Браслет с шармами

Он называл меня принцессой, когда мне было семь или восемь, и делает это снова с тех пор, как мама ушла, – обычно в те дни, когда я сильно расстроена. Уверена, он понимает, как мне грустно и обидно все бросать, но я знаю, что это не его вина – он просто заботится о нас. Нет, виновата только она.

Этим утром он выглядит помятым: одежда неглаженая, лицо иссечено морщинами. Я чувствую себя виноватой. Он спал на диване, потому что здесь всего две комнаты.

– Доброе утро, Лейла. – Дедушка Рэй выходит из кладовки с банкой домашнего клубничного варенья и ставит ее на стол. – Я сделаю тосты. Чаю?

– Да, пожалуйста, – говорю я, наблюдая, как он перемещается по кухне. Здесь везде темно, даже с включенным верхним светом. Вся мебель из темно-коричневого дерева, пол укрыт тонким сероватым ковром с завитушками, стены выкрашены в темно-сливовый, а стол того же цвета, что и мебель. Интересно, как он вообще здесь что-то видит. Он же старый. Я слышала, как дедушка говорил вчера папе, что ему всего шестьдесят, но из-за всего происходящего он чувствует себя гораздо старше.

Я аккуратно кладу книгу подальше от крошек на скатерти. Молча завтракаю, вся в своих мыслях, пока папа не прокашливается и не встает, заставляя меня подпрыгнуть.

– Я на работу, – говорит он мрачно. – Мне нужно закончить несколько последних дел, прежде чем закроемся.

Мало того что пришлось продать наш дом, папа еще и потерял бизнес, который открыл пятнадцать лет назад. Он объяснил мне, что это из-за того, что мама теперь не занимается счетами и администрированием, а он не может себе позволить нанять кого-то делать это за зарплату, не может в одиночку выплатить ипотеку, поэтому мы переезжаем в Бейсингсток, где он будет работать на друга (которого я зову дядей Мартином) – устанавливать сантехнику в новых домах.

– Справишься сегодня сама, милая? – папа обеспокоенно смотрит на меня.

Я приклеиваю радостную улыбку и киваю. Но если честно, я чувствую себя покинутой. Как Гарри Поттер, когда он остался в Хогвартсе на рождественских каникулах, потому что не хотел возвращаться к ужасным Дурслям. Папа и дедушка – взрослые, и они есть друг у друга, а у меня никого нет. Никого, с кем можно поговорить, кому рассказать, как мне страшно идти в новую школу. Никого, с кем можно поделиться переживаниями о том, заведу ли я новых друзей.

– Конечно. Я, наверно, почитаю или порисую, посмотрю телик или что-то типа того. – Я скольжу взглядом по окну, меня тянет на воздух.

– Мы можем пойти прогуляться попозже, Лейла, если ты хочешь, – предлагает дедушка.

– Может быть. – Я перевожу взгляд на стол. – Хорошего дня, пап.

– Спасибо, милая. – Он наклоняется поцеловать меня в макушку, а я пытаюсь увернуться, потому что уже слишком взрослая для этого; потом он идет к двери, схватив по пути сумку с инструментами.

Мы с дедушкой Рэем смотрим друг на друга. Хоть мы и жили все это время через дорогу от него, но почти не приходили к нему в гости до того, как мама ушла. Я не знаю почему. Я никогда не видела, чтобы родители с ним ругались, просто, кажется, не особо общались.

В дверь кто-то стучит, и он хмурится.

– Интересно, кто это. – Идет открывать, а я тем временем допиваю чай с молоком и ставлю чашку в раковину. Слышу его голос: – О, здравствуй!

Через минуту он возвращается с веселым выражением на лице.

– Это к тебе.

– Кто? – Смотрю я на него, развернувшись.

– Парень. Сказал, вы познакомились вчера. Спрашивает, выйдешь ли ты.

– Ой. – Я краснею, словно сделала что-то плохое или, как маленькая, стесняюсь ухажера, который пришел ко мне в гости. Хотя сомневаюсь, что дело в этом. Наверно, ему одиноко, потому что он только что переехал сюда. В мой дом.

– Хочешь с ним пообщаться? – спрашивает Рэй. – Можете побыть здесь или немного прогуляться в парке. Только договоримся, во сколько ты вернешься домой. Уверен, твой папа будет не против.

Мысль соблазнительная. Элоиза уехала, а мне без нее одиноко. Делать особенно нечего, и я предпочла бы где-то гулять, а не сидеть взаперти. К тому же мальчик вроде бы ничего – приятный, хоть и задавал слишком много вопросов.

– Лейла? Я могу отшить его, если…

– Все нормально, – быстро отвечаю я. – Может, мы сначала в саду побудем?

– Это хорошая идея, – говорит дедушка. Поднимая кружку с чаем, он пытается спрятать за ней улыбку, но ему это не удается.

Я снова краснею – всё моя дурацкая бледная кожа! – и прохожу через темную столовую в коридор. Отворяю дверь, которую дедушка оставил приоткрытой. Мальчик прислонился к дверному косяку – от неожиданности он спотыкается о порог и приземляется у моих ног.

Он смотрит на меня с ковра большими глазами странного цвета, пожимает плечами и смеется сам над собой.

– И снова здравствуй.

Я хихикаю:

– Привет.

Он поднимается, отряхивает выцветшую одежду и улыбается. От этого шрам над губой натягивается.

– Я х-хотел спросить, может, т-ты хочешь выйти погулять? Мы вчера недоговорили.

Я буднично пожимаю плечами.

– Конечно. Хочешь пойти в сад? Там есть классные деревья, на которых можно висеть. – Мои щеки вспыхивают. Наверное, это звучит так по-детски. Думаю, он старше меня, поэтому, наверное, обычно ходит в парк с компаниями ребят.

– Давай, – кивает он. – Я Джейк.

– Я Лейла, – застенчиво отвечаю я.

* * *

Так мы с Джейком проводим вместе всю неделю. Он необычный, не такой, как мальчики из школы, – громкие и грубые. Тихий, более задумчивый. А еще он уверенный – вот бы мне быть такой. Он не стесняется быть собой и иметь собственное мнение обо всем.

Не считая того первого утра в саду дедушки, когда мы сидели на нижних ветках яблони, беззаботно болтали и рассказывали о себе, мы проводим большую часть времени в местном парке. Закутываемся в парки (моя – суперновая и мешковатая, его – поношенная и мала ему) и катаемся на великах (мой – блестящий и яркий, его – с отломанной ручкой, покрытый ржавчиной). Я ничего не говорю и не спрашиваю, потому что не хочу его смущать.

В парке мы говорим о фильмах, музыке и книгах. Джейк ненавидит школу, потому что, по его словам, не силен в учебе, но любит читать по ночам, когда родители думают, что он спит, – книжки он берет в школьной библиотеке. Конечно, ему тоже пришлось поменять школу. Из сочувствия я даю ему почитать одну из книжек о Гарри Поттере, при условии, что он вернет ее в пятницу, когда нам надо будет уезжать.

От холода белые облачка пара окутывают наши лица, пока мы сидим на качелях и болтаем, обхватив руками ледяные цепи. Дрожь нам уже нипочем. Два дня Джейк ведет себя тише, чем обычно, не хочет разговаривать и временами хмурится, но не говорит почему, поэтому я приношу свой скетчбук и часами рисую в деревянном «домике Венди», в котором обычно играют самые маленькие. Сейчас здесь никого нет, кроме нас, из-за зимнего мороза.

В перчатках без пальцев, чтобы можно было рисовать, я делю с ним сэндвич и горячий шоколад из термоса, пока он следит за моей левой рукой, летающей по страницам. Кажется, он не против молчать, пока я рисую, и просто рад убраться из дома. Каждый раз после полудня, когда наше время подходит к концу, его охватывает странное напряжение. Плечи сутулятся, на лице появляется суровое выражение, и он становится еще тише. К четвергу мне кажется, что мы уже достаточно хорошо знакомы, чтобы я начала беспокоиться о нем.

– У тебя дома все в порядке? – нерешительно спрашиваю я, наклоняясь к нему.

– Все нормально, – рявкает он, отворачиваясь.

Он не разговаривает со мной целый час, поэтому я больше ни о чем не спрашиваю.

Хотя и выяснилось, что Джейк почти на два года старше меня, с ним я никогда не чувствую себя глупой или маленькой. Он спрашивает про мои рисунки, откуда я беру идеи и почему мне так нравится рисовать, и говорит, что мои картины действительно красивые. Я рассказываю ему, как мама ушла от нас, и кручу браслет на запястье; иногда, когда мы разговариваем, Джейк щелкает пальцем по шарму с сердечком, и тот раскачивается, как маятник. Утром в день моего отъезда в парке у меня начинается паника, когда мне кажется, что я его потеряла: я лихорадочно ищу браслет на запястье, в карманах, на земле вокруг, но не могу найти. Джейк меня успокаивает, засовывает руку в рукав моего пальто и медленно вытягивает браслет из складок, в которых тот застрял. В порыве благодарности я хочу обнять его, но он отшатывается. Мне становится неловко, и я убираю руки.

Когда приходит время уезжать, мне грустно прощаться с Джейком, и я понимаю, что буду скучать. С ним так легко разговаривать, и мысль о том, что он останется здесь, наполняет мое сердце печалью.

– Эта неделя была такой хорошей, – говорю я, пока мы стоим друг напротив друга возле загруженного папиного фургона. В горле комок. Я оставляю все, что знаю, здесь и отправляюсь в неизведанное. – Спасибо.

Джейк кивает и засовывает руки в карманы. Его глаза странного цвета – один зеленый, другой карий – очень мрачные, а шрам, разрезающий губу, еще бледнее сегодня, особенно выделяясь на фоне его растрепанных густых черных волос.

Я собираюсь с духом спросить, можем ли мы продолжить общаться, но тут Джейк делает шаг назад, а за моей спиной папа открывает дверь. С дедушкой Рэем мы уже попрощались в доме – он сказал, что ему лучше не выходить. Я знаю, как трудно ему выражать свои эмоции.

– Давай, милая, – торопит папа, – нам пора ехать. У нас впереди несколько часов дороги, а еще нужно будет распаковывать вещи.

– Хорошо, извини, – мямлю я, все еще не спуская глаз с Джейка. Я жду, что он скажет что-нибудь, но он сегодня снова в молчаливом настроении. – Что ж, тогда пока.

– Пока, – отвечает он и отходит.

Отвернувшись, я залезаю в фургон. Пристегиваю ремень, опускаю стекло на дверце и смотрю на него – вдруг он все же захочет что-то сказать; но его губы вытянуты в прямую линию, а глаза пусты. Словно я уже уехала.

Когда папа заводит машину и снимает ее с ручника, я поднимаю руку, чтобы помахать Джейку. И вдруг он быстро кидается вперед и ударяет по двери. Папа резко давит на тормоза.

– Что? – У меня перехватывает дыхание.

– У меня осталась твоя книжка! – говорит он с беспокойством. Я улыбаюсь.

– Она тебе нравится. Дочитывай, потом отдашь дедушке Рэю. Я заберу, когда в следующий раз приеду, – киваю я. – Может, увидимся тогда? – спрашиваю быстро, почти не дыша.

– Ты правда хочешь?

– Да.

– Я бы тоже хотел. – Пустота в глазах тает. – Ты уверена насчет книжки?

Папа заводит мотор. Я закатываю глаза.

– Да. Оставь книжку. Пока, Джейк, будь осторожен.

В тот момент я еще не знаю, что не увижу его два с половиной года.

ДЖЕЙК

31 августа 2003

Шарм с карандашом

Джейк сидит на покатой крыше у окна спальни уже четвертый день подряд. Наклон крутой, и мама не любит, когда он здесь, особенно в жару.

От раскаленного солнца у него иногда кружится голова, но это лучшее место, чтобы не попадаться на глаза отцу. Терри уже не такой сильный, как раньше, поэтому залезть сюда не сможет.

Он забирался сюда уже сотни раз за последний год и в совершенстве овладел искусством лазания через окно, прямо как Джоуи из «Бухты Доусона»[2]. Кроме того, отец остался без работы, потому что ударил кого-то кулаком и был уволен, так что теперь проводит дома гораздо больше времени. Он никогда не задерживается на одном рабочем месте долго, поэтому их свободная комната забита дисками, электроникой и спортивными товарами, которые он продает на рынке или eBay. Он постоянно проворачивает какие-то махинации – мама Джейка как-то пошутила, что он похож на Дэла из «Дуракам везет»[3]. Этот комментарий стоил ей синяка под глазом, потому что папа Джейка гордится своей внешностью и оскорбился, что его сравнили с комедийным персонажем.

У самого Джейка ребра заживают уже несколько недель с тех пор, как Терри пришел домой пьяным из паба и обвинил мальчика в том, что он не его сын. Он кричал, что Джейк – самозванец, что мама наверняка ему изменила.

Он не помнит сами удары или что чувствовал, когда лежал, свернувшись клубком, на кухонном полу, пока над ним нависал отец. Он знает только, что, когда это закончилось, все тело болело, превратившись в сплошную массу синяков и ссадин. Потом в ванной – единственной комнате в доме, в которой есть замок, потому что отец любит принимать душ в уединении, – он выплевывал кровь в раковину и держался за бок. Было трудно дышать: острая боль пронизывала при каждом вдохе. Но он уже привык – сломанные ребра со временем заживают.

Мама пролежала в постели два дня, а ему пришлось встать: надо было окончить семестр в школе. Он не возражал, потому что для него было облегчением уйти из дома. Даже несмотря на то что не ладит с одноклассниками, он остается на внеклассных занятиях так долго, как только может, чтобы растянуть школьный день.

Он знает, что родители должны любить и защищать своих детей, но не в его случае. Может, раньше, когда он был маленьким, мама и старалась защитить его от побоев отца, но он не уверен, правда это или его фантазии. Сейчас, похоже, она просто смирилась с такой жизнью. Ничего не делала, чтобы что-то изменить, не пыталась спасти себя и сына. Кто-то пакует вещи, копит деньги, сбегает из дома, скитается по приютам. Джейк с мамой были словно два незнакомца, заключенные в тюрьме, – отбывали срок и старались не смотреть друг другу в глаза. Он ничего от нее не ждет. Ждет только, когда вырастет и станет сильным, чтобы остановить своего отца. Конечно, если Терри увидит, что он может постоять и за себя, и за маму, то перестанет их трогать. Найдет кого-нибудь другого, чтобы выпустить гнев. Джейку нужно просто дожить до этого момента. Пару лет назад он надеялся, что, как только станет подростком, у него сразу вырастут мускулы. Они не выросли, но он все еще надеется, что рано или поздно это произойдет. Сложно стать сильным и вырасти, если часто недоедаешь.

Он вздыхает, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. В листве деревьев поют птицы, издалека слышится жужжание газонокосилки, и он рисует в голове клочок яркой зеленой травы. Это помогает скоротать время. Серый дым поднимается из сада в паре домов отсюда, и он представляет людей, столпившихся вокруг барбекю. Он почти чувствует вкус сочной сосиски, и рот наполняется слюной. Он ничего не ел с прошлой ночи, и желудок начинает урчать и сжиматься. Если повезет, Терри свалит ненадолго, и он сможет проскользнуть на кухню. Невозможно предсказать, когда тот уйдет и когда придет, так что это сложное дело. Последний раз, когда мама пыталась принести ему еды, Терри сломал ей палец.

– Надеюсь, ты усвоила урок, – сказал он, наблюдая, как она прижимается к кухонной столешнице, схватившись за руку. – Если твой сын хочет еды, он может спуститься и взять ее самостоятельно.

После этого Джейк решил, что лучше оставаться голодным, чем смотреть, как бьют маму, или самому получить очередной синяк.

Он рассеянно отряхивает свои черные шорты. Изодранные, с потрепанными краями и по меньшей мере на два размера меньше, чем нужно, они плотно облегают бедра и ноги. Футболка такая старая, что теперь и не разберешь, что на ней было раньше написано. В отличие от школьных товарищей, у него нет новых кроссовок или спортивного костюма. Поэтому он никуда не ходит по выходным или по вечерам. Он стыдится своей одежды и того, что скажут люди. Что они могут подумать о нем и его семье.

Единственный человек, который никогда его не осуждает, – это Рэй. Дедушка Лейлы. Когда он рядом с этим стариком, он знает, что тот не будет смотреть на него сочувственным взглядом и задавать неловкие вопросы. Рэй в курсе сложной ситуации Джейка, хотя и не знает всего масштаба того, что происходит за закрытыми дверями. Он не пытается сунуть туда свой нос, но однажды упомянул, что есть места, где ему и маме могут помочь. После этих слов Джейк тут же умолк и поспешил уйти, поэтому Рэй больше не поднимал эту тему. А недавно Рэй предложил ему выполнять иногда кое-какую работу и после каждого задания давал маленькие коричневые конверты с монетами и кормил горячей едой. Джейк хранит деньги у Рэя, чтобы отец не нашел и не потратил все на выпивку.

Дом Рэя находится всего в трех участках от них, и Джейку видно его задний двор из-за поворота дороги. Он часто слышит, что происходит у Рэя дома, особенно когда окна открыты. В основном ничего интересного: приглушенная речь ведущего по телевизору; джазовые мелодии по радио; голос Рэя, который отвечает телефонному продавцу: нет, спасибо, ему не нужно то, что они предлагают, – но сегодня все по-другому. Два голоса приближаются к заднему двору изнутри и становятся громче. Рэй и крупный розовощекий мужчина с растрепанными светлыми волосами выходят на стриженый газон и идут к круглому столу из зеленого пластика и стульям того же цвета. Джейк узнает отца Лейлы, Генри, хоть они и встречались только мимоходом.

Рэй несет круглый белый торт с розовой глазурью и розовыми свечами, а Генри балансирует с подносом с фарфоровыми чашками, серебряными ложками, чайником, кувшином с молоком и сахарницей, а затем ставит его на стол. Это тот же сервиз, что использует Рэй, когда Джейк украдкой пробирается к нему на чай.

Настроение поднимается. Он ждал этого неделями с того момента, как Рэй сказал, что они приедут. Джейк надеется, что правильно все сделал. Он бы отдал ей сам, но вчера отец поставил ему фингал. Ему стыдно показаться ей на глаза с фиолетовым синяком и налитым кровью глазом. Будет слишком много вопросов. Обычно отец осторожен и старается бить его в те места, где синяки можно спрятать. В конце концов Джейк решил просто подсунуть подарок под дверь вчера поздно ночью, в конверте, подписанном просто буквой Л.

Джейк подвигается вперед, пытаясь получше разглядеть Лейлу, когда она выходит. Она подросла с прошлого года. Ее серебристые светлые волосы красивы как никогда. Она собрала их в высокий хвост, а челку начесала и заколола назад. В хвосте по всей длине видны красные и фиолетовые пряди. Она в джинсах с полосками по бокам, сверху – короткая черная футболка, открывающая живот.

– С днем рождения, Лейла! – улыбается Рэй, держа большой нож над тортом. – Каково быть тринадцатилетней? Официально подростком?

– Пойдет. – Она пожимает плечами, плюхаясь на стул рядом с папой.

– Лейла, манеры! – говорит Генри. Она краснеет.

– Извини.

– Хочешь, зажжем свечи? – спрашивает Рэй у внучки.

Джейк подкрадывается ближе, чтобы лучше видеть, осторожно переставляя ноги по черепице.

– Да, пожалуйста.

Рэй подносит спичку, и свечи загораются; ее темные глаза сверкают, а бледная кожа вспыхивает румянцем от удовольствия, когда она наклоняется вперед, чтобы задуть пламя. Потушив все свечи разом, она широко улыбается.

– Что ты загадала? – спрашивает Генри, когда она садится, а Рэй начинает резать торт на аккуратные кусочки.

Лейла мгновение пристально смотрит на отца, и улыбка пропадает с лица.

– Собаку, – бубнит она наконец.

– Правда?

– Правда. – Но она отводит глаза в сторону, будто лжет.

– Это пришло прошлой ночью. – Рэй достает конверт из заднего кармана.

– Спасибо! – Она выхватывает конверт из его рук и с нетерпением разрывает бумагу. Джейк наклоняется ближе и смотрит, задержав дыхание, чтобы лучше слышать. По дороге с ревом проезжает машина, угрожая утопить ее слова в звуке мотора. Свали отсюда!

– Это очень круто, – говорит она, поднимая маленький серебряный шарм. – Крошечный карандашик! Мама, видимо, не забыла, что я люблю рисовать. Она вспомнила про мой день рождения! – Лейла сияет. – Записки нет, но ничего страшного. Боже, как мне нравится!

Ох. Джейк обхватывает колени руками и кусает губу.