Помоги проекту - поделись книгой:
Поднял голову – оказалось, все уже сдали свои листочки и ушли. А я так и не успел написать, чего я не люблю.
Девушка-психолог посмотрела на мой листочек и сказала:
– Подпиши.
Я посмотрел на неё ещё раз, на её свитер и джинсы. И написал:
А потом подписал листочек.
И она сказала:
– Кажется, ты интересный человек, Лев Иноземцев.
– Кажется, вы тоже, – сказал я.
…Взрослые говорят мне иногда, что я умный. Или там ещё что – про математический склад ума ещё любят. Но что я интересный человек – слышал только от Сони, и теперь вот: второй раз.
У девушки-психолога очень красивый свитер-джинсы, правда. Редко увидишь такое толковое сочетание цветов. Дело именно не в конкретном цвете, а в сочетании.
Дедушка опять был в школе. Я думал, из-за теста его вызвали, что я сделал как-то не так. Я же не написал, что мне не нравится! Не успел.
Оказалось, нет. Оказалось, опять я неадекватно себя веду. Чего вот я им неадекватный? Нормальный я. Просто мне часто непонятно, чего они от меня хотят. Тогда я злюсь. Но ведь они тоже не понимают, чего я хочу от них? И чем я хуже?..
А про тесты ничего такого не говорили.
– Ничего, Лёва, прорвёмся, – сказал дедушка. – Бывало и похуже. Вообще ты взрослеешь.
Потом они долго говорят на кухне с бабушкой, а я слушаю Шёнберга. В наушниках – чтобы не мешать. А потом мы едим мороженое, все вместе.
И идём гулять на реку.
Я решил не писать Соне. Потому что если ей интересен такой человек, как Комлев… Я тут при чём тогда вообще?
В школу тоже решили не ходить какое-то время. Я и правда устал ужасно; можно дома побыть, мне разрешают. Задания я все делаю, это нетрудно. А с английским мне дедушка помогает.
Зима какая-то была непонятная. Я заболел; выздоровел – и опять заболел. Зимой почему-то всё время так.
Мне подарили гитару, не новую – просто отдали знакомые. Я сначала совсем не мог играть: пальцам очень больно на струны нажимать. Просто невыносимо больно! Как только люди играют?.. А потом ничего, привык. Я просто зажимаю разные аккорды и смотрю, как они звучат.
Бабушка считает, что я бестолково бренчу. Но я-то знаю, что нет.
Как-то написала Соня, сама. Спросила, нужны ли мне уроки. Конечно, нужны: у нас очень много не по учебнику, на листочках. И она стала мне присылать все эти листочки и свои записи.
Хорошо, почерк у неё разборчивый, и пишет толково – соображает. Я не люблю, когда с ошибками пишут, сразу очень расстраиваюсь и не улавливаю смысл.
В общем, сначала я ей отвечал только «спасибо». А потом стал рассказывать – какие аккорды на гитаре какого цвета. Как я перебираю эти аккорды и будто вижу наложение разных цветов: будто в тёмном зале большие квадраты лимонного цвета, потом тёмно-гранатовые треугольники, и всё это будто грубой гуашью прямо на стене. Соня сказала – есть такой художник, Мондриан. Я нашёл в интернете – да, очень похоже.
А лицо Сонино я совсем забыл, и мелодию её лица тоже не помню.
Терпеть не могу поликлинику. Если бы меня спросили – никогда бы не покрасил стены в такие цвета. Бедные врачи; мы пришли и ушли, а они всё время там! И дети ещё маленькие приходят; да ещё такие, как я в детстве, орут всё время. Не позавидуешь.
Есть вещи, которые для всех людей простые, а для меня сложные. Горло показать, например. Хотя я до сих пор не верю, что кому-то это просто. Но в целом меня выписали наконец, пойду в школу. Если честно – сил моих больше нет дома сидеть. Скучно.
Спускаемся по лестнице, и дедушка говорит:
– Наконец-то с тобой можно нормально в поликлинику ходить. Без валерьянки. Раньше ужас что было.
Выходим, и тут он говорит ещё: попрощайся с охранником.
– Прощайте, – говорю я.
– Лёва!
…Что я сделал не так?
На улице дедушка объясняет разницу. Что «прощайте» – это последний раз, больше не увидимся. А «до свидания» означает, что мы хотим ещё раз встретиться.
– Но я не хочу с ним ещё раз встречаться!
– Это невежливо!
Кто их придумывает, эти правила?..
Мы пришли из поликлиники. И я стал рассказывать бабушке про этого охранника; почему говорить «прощайте» чужому человеку невежливо?
А бабушка вдруг сказала:
– Рома разбился.
Я по инерции ещё продолжал говорить, что мне совершенно не обидно, если мне говорят «прощайте»; но дедушка меня оборвал:
– Помолчи, Лёва. Неужели ты не можешь замолчать!
Я хотел обидеться; но тут до меня дошло, что бабушка сказала.
– Как? – спросил дедушка.
А я вдруг представил, что Рома – это ёлочная игрушка. Он разбился, потому что сделан из очень тонкого стекла, а изнутри он зеркальный, и лежат вот эти осколки – поднимешь, перевернёшь зеркальное стекло и увидишь кусок Ромы. Кусок его щеки, например, и висок, и брови.
Нет, это чушь какая-то. Я что-то не так понял или не так услышал.
Я очнулся и понял, что бабушка меня обняла за голову и говорит: «Лёвка, успокойся, успокойся – Рома живой, живой».
Оказалось, я сижу на полу и раскачиваюсь. Со мной это редко бывает: в детстве было часто, теперь прошло. Раскачиваюсь и немного пою.
А потом до меня дошёл смысл слова «живой».
– Что такое «разбился»? – спросил я.
– На машине; попал в аварию, – объяснила бабушка. – Он в больнице сейчас.
А, в больнице. Это понятно. Я тоже часто бываю в больнице. Это не страшно.
Потом я узнал из разговоров, что Рома ехал правильно, он ни в чём не виноват. А виноват водитель грузовика – «не справился с управлением». И что у Ромкиной машины снесены задние сиденья. Те, на которых обычно девчонки его сидят. Но он в тот раз ехал один.
И что его успели достать из машины чужие люди.
Много раз говорили, что ему повезло. Повезло – что девчонок не было; что эти чужие люди остановились и успели его достать и что «скорая» быстро приехала.
Ну вот, сами всё время говорят – «повезло». Значит, всё нормально должно быть.
…Рома был в больнице, его жена с ним всё время сидела. Меня в больницу не пустили почему-то.
А близнецов Марту и Марусю отправили к Ромкиной бабушке Рите – к той, которая подруга моей бабушки.
И мы пошли к ним в гости. Бабушка Маша наготовила пирожков, дедушка Миша взял большой рюкзак с едой, и мы поехали.
– А зачем столько еды? – спросил я.
– Ты представляешь, что такое маленькие дети? Рите совершенно некогда готовить!
Зря они меня пугали маленькими детьми: дети как дети. Мы с ними сразу ушли играть, они так хорошо играют! Говорят «дай», и «на», и «бух» – если что-то упало. И ещё есть другие слова: «кеми», «дыо», «ся», «бюдя» и другие. Я даже решил словарь составить, так интересно! Я сначала не мог отличить, кто из них Марта, а кто Маруся, а потом научился.
У них такие большие кубики пластмассовые! Я из них стал строить дом, а девчонки мне мешали, но не сильно. Потом они меня дёргали за волосы, но не больно.
А потом вдруг бабушка сказала, что пора уходить. А мы вроде бы только пришли!
…На обратном пути они сказала дедушке:
– Никогда не думала, что Лёвка так заботливо с малышами может играть.
Ничего не заботливо. Просто мне с ними интересно. А ещё бабушка сказала, что Роме спасли глаз. А я и не знал, что его спасали.
Я потом только понял – мне всегда говорили хорошие новости. Что глаз спасли, что Рома проснулся, что он поел сам.
А что он спал первые четыре дня подряд, и что его кормили через капельницу, и что у него сильный ожог лица – я узнал только потом. Вот почему они не хотели, чтобы я к нему в больницу ходил!
Зато разрешили писать письма. И я стал писать Роме, обыкновенно, на бумаге, а не через телефон.
А потом придумал девчонкам пальцы макать в краску, и мы с ними тоже письма писали. Правда, без слов, просто кляксами. Но Рома понимал всё равно.
Я увидел Рому только в марте. Правая сторона лица у него была как раньше, а левая – не как раньше.
– Чего гитару не взял? – спросил меня Рома.
– Я не знал, что можно.
– Можно-можно! Устроили бы тут концерт по заявкам…
Я не знал, что такое «заявка», думал, это вроде пиявок; мы стали с Ромой придумывать, какой это может быть «концерт по пиявкам», а потом пришла медсестра и сказала, что мы очень шумим и нечего так хохотать.
А Ромкин сосед по палате – дед, заросший щетиной (и на голове, и на подбородке одинаковая седая щётка, а во рту золотой зуб), – этот дед сказал:
– Пускай шумят! Наконец пришёл
И я стал так смеяться, что не мог остановиться.
…Бабушка почему-то думала, что я Ромкиного лица испугаюсь. А чего пугаться – Рома же! И он всё время ко мне поворачивался правильной стороной.
В следующий раз мы с Ромой играли в города.
– Алупка! – Алушта! – Анкара! – Аддис-Абеба! – Астана! – Атланта!
Поделиться книгой: