Какую стойкую он выявил живучесть, Какую в грозный час он показал могучесть, Громя лихих врагов в решающем бою! Остервенелую фашистскую змею Ждет та же злая вражья участь! Да, не легка борьба. Но мы ведь не одни. Во вражеском тылу тревожные огни. Борьба кипит. Она в разгаре. Мы разгромим врагов, не за горами дни, Когда подвергнутся они Заслуженной и неизбежной каре. Она напишется отточенным штыком Перед разгромленной фашистскою оравой: «Покончить навсегда с проклятым гнойником, Мир отравляющим смертельною отравой!»

АЛЕКСАНДР БЕЗЫМЕНСКИЙ

Я БРАЛ ПАРИЖ

Я брал Париж! Я. Кровный сын России, Я — Красной Армии солдат. Поля войны — свидетели прямые — Перед веками это подтвердят. Я брал Париж. И в этом нету чуда! Его твердыни были мне сданы! Я брал Париж издалека. Отсюда. На всех фронтах родной моей страны. Нигде б никто не вынес то, что было! Мечом священным яростно рубя, Весь, весь напор безумной вражьей силы Я принимал три года на себя. Спасли весь мир знамена русской славы! На запад пяля мертвые белки, Успели сгнить от Волги до Варшавы Фашистских армий лучшие полки. Ряды врагов редели на Ла-Манше, От стен Парижа снятые войска Пришли сюда сменить убитых раньше, Чтоб пасть самим от русского штыка. Тех, кто ушел, никем не заменили, А тех, кто пал, ничем не воскресишь! Так, не пройдя по Франции ни мили, Я проложил дорогу на Париж. Я отворял парижские заставы В боях за Днепр, за Яссы, Измаил. Я в Монпарнас вторгался у Митавы. Я в Пантеон из Жешува входил. Я шел вперед сквозь битвы грохот адов, И мой удар во фронт фашистских орд, Мой грозный шаг и гул моих снарядов Преображали Пляс де ля Конкорд! И тем я горд, что в годы грозовые Мы золотую Францию спасли, Что брал Париж любой солдат России, Как честный рыцарь счастья всей земли. Во все века грядущей светлой жизни, Когда об этих днях заговоришь, Могу сказать я миру и Отчизне: — Я брал Париж!

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ

…Я говорю с тобой под свист снарядов, угрюмым заревом озарена. Я говорю с тобой из Ленинграда, страна моя, печальная страна… Кронштадтский злой, неукротимый ветер в мое лицо закинутое бьет. В бомбоубежищах уснули дети, ночная стража встала у ворот. Над Ленинградом — смертная угроза… Бессонны ночи, тяжек день любой. Но мы забыли, что такое слезы, что называлось страхом и мольбой. Я говорю: нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад, и если завтра будут баррикады,— мы не покинем наших баррикад. И женщины с бойцами встанут рядом, и дети нам патроны поднесут,  и надо всеми нами зацветут старинные знамена Петрограда. Руками сжав обугленное сердце, такое обещание даю я, горожанка, мать красноармейца, погибшего под Стрельною в бою. Мы будем драться с беззаветной силой, мы одолеем бешеных зверей, мы победим, клянусь тебе, Россия, от имени российских матерей.

НИКОЛАЙ БУКИН

ПРОЩАЙТЕ, СКАЛИСТЫЕ ГОРЫ

Прощайте, скалистые горы. На подвиг Отчизна зовет. Мы вышли в открытое море, В суровый и дальний поход. А волны и стонут, и плачут, И плещут на борт корабля. Растаял в далеком тумане Рыбачий — Родимая наша земля. Корабль мой упрямо качает Крутая морская волна, Поднимет и снова бросает В кипящую бездну она. Обратно вернусь я не скоро. Но хватит для битвы огня, Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, Как море мертво без меня. Нелегкой походкой матросской Иду я навстречу врагам, А после с победой геройской К скалистым вернусь берегам. Хоть волны и стонут, и плачут, И плещут на борт корабля, Но радостно встретит героев Рыбачий — Родимая наша земля.

КОНСТАНТИН ВАНШЕНКИН

БУДАПЕШТ ВЗЯТ!

Земли, камней, железа груды, Бессильно сникли провода, И у руин притихшей Буды Ворчит дунайская вода. Мосты упали на колени И воду из Дуная пьют… Всю ночь идут соединенья, И каблуки всю ночь куют. И вдоль осколками избитых Колонн монаршего дворца. Ночною свежестью умыты. Войска проходят без конца. Я эту ночь не позабуду. Вошли мне в память навсегда Вся тишь ошеломленной Буды, Дворец и темная вода.

АЛЕША

 Белеет ли в поле пороша Иль гулкие ливни шумят, Стоит над горою Алеша, В Болгарии русский солдат. И сердцу по-прежнему горько. Что после свинцовой пурги Из камня его гимнастерка. Из камня его сапоги. Немало под страшною ношей Легло безымянных парней. Но то, что вот этот — Алеша, Известно Болгарии всей. К долинам, покоем объятым, Ему не сойти с высоты. Цветов он не дарит девчатам,— Они ему дарят цветы. Привычен, как солнце и ветер. Как в небе вечернем звезда,— Как будто над городом этим Вот так и стоял он всегда. Белеет ли в поле пороша Иль гулкие ливни шумят. Стоит над горою Алеша, В Болгарии русский солдат.

СЕРГЕЙ ВИКУЛОВ

БАЛЛАДА О ХЛЕБЕ

 Я помню: мы вышли из боя в разгар невеселой поры, когда, переспевшие, стоя, ломались хлеба от жары. Ни облака в небе, ни тучи… Не чая попасть на гумно, слезой из-под брови колючей стекало на землю зерно. Солома сгибала колени, как странник, уставший в пути… В Ивановке — местном селенье — Иванов — шаром покати! Авдотьи кругом да Орины, короче — солдатки одни. И видим: еще половины хлебов не убрали они. Уставшие — шли не с парада,— не спавшие целую ночь, мы все же решили, что надо хоть чуточку бабам помочь. И тут же, по форме солдаты, душой же все те ж мужики, мы сбросили пыльные скатки, составили в козла штыки. И в рост — во весь рост!— не сражаться пошли, — нетерпеньем горя, пошли со снопами брататься, в объятья их по три беря. Мы вверх их вздымали, упрямы. И запах соломы ржаной вдыхали, хмелея, ноздрями на поле, бок о бок с войной. И диву давались: когда-то, еще не начав воевать, от этакой вот благодати мы даже могли уставать… Сейчас же все боле да боле просила работы душа. И мы продвигались по полю, суслонам чубы вороша. Мы пели б — наверное, пели б,— работу беря на «ура», когда бы ребят не жалели, схороненных нами вчера. Им было бы так же вот любо, как нам, наработаться всласть, и сбросить пилотки, и чубом к снопам золотистым припасть. Вдохнуть неостывшего зноя и вспомнить на миг в тишине родимое поле ржаное, и, может, забыть о войне. Забыть, что фашист наседает, забыть, что у края жнивья винтовка тебя ожидает, а вовсе не женка твоя. Но было забыть невозможно: платки приспустивши до глаз, тоскливо, печально, тревожно глядели солдатки на нас. Им виделась жатва иная… Они из-под пыльных платков глядели на нас, вспоминая, конечно, своих мужиков. Глядели, участью не рады, глядели, на речи скупы… И мы ощущали их взгляды, таская в охапках снопы. Ломили упрямо работу, носились, не чувствуя ног, седьмым умывалися потом, быть может, в остатний разок. И слепли от этого пота… И очень боялись — вот-вот раздастся суровое: «Рота-а!»— и все, словно сон, оборвет…

ЕВГЕНИЙ ВИНОКУРОВ

МОСКВИЧИ

В полях за Вислой сонной Лежат в земле сырой Сережка с Малой Бронной И Витька с Моховой. А где-то в людном мире Который год подряд Одни в пустой квартире Их матери не спят. Свет лампы воспаленной Пылает над Москвой В окне на Малой Бронной, В окне на Моховой. Друзьям не встать. В округе Без них идет кино, Девчонки, их подруги, Все замужем давно. Пылает свод бездонный. И ночь шумит листвой Над тихой Малой Бронной, Над тихой Моховой.

ВИКТОР ГОНЧАРОВ

Мне ворон черный смерти не пророчил, Но ночь была, и я упал в бою… Свинцовых пуль трассирующий росчерк Окончил биографию мою. Сквозь грудь прошли расплавленные пули. Последний стон зажав тисками скул, Я чувствовал, как веки затянули Открытую солдатскую тоску. И как закат, отброшенный за хаты, Швырнул в глаза кровавые круги, И как с меня угрюмые солдаты Неосторожно сняли сапоги… Но я друзей не оскорбил упреком. Мне все равно. Мне не топтать дорог, А им — вперед. А им в бою жестоком Не обойтись без кирзовых сапог.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

А все случилось очень просто… Открылась дверь, и мне навстречу Девчурка маленького роста. Девчурка, остренькие плечи! И котелок упал на камни. Четыре с лишним дома не был… А дочка, разведя руками, Сказала: «Дядя, нету хлеба!» А я ее схватил — и к звездам! И целовал в кусочки неба. Ведь это я такую создал. Четыре с лишним дома не был…