Бюро заказных убийств

«Обсудили и решили, что вы правы: приговор шефа самому себе неправомерен, – поэтому охота на него прекращена. Никто не сомневается, что шеф сошел с ума».

Холл торжествовал. Еще бы! Удалось довести фанатиков этики до предела фанатизма. Драгомилов в безопасности. Тем вечером он пригласил Груню в театр, а потом, во время ужина, вселил в ее душу радужные надежды, но, вернувшись домой, обнаружил целую пачку телеграмм.

«Получили сообщение из Чикаго. Это решение противоречит вашему последнему распоряжению. Чему верить? Сент-Луис».

«Чикаго отзывает приказ относительно шефа, но наши правила запрещают это. В чем дело? Денвер».

«Где шеф? Почему не связывается с нами? В последней телеграмме Чикаго отменяет прежние установки. Все сошли с ума? Или это шутка? Сан-Франциско».

«Шеф по-прежнему в Чикаго. Карти встретил его на Стейт-стрит. Узнав, что акция отменена, шеф разозлился и распорядился выполнить заказ. Старкингтон».

«Шеф нашел Карти и хорошенько встряхнул. Старкингтон».

«Шеф явился ко мне сам, отчитал. Я сослался на вашу телеграмму, а он пришел в ярость. Он что, ненормальный? Старкингтон».

«Ваше вмешательство все портит. Кто вам дал полномочия? Необходимо срочно исправить положение. Что вы задумали? Драго».

Уинтер Холл ответил: «Пытаюсь поступить в соответствии с принципами. Вы не имеете права нарушать собственные законы. Исполнители не получили санкции на казнь».

«Чушь».

На сегодня это была последняя телеграмма… от Ивана Драгомилова.

Глава 8

Известие о следующем раунде затеянной игры Уинтер Холл получил от Драгомилова около одиннадцати утра:

«Отправил этот приказ во все филиалы. В Чикаго отдал распоряжение лично, что подтвердит Старкингтон. Считаю, что наше бюро несет зло, вся его работа порочна. Примите это заявление в качестве санкции и исполните свой долг».

Скоро на Холла посыпались ответы из филиалов, которые он с улыбкой переправлял Драгомилову. Все сотрудники сошлись в едином мнении: причина для лишения шефа жизни отсутствует.

«Личное мнение еще не преступлеие», – постановил Новый Орлеан.

«Преступление не в ошибочности мнения, а в его неискренности», – внес свою лепту Бостон.

«Искреннюю позицию шефа нельзя считать злом», – решил Сент-Луис.

«Этическое несогласие не представляет собой какой-либо санкции», – добавил Денвер.

И лишь Сан-Франциско непочтительно заметил: «Единственное, что остается шефу, это уйти с поста руководителя или вообще из бюро».

Драгомилов ответил взбунтовавшимся подчиненным новым посланием: «Мое мнение незамедлительно примет действенную форму. Считая позицию бюро неоправданной, намерен его уничтожить. Лично расправлюсь с каждым, а при необходимости привлеку полицию. Чикаго сможет подтвердить серьезность моих намерений. Вскоре сформулирую еще более определенную санкцию для всех отделений в отношении активных действий против меня».

Уинтер Холл ждал ответов с острым интересом, тем более что никак не мог предсказать реакцию сообщества благочестивых безумцев. На деле выяснилось, что мнения разделились.

Сан-Франциско ответил коротко: «Санкцию принимаем. Ждем инструкций».

Денвер посоветовал: «Рекомендуем чикагскому филиалу проверить состояние рассудка шефа. У нас здесь есть хороший санаторий».

Новый Орлеан посетовал: «Неужели все окончательно сошли с ума? Мы ничего не понимаем. Кто-нибудь объяснит?»

Бостон выступил с рекомендацией: «В нынешней ситуации важно сохранить способность трезво мыслить. Возможно, шеф ментально болен. Прежде чем принимать дальнейшие решения, необходимо это выяснить».

И, наконец, Старкингтон предложил отозвать Хааса, Шварца и Харрисона обратно в Нью-Йорк. Холл согласился, однако едва отправил телеграмму соответствующего содержания, как новое сообщение Старкингтона изменило понимание ситуации: «Чарти только что убит. Полиция ищет преступника, но не имеет улик. Считаем, что причастен шеф. Передайте всем отделениям».

Превратившись в связующее звено между распространенными по всей стране филиалами, Уинтер Холл едва не утонул в море телеграмм. А спустя сутки из Чикаго пришла еще более ошеломительная информация: «В три часа дня задушен Шварц. Несомненно, дело рук шефа. Полиция преследует его. Мы тоже. Исчез из виду. Все филиалы должны срочно подключиться. Дело приобретает серьезный характер. Собираюсь действовать без санкций филиалов, но буду рад получить поддержку».

Вскоре на Холла со всех сторон посыпались новые сообщения разнообразного содержания. Драгомилов достиг цели. Наконец-то помешанные на этике фанатики встрепенулись и начали действовать.

Сам же Холл попал в затруднительное положение и проклял собственную честность, заставлявшую неуклонно исполнять данное обещание. Теперь он уже ничуть не сомневался, что Драгомилов – сумасшедший. Вырвавшись из тихой жизни в окружении книг и из созданного им же, для него совершенно абстрактного, бизнеса, он превратился в серийного убийцу. Данные маньяку обещания заставляли задуматься о том, насколько нарушение этих обещаний оправданно с точки зрения этики. Здравый смысл кричал, что допустимо любое действие: обращение в полицию, помощь в аресте всех сотрудников бюро – иными словами, все, что способно положить конец надвигающейся волне кровавых расправ. Однако этика перевешивала здравый смысл, и порой Холлу всерьез казалось, что он так же безумен, как те безумцы, с которыми связался.

Положение осложнилось тем, что по данному самим Уинтером номеру телефона Груня нашла адрес квартиры и явилась собственной персоной.

– Пришла попрощаться, – заявила она, едва войдя. – Какая у тебя удобная комната! И какой странный слуга! Не произнес ни слова.

– Попрощаться? – удивился Холл. – Опять уезжаешь в Эдж-Мур?

Груня беззаботно улыбнулась и покачала головой.

– Нет, на сей раз значительно дальше, в Чикаго. Решила найти дядю и, если удастся, помочь ему выбраться из ловушки. Что тебе известно? Он по-прежнему в Чикаго?

– Что известно?.. – Холл растерялся. – Да, по последним сведениям, он пока еще в Чикаго, но ты ничем не поможешь, да и вообще… ехать туда не стоит.

– И все-таки поеду.

– Прислушайся к моему совету, дорогая.

– Прислушаюсь, но только по истечении года, если, конечно, речь не о деловых вопросах. Фактически теперь ты руководишь всей моей небольшой бухгалтерией. Сегодня вечером поеду на экспрессе «Двадцатый век».

Переубедить Груню не удалось, а ссориться Уинтер не хотел, поэтому простился с достойным благородного возлюбленного смирением и остался в штаб-квартире бюро, чтобы продолжить управление группой умалишенных агентов.

Затишье продолжалось целые сутки, а потом пришла отчаянная телеграмма Старкингтона, которая спровоцировала лавину сообщений: «Шеф еще здесь. Сегодня сломал Харрисону шею. Полиция не связывает случай с убийством Шварца. Прошу обратиться за помощью ко всем отделениям».

Холл выполнил эту просьбу, а час спустя из Чикаго поступило очередное известие: «Шеф ворвался в больницу, убил Демпси и покинул город. Хаас бросился в погоню. Сент-Луис получил предупреждение. Старкингтон».

«Растенаф и Пилсуорси немедленно выезжают», – телеграфировал Бостон.

«Луковиль отправился в Чикаго», – сообщил Новый Орлеан.

«Никого не отправляем. Ждем прибытия шефа», – отозвался Сент-Луис.

А потом из Чикаго телеграф принес отчаянный возглас Груни: «Есть свежие новости?»

Уинтер промолчал, но вскоре получил новую просьбу: «Помоги, пожалуйста, если что-нибудь знаешь», – и, не выдержав, телеграфировал: «Покинул Чикаго. Возможно, направился в Сент-Луис. Позволь к тебе присоединиться».

Теперь уже он сам не дождался ответа и остался наедине с собственными размышлениями о бегстве основателя и руководителя Бюро заказных убийств, преследуемого дочерью и агентами из четырех городов и направлявшегося в Сент-Луис – прямиком в логово ожидавших его убийц.

Прошел день, затем миновал еще один. Погоня примчалась в Сент-Луис, однако не обнаружила даже следа Драгомилова. Хаас тоже исчез и на связь не выходил. Груня не могла найти любимого дядю. В Бостоне остался лишь руководитель филиала, да и тот заявил, что при необходимости примет участие в преследовании и покинет город. Работу чикагского отделения продолжил один сотрудник: Старкингтон со сломанной рукой.

И вот на третий день стало известно о новом ударе Драгомилова. Рано утром в Сент-Луис привезли Растенафа и Пилсуорси. Их трупы вынесли из пульмановского вагона прибывшие офицеры полиции. Оба были убиты выстрелами из малокалиберного пистолета. Аналогичным образом погибли и два агента из Сент-Луиса. Информацию передал единственный оставшийся в живых сотрудник филиала – он же его начальник. Хаас вышел на связь, но объяснений по поводу четырехдневного молчания не представил. Драгомилов опять пропал из виду. Груня безутешно страдала и бомбила Уинтера жалобными телеграммами. Глава бостонского отделения сообщил, что выехал. То же самое, несмотря на ранение, сделал Старкингтон. Филиал в Сан-Франциско решил, что шеф направляется в Денвер, а потому выслал туда двух сотрудников. Сам Денвер в полной мере разделял данное мнение и держал двух своих людей в постоянной готовности.

Активные перемещения по стране повлекли за собой необходимость дополнительных средств. В точности следуя инструкции, Холл с удовлетворением отправлял различным адресатам сумму за суммой из экстренного фонда. Уже становилось ясно, что если ситуация не изменится, то бюро обанкротится еще до истечения контрольного срока – то есть года.

А затем наступило затишье. Все сотрудники собрались на западе страны и смогли пообщаться лично. В результате Уинтер Холл остался не у дел, но праздность вытерпеть долго не смог: за пару дней привел в порядок финансы, поручил глухонемому слуге пересылать телеграммы по мере поступления и купил билет в Сент-Луис.

Глава 9

В Сент-Луисе ничего не изменилось. Драгомилов пока не появился, но все ждали, что вот-вот случится какое-нибудь знаменательное событие. Холл посетил собрание в доме Мергветера. Мергветер возглавлял отделение в Сент-Луисе и жил с семьей в просторном удобном доме в пригороде. Холл пришел, когда все уже собрались, и первыми, кого увидел, были худой, изможденный, но переполненный энергией Хаас и Старкингтон – с рукой в гипсе и на перевязи.

– Что за человек? – увидев незнакомое лицо, сурово осведомился представитель Нового Орлеана Луковиль.

– Временный секретарь бюро, – пустился в объяснения Мергветер, однако посланник штата Луизиана не пожелал ничего слышать и грубо огрызнулся:

– Меня присутствие постороннего не устраивает. В наши ряды проник чужак. Никого не устранил, не прошел испытание, не принял присягу. Во-первых, ему нечего здесь делать, а во-вторых, для занимающихся столь рискованным делом специалистов он попросту опасен. В связи с этим хочу сделать два заявления. Первое: репутация мистера Холла нам известна. О его деятельности в обществе не могу сказать ничего плохого. Сам прочитал его книги не только с интересом, но и, позволю себе добавить, с пользой. В социологию он внес несомненный – пожалуй, даже выдающийся – вклад. В то же время Холл – социалист, известный под прозвищем Социалист-Миллионер. Что это значит? А то, что он связан не с нами и с нашими принципами, а представляет собой слепое орудие закона. Закон – его идол. Он барахтается в трясине невежества и слепо поклоняется эфемерному властителю. Все мы представляемся ему злостными нарушителями закона, поэтому его присутствие не несет ничего хорошего. Его цель – уничтожить нас во имя своего фетиша. И это естественно: такова природа вещей. Поведение диктуется личным и философским темпераментом.

Второе: обратите внимание на то, что мистер Холл появился среди нас именно в момент серьезного кризиса организации. Кто за него поручился? Кто допустил его к нашим секретам? Один-единственный человек, и этим человеком является сам шеф – тот самый ренегат, кто твердо вознамерился нас уничтожить, собственными руками убил уже шесть сотрудников и пригрозил сдать нас в полицию. Плохо, очень плохо и для шефа, и для всех нас. Холл – враг. Предлагаю немедленно удалить его с собрания…

– Прошу прощения, дорогой Луковиль, – вежливо возразил Мергветер. – В данном случае дискуссия неуместна. Мистер Холл – мой гость.

– Наши головы в петле, – не сдавался убежденный в собственной правоте представитель Нового Орлеана. – Гость он или нет, сейчас не время для светских любезностей. Этот человек – опасный шпион. Его цель заключается в уничтожении как самого бюро, так и всех нас. Выдвигаю прямое обвинение. Что он скажет в ответ?

Холл окинул взглядом круг недоверчивых лиц, отметил, что, кроме Луковиля, враждебных среди них нет, и решил, что имеет дело с сумасшедшими философами, если не с фанатичными демагогами.

Мергветер попытался вмешаться в дискуссию и прекратить экзекуцию, однако безуспешно.

– Что скажете, мистер Холл? – сурово осведомился глава бостонского отделения Хановер.

– Если позволите присесть, то с удовольствием отвечу на любые вопросы, – отозвался Уинтер.

Со всех сторон посыпались извинения. В круг тотчас поставили еще одно мягкое кресло, куда и усадили гостя.

– Подобно только что прозвучавшему обвинению мой ответ будет состоять из двух пунктов. Во-первых, я намерен разрушить вашу организацию.

Заявление было встречено вежливым, хоть и настороженным молчанием, и в голове Холла мелькнула мысль, что в качестве сумасшедших философов эти люди держатся вполне достойно. Лица их не отражали душевных движений. С абстрактным вниманием ученых слушатели ждали развития высказанной идеи. Даже вспышка гнева Луковиля оказалась краткой, и теперь экспансивный деятель выглядел таким же спокойным, как все остальные.

– Объяснять, по какой причине, сейчас не время и не место. Вопрос слишком объемный и далеко не простой, – продолжил Холл. – Достаточно заметить, что именно я несу ответственность за столь радикальные изменения в поведении вашего шефа. Обнаружив его экстремальную приверженность этике – которую все вы разделяете, – я заплатил пятьдесят тысяч долларов и заказал его самого, обеспечил этическую санкцию и стал свидетелем, как Драгомилов поручил исполнение заказа мистеру Хаасу. Я прав, мистер Хаас?

– Абсолютно.

– Теперь перехожу ко второму пункту. Почему шеф именно мне доверил временное руководство своим бюро? Ответ очень прост: он видел, что с точки зрения этики я уже на полпути к вашему сумасшествию, понимал, что ни при каких условиях не нарушу слово чести. Я доказал это своими последующими действиями, всеми силами старался как можно точнее исполнять функции секретаря: исправно пересылал телеграммы, переадресовывал информацию по телефону, передавал приказы, удовлетворял все просьбы относительно денег. Я намерен и впредь честно выполнять данное мистеру Драгомилову обещание, хотя ваши действия вызывают у меня ужас и протест, но поступать буду так, как считаю правильным. Разве это не логично?

Последовавшая пауза оказалась очень краткой. Луковиль встал, подошел к Холлу и подал руку. Остальные последовали его примеру. Затем Старкингтон внес предложение о выделении из средств бюро солидных сумм для помощи вдове Демпси и поддержки семьи – вдовы и детей – Харрисона. Последовало непродолжительное обсуждение, а как только суммы были определены, Холл выписал чеки и передал Мергветеру для передачи семьям погибших.

Затем собрание приступило к обсуждению главного вопроса: как противостоять кризису и каким образом реагировать на предательские действия отступника. Не принимая участия в дискуссии, Холл, откинувшись на спинку кресла, слушал выступления и внимательно наблюдал за поведением странного сообщества. На совещании присутствовали семь человек, причем все, за исключением Хааса и Луковиля, выглядели как интеллигентные джентльмены средних лет, типичные представители состоятельного класса. Трудно было поверить, что в элегантной комнате собрались хладнокровные наемные убийцы. Точно так же казалось невероятным, что эти невозмутимые люди чудесным образом выжили в жестокой войне, что велась против них. Половина сотрудников уже погибли. В Бостоне остался только Хановер, в Нью-Йорке – Хаас, в Чикаго – Старкингтон со сломанной рукой, а в Сент-Луисе – любезный гостеприимный хозяин Мергветер.

– С удовольствием прочел вашу последнюю книгу, – склонившись к Холлу, прошептал Мергветер, едва в обсуждении возникла пауза. – Ваша аргументация в пользу промышленного производства и против производства ремесленного безукоризненно убедительна. Но вот толкование закона снижающихся эффектов показалось не столь доказательным. Здесь готов поспорить.

И этот человек без зазрения совести убивал, как и все эти вполне себе интеллигентные господа! Поверить в это можно было, лишь признав их невменяемыми. После совещания Уинтер Холл возвращался в город на трамвае вместе с Хаасом и с изумлением узнал из беседы, что перед ним бывший профессор, специализировавшийся на древних языках: греческом и санскрите. Луковиль оказался специалистом по культуре Востока, Хановер когда-то работал директором одного из лучших учебных заведений Новой Англии, а Старкингтон возглавлял редакцию известной газеты.

– Но что заставило вас изменить род деятельности? – осторожно поинтересовался Холл.

Они сидели в открытой части вагона. Трамвай уже въехал в центр города, и тротуары заполняли выходившие из театров люди.

– Жажда справедливости, – ответил Хаас. – К тому же эта работа оплачивается намного лучше, чем преподавание древних языков. Если бы появилась возможность начать жизнь заново…

Однако продолжения фразы Уинтер Холл так и не услышал. Трамвай на мгновение остановился на перекрестке, и Хаас, видимо, внезапно заметив нечто чрезвычайно важное, не сказав ни слова, не простившись даже взмахом руки, легко спрыгнул с площадки и исчез в подвижной толпе.

Следующим утром Холл понял, что произошло. В газетах появилось сенсационное сообщение о таинственной попытке убийства. Хаас попал в больницу со сквозным ранением легкого. Врачебный осмотр показал, что жизнью он обязан неправильному расположению сердца, иначе пуля попала бы в цель. Но странность заключалась не в этом, а в том, что никто из окружающих не слышал выстрела. Хаас внезапно рухнул среди плотной толпы, а оказавшаяся рядом с ним женщина заявила, что за мгновение до этого слышала слабый, хотя и отчетливый, металлический щелчок. Шедший впереди мужчина тоже вроде бы слышал нечто подобное, но наверняка сказать не мог.

«Полиция в растерянности, – писала газета. – Пострадавший недавно приехал в город и тоже ничего не понимает: утверждает, что не знает, кто мог бы совершить покушение на его жизнь, и даже не помнит, чтобы слышал щелчок, но утверждает, что ощутил сильнейший удар в том месте, куда попала пуля. Сержант уголовной полиции О’Коннел считает, что выстрел произведен из пневматической винтовки, однако начальник уголовной полиции Рэндалл отрицает версию и заявляет, что хорошо знает подобное оружие, а потому уверен, что незаметно использовать его в толпе практически невозможно.

– Не подлежит сомнению, что это дело рук шефа, – заверил Холла Мергветер. – Значит, он по-прежнему в городе. Будьте добры, оповестите о событии Денвер, Сан-Франциско и Новый Орлеан. Он сам изобрел хитрое оружие и даже несколько раз давал его Харрисону, а тот возвращал после использования. Система такова: на теле, под мышкой или в любом другом удобном месте, помещается воздушная камера. Сам же механизм имеет размер не больше игрушечного пистолета и может быть скрыт в ладони. Отныне и впредь всем нам необходимо соблюдать крайнюю осторожность.

– Мне опасность не угрожает, – возразил Уинтер Холл. – Я не член бюро, а всего лишь временно исполняю обязанности секретаря.

– Слава богу, Хаас жив и, надеюсь, поправится, – сказал Мергветер. – В высшей степени достойный человек и маститый ученый. Чрезвычайно ценю его интеллект, хотя порой он слишком уж скрупулезен и, боюсь, получает определенное удовольствие от выполнения заказов.

– А вы разве нет? – с интересом уточнил Холл.

– Нет, как и никто из нас, кроме Хааса, только он обладает соответствующим характером. Поверьте, мистер Холл: преданно исполняя все задания бюро и не подвергая сомнению справедливость наказаний, лично я ни разу не совершил казни без внутреннего содрогания. Знаю, что в это трудно поверить, но считаю, что идти против собственной природы невозможно. Первый заказ я и вовсе вспоминаю с содроганием: сам чуть не лишился чувств. Впоследствии я даже написал эссе на данную тему – разумеется, не для публикации. Пространство для изучения обширно. Если заинтересуетесь, буду рад принять вас в своем доме и показать работу.

– Спасибо, непременно приду, – ответил Холл.

– Проблема весьма любопытна, – продолжил рассуждение Мергветер. – Неприкосновенность человеческой жизни – понятие социальное. Убивая себе подобных, наши примитивные, первобытные предки не испытывали угрызений совести. Теоретически и я тоже не должен переживать, но все же переживаю. Вопрос вот в чем: откуда берутся сомнения и душевные страдания? Неужели долгая эволюция цивилизации внедрила в сознание человечества концепцию неприкосновенности жизни? Или идея была внушена мне в детстве и отрочестве, в процессе обучения и воспитания – прежде чем я стал мыслить свободно? А может, обе причины здесь вообще ни при чем? Вот в чем заключается основная проблема, и найти ее разрешение было бы крайне любопытно.

– Уверен, что так и есть, – сухо ответил Холл. – Но что же вы намерены предпринять в отношении шефа?

– Уничтожить. Таков единственный способ доказать и отстоять собственное право на жизнь. Однако ситуация для нас абсолютно неординарная. Прежде те, на кого поступал заказ, не подозревали об опасности и не преследовали своих палачей, а шеф прекрасно знает о намерении исполнителей и, больше того, сам методично уничтожает их одного за другим. Кроме того, ему определенно везет больше, чем нам. Но мне пора: договорился о встрече с Хановером.

– Не боитесь? – спросил Уинтер.

– Чего?

– Что, если шеф убьет и вас?

– Нет, для меня смерть мало что значит. Во-первых, я надежно застрахован, а во-вторых, на меня не распространяется заблуждение, будто тот, кто лишил кого-то жизни, особенно дорожит собственной. Чем больше смертей на счету – а у меня их не меньше полутора дюжин, – тем проще и легче относишься вообще к смерти. Что же касается угрызений совести, то они относятся исключительно к жизни. Принадлежат жизни, а не смерти. Я и по этому поводу написал несколько отдельных эссе. Если пожелаете взглянуть…

– Да, непременно, – поспешил заверить его Холл.

– Тогда приходите сегодня вечером: скажем, в одиннадцать. Если не успею вернуться домой к этому времени, попросите, чтобы вас проводили в кабинет: оставлю записи на журнальном столе. Конечно, хотелось бы прочитать вместе с вами и сразу же обсудить, но если будет желание, можете написать, что думаете по этому поводу: очень любопытно.

Глава 10

– Знаю, что ты многое от меня скрываешь, но не могу понять почему. Ведь ты же хочешь помочь мне спасти дядю Сергиуса?

Глаза Груни, казалось, вспыхнули золотым светом, и в них было столько мольбы… Вот только на этот раз сердце Уинтера Холла осталось холодным, и он мрачно проворчал в ответ:

– Судя по всему, твой дядюшка в этом не нуждается.