Застава «Турий Рог»

— Ребята, слышите? Беззащитному человеку угрожают.

— Ничего, «беззащитный», ты у меня еще попрыгаешь! Но «попрыгать» пришлось повару. Вечером, после отбоя, когда он подошел к своей койке, с одеяла грациозно поднялась двухметровая оливковая змея и, угрожающе раздув капюшон, застыла в боевой стойке.

— Кобра! Кобра!

Груша отпрянул к стене и сравнялся с ней цветом. Бойцы тоже отошли подальше, негромко переговаривались.

— Гляди, раздулась. Цапнет — гроб заказывай.

— На шее красное пятно…

— Сигнал опасности. Предупреждает…

Привлеченный шумом, появился Данченко. Змея зашипела.

— Ать, сатана!

Данченко ухватил пресмыкающееся за плоский затылок, пограничники шарахнулись в сторону. Старшина вынес змею на крыльцо и с размаху, как гранату, зашвырнул в кусты. Вернувшись, вытер руки.

— Уж тигровый. Безвредный, а раздувается, как очковая змея. Но кто приволок в казарму эту дрянь? Чья умная голова сообразила?

— Нашлись такие, — пробормотал повар, вытирая испарину. — Укротители.

— Все ясно, — сказал Данченко. — Отдыхайте, товарищи. А вы, Петухов, за мной!

…Данченко пристально смотрел на солдата. Щуплый, шея цыплячья, курносый — мальчишка. Но успел повоевать, медаль имеет. Костя под взглядом старшины маялся, но бодрился.

— Изучаете? Какое впечатление?

— Неважное, Петухов. Заправьтесь как следует, воротник ушить.

— Это можно…

— Как положено отвечать?!

— Есть ушить, товарищ старшина!

— То-то. И сапоги ласки просят.

— Надраю. Не в этом дело. Я службу знаю, полезут нарушители, получат по зубам. Только это — розовый сон, товарищ старшина, кто сюда сунется? Мы вдалеке от всех, даже нарушителям в такую глушь неинтересно забираться. Да и граница, как в песне поется, всегда на замке. Так всю войну и прокукуем без выстрела. Здесь только гимнастерочки наглаживать да коечки заправлять. Вы, конечно, сейчас скажете, что империалисты не дремлют, про бдительность и тому подобное. Эх, товарищ старшина! Граница большая, тысячи километров, где-то, может, самураи и не дремлют, а на нашем участке — сонное царство. Здесь не Хасан, не Халхин-Гол, тут глухомань, пень на колоду брешет. Тишина, даже одурь берет.

— Узко мыслите, красноармеец Петухов, придет время, и поймете свою ошибку. — Данченко похлопал Костю по плечу. — Ты лучше скажи, зачем озорничаешь? Пограничник, на фронте был, а держишься, как мальчишка.

— Тоска здесь зеленая.

— Кулаки чешутся? Не горюй, Петухов, живешь на границе. Еще повоюем. А звериные фокусы оставь.

— Слушаюсь!

— Гм. Не боялся того ужака брать? Местные его как огня опасаются, считают ядовитым.

— А я бесстрашный!

Общительный и веселый по характеру, Костя обычно быстро сходился с людьми, но на заставе друзей не завел. Сосед по койке, угрюмый уралец Седых, широкогрудый и длиннорукий, Косте «не показался». До призыва Седых рубал уголек на шахте, работенка не для хиляков. К узкоплечему, невысокому Петухову Седых был равнодушен: слабаков он не замечал. Другой сосед — Булкин, круглолицый, густо обсыпанный конопушками, бывший колхозный бригадир, пах парным молоком. Приветливый, улыбчивый, он то и дело поворачивался к новичку — ну как не потолковать с москвичом?! Сам Булкин в столице не был, мечтал съездить после войны, побывать на Красной площади, покататься в метро, побродить по улицам. Он донимал Костю вопросами, Петухов отвечал кратко, односложно, но Булкин не отставал.

— Отвяжись! — разозлился Костя. — Ну, чего пристал? Вцепился, как репей в собачий хвост…

— Зачем сердишься, чудак? Мне же любопытно…

— Любопытной Варваре нос оторвали. Слыхал?

В столовой Костю окликнул высокий юноша в очках.

— Давайте познакомимся, я Девушкин, Дима, комсорг заставы. На комсомольский учет встанете у меня. Если не возражаете, оформим сейчас.

Они пошли в ленинскую комнату.

Девушкин Косте понравился: паренек городской, бойкий, чувствуется, начитан. С ним все же веселее, чем с колхозно-совхозным Булкиным. И, как знать, может, сдружился бы Костя с комсоргом, если бы не пустяк. Ну, конечно, во всем был виноват несносный Костин характер: говорю, что думаю, а думаю всякое. Искусство скрывать свои мысли Косте было неведомо, противно его естеству. Потому и брякнул однажды:

— Ты, Дима, здесь, конечно, писарем. И библиотекой заворачиваешь. Верно?

— Почему вы так думаете?

— Вид такой. И очки…

— Очки действительно… Неотъемлемая принадлежность. Без них я, естественно…

— Вот-вот. Видал я таких канцеляристов. Был у нас в роте один деятель, пока в обороне стояли, еще терпел, а перед наступлением в штаб перевелся, поближе к начальству и к кухне.

Девушкин обиженно заморгал.

Повар Груша Косте активно не понравился: фасонистый, неповоротливый, ленивый. Повар любил позубоскалить, погонять помощников, но спорить с ним бойцы не хотели, можно лишиться добавки. Однажды Груша окликнул Костю во дворе:

— Эй, москвич, отнеси лушпайки[28] свиньям.

Костя обозлился, но вида не подал.

— С удовольствием выполню ваше приказание. Но только в другой раз. А если по каким-либо причинам не получится, то когда-нибудь обязательно. Вот такие пирожки, полупочтенный.

Повар покрылся бурыми пятнами — во дворе пограничники кололи дрова.

— Ты, умник! Дурочку не ломай. Тащи ведра живой ногой. Ну!

— Сию минуту! — Схватив ведра, Костя помчался к сараю.

Довольный Груша почесал тугой живот

— Вот так-то лучше, герой войны.

Запыхавшийся Петухов воротился, волоча полные ведра. Улыбка повара погасла.

— Не признали меня свинки, отвергли. Придется вам самому. Вы им ближе, родней.

— Ты, остряк-самоучка, у меня добавки попросишь! — налился горячей кровью Груша.

— Обязательно попрошу. И нальешь как миленький. Приказ нарушать нельзя.

— Какой еще приказ?

— 0227. Фронтовикам в добавке не отказывать никогда. За нарушение — Школа Баянистов.

— Какая еще школа?

— Штрафбат. Понял, сундук с клопами?

Обострились отношения у Кости и с Данченко. Старшина долго, терпеливо присматривался к бойцу, все видел, все замечал, но до поры помалкивал. Кадровый военный, Данченко сочувствовал фронтовику — досталось парню изрядно. На стычки и нелады с пограничниками старшина смотрел сквозь пальцы — стерпится, слюбится. Притрется парень. Однако, когда дело касалось нарушения дисциплины, Данченко спуску не давал никому и вмиг приструнил строптивого новичка, попытавшегося увильнуть от физзарядки

Приятнее других Косте был Говорухин. С проводником есть о чем потолковать, человек не глупый. И об охотничьей жизни занятно врет, и пес у него замечательный. Но с тех пор как старшина отчитал проводника за «панибратство», Говорухин не пускал Костю в собачник.

Нравился Косте и замполит Ржевский — простой, степенный, обстоятельный. Остальных Петухов не замечал.

Пограничники стояли навытяжку. Начальник заставы капитан Зимарёв, смуглый, щеголеватый красавец, сжато обрисовал задачу. Привыкшие к торжественной церемонии, предшествующей выходу на границу, бойцы все же волновались: не просто оправдать доверие родины на ее рубежах. Конопатый ефрейтор Булкин тонко посапывал; когда пошли на пост, Петухов посоветовал:

— Глушитель на румпель[29] поставь, Булочка.

Птичьи глаза ефрейтора округлились еще больше.

— Че ты? Че? А ежели я, к примеру, не могу себя сдерживать? У меня, может, полипы в носу. А тебе смех!

— Кто смеется? Я возмущен! С тобой в «секрет» ходить бесполезно, всех нарушителей распугаешь.

Булкин долго глядел на Костю, наклонив голову к плечу.

— Вредный ты. Так и норовишь укусить.

Костя здорово обиделся.

Шли молча. Шелестела трава, да сердито пошмыгивал носом насупившийся Булкин. Петухову было неловко, вечно ему нужно кого-то подковырнуть. У Булкина, кстати, задержаний побольше, чем у других пограничников, конопатый, коротконогий сопун умеет ловить нарушителей, о нем не раз писали в газетах. Однако принимать пухлощекого коротышку, чьи оттопыренные ушки-лопушки делали его похожим на старательного первоклашку, всерьез Костя не мог.

Подошли к ручью. Булкин ловко перешел на другой берег по скользкому бревну, Петухов перемахнул ручей одним прыжком, затрещали кусты. Булкин поморщился: хорош пограничник, ломится, как медведь сквозь чащу. Петухов покраснел.

Пограничники свернули на дорогу к деревне. Косте наскучило напряженное молчание, и он спросил напарника, куда они идут. Булкин ответил коротко и сухо, что идут, куда приказано.

— Ясненько, — сказал Костя. — Ты, Булкин, до армии кем был?

Ефрейтор насторожился: коварный насмешник Петухов постоянно держал бойцов в состоянии напряжения. Подумав, неохотно ответил:

— Кем и здесь. Киномехаником.

— Так ты, оказывается, кинщик! Ясненько. А как тебя зрители величали, когда лента рвалась?

Булкин промолчал.

Деревня осталась позади, Костя, надеявшийся выпить парного молока, сердито хлестал прутом по голенищу сапога: старший наряда задерживаться не позволил.

— Приставить ногу.

— Есть, товарищ фельдмаршал!

— Ты, Петухов, всякие подобные слова оставь. Не у тещи на блинах… Располагайся, тут побудем.

Жара схлынула, в бледном небе висел жаворонок, лилась щемящая душу мелодия. Проехали колхозницы с сеном, прошли косари, сверкая литовками. Знакомый председатель колхоза — не раз приезжал на заставу — рысил на вороном жеребце, снял картуз, поздоровался. Булкин неохотно прохаживался у обочины дороги взад-вперед, а Костя клял судьбу, занесшую его в глубокий тыл. Недовольно косился на ефрейтора — этого боровка совесть не мучит, уж он-то уверен, что нужен здесь, просто незаменим. Надулся как индюк. Подумаешь, задание государственной важности — охранять проселочную дорогу. Костя, конечно, понимал, что несправедлив, но подчеркнуто серьезный вид напарника раздражал его.

По дороге, волоча облачко пыли, тянулась телега. Старуха в темном платке держала вожжи. Костя оживился.

— Ефрейтор, к бою! На горизонте подозрительный объект. Наверно, замаскированный шпион. Проверим?

— Обязательно. Зайди с той стороны дороги.

Костя расхохотался:

— А ты, Булочкин, юморист. Одобряю.

— Выполняйте приказание!

Ефрейтор вышел на дорогу, поднял руку, старуха натянула вожжи, морщинистое лицо ее расплылось в доброй улыбке.

— Драствуйте. Що, сынки, проезду нема? Мени в Ивановку. Знов учения у вас, чи що?

Булкин подошел к телеге, разворошил солому, шлепнул по свиной туше ладонью.

— Жирный кабанчик. Сала на три пальца. Гаоляном[30] кормили?

— Им годували[31], эге ж. Племянник женится, вот и пришлось не ко времени ризаты.,

— Это верно, мамаша. Кто же летом скотину режет?! К зиме бы… Зимой сальце в самый раз. Конечно, к бутылке…

— Твоя правда, сынок. Тильки Мыкола ждать не схотел, надумал, и все тут. Уговаривали непутевого обождать до осеннего мясоеда[32], а вин уперся, як вол, — приспичило, не иначе. Ну що з ним зробышь?[33]

— Я его понимаю, — согласился Булкин. — Женитьба дело хорошее. И кого же высватал?

— Огуренковых Нюрку. Ивановскую. Девка работящая, бригадирша.

— Знаю Нюру, хорошая девушка. Только черная, как галка.