— Глядите, глядите, бежать от меня надумал! Только опоздал ты бежать, Пал Кинижи! Солдаты, хватайте его скорее и в замок ведите, в подземелье!
Солдаты выставили вперёд копья и окружили Пала со всех сторон. Но Пал схватил с земли жёрнов, тот самый, что недавно служил ему подносом.
— Стойте! — крикнул он солдатам. — Кто близко подойдёт, расплющу этим камнем в лепёшку!
При виде этакой силищи обомлели солдаты из замка. В первый миг они будто окаменели, а в следующий — эй, братва, вали, беги! — все, как один, пустились наутёк, так что пятки у них засверкали. Глядь, а Пал уж стоит в воротах. Солдаты от него — на узенькие мостки, перекинутые через плотину. Там они и застряли. А Пал размахнулся, и громадный жёрнов плюхнулся в водоём как раз у мостового настила. Взвился гигантский фонтан воды и так окатил незадачливых вояк, что все они вымокли до нитки, будто в ручье искупались.
Бравый Тит скоро смекнул, что лучше убраться подобру-поздорову, и ловчил обойти Пала, да только Пал не зевал и в последний момент схватил удальца за грудки.
— Слушай-ка, малый! Пока дружки твои бегут, поучу-ка я тебя летать. — И поднял богатырь вояку в воздух, чтоб швырнуть с высоты в воду.
Но тут с крыльца скатился Буйко и со счастливым возбуждением закричал:
— Палко, хозяин, сюда его кидай, в амбар!
В дверях мельницы под односкатным навесом стоял саженный ларь с мукой владетельного князя. Буйко поднял крышку ларя, и Пал с пяти шагов швырнул туда удалого Тита.
— Вот как надо летать, — заметил он и, засвистев, отправился в путь.
Вышел на широкую дорогу и во весь голос запел:
А под навесом, в огромном ларе, лежал горе-Тит и, пока слышалась песня Пала, не отваживался шевельнуть ни ногой, ни рукой. Когда же Пал скрылся за последним поворотом дороги и ветер унёс его песню вдаль, Буйко подошёл к ларю и поднял крышку.
— Выходи, приятель, хватит купаться, ступай на солнышко, обсушись, — и вытащил удальца.
А тот, вывалявшись в муке, сделался белым, как снежная баба. Даже усы седыми стали.
Только было вылез он из ларя, как во дворе мельницы затарахтели крестьянские телеги. Глянули крестьяне да со смеху так и покатились. Тит от злости кипит и проклятиями сыплет. Бранится, чихает, отплёвывается: ведь и нос и рот у него забиты мукой. Потом проклятий ему показалось мало, и он бросился за кнутом, чтоб выместить злость на крестьянах, да, кстати, смекнул, какую доставит потеху, когда, вывалянный в муке, начнёт размахивать кнутом. Оставалось одно — без оглядки бежать. И Тит пустился бежать, но не в замок, а напрямик, в дремучий лес.
III. У пастушьего костра
Во времена короля Матьяша путешествия совершались медленно-медленно. Если человек, скажем, из самого сердца Трансильвании отправлялся в Буду, хотел он того или нет, а должен был вдоль и поперёк исколесить всё обширное королевство. Путник шёл по лугам и дремучим лесам, брёл по грязным и пыльным дорогам, в непогоду и зной, спал под открытым небом и повсюду встречался с людскою бедой и злосчастьем. Так и должно было быть, потому что от селенья к селенью, от жилья к жилью, от человека к человеку вела путника дальняя дорога. По мере того как сокращался путь и пустела дорожная сумка, сердце путника наполнялось горечью и заботой. И радость порой бывала, да только совсем редко. Пал прошёл ещё только половину пути, а уж столько всего нагляделся да наслышался, что забыл думать о собственных невзгодах. Весь люд казался ему одной семьёй, все старики — родителями, все молодые — братьями-сёстрами.
В одном месте жаловались на турок-разбойников, в другом — на жестокость тиранов-господ. Там — на паводок, здесь на засуху. Побывал Пал и в таком краю, где косила людей страшная хворь. Изредка доходили до него и добрые вести. Рассказывали, как король Матьяш усмирил властителей Верхней Венгрии, которые, забыв и совесть и стыд, будто варвары, мучили бедных пахарей. Говорили, что скоро-скоро король окончательно усмирит господ, что собрал он для этого несметное воинство и называется оно «Чёрное войско». Весть о том непобедимом воинстве нагнала страху на императора и султана.
Лишь в одном-единственном месте этого печального государства довелось Палу услышать весёлый смех.
Была ночь. Вышел Пал из чащи на лесную опушку. Неподалёку от края опушки ярко горел костёр. Вокруг костра, завернувшись в тулупы, сидели пастухи с длинными посохами в руках. Они-то и смеялись — смеялись до упаду, так, что даже пополам сгибались. И Пал тоже невольно улыбнулся, хотя из того, о чём рассказывалось у костра, не слышал ни единого слова. Как известно, усталого путника бодрит не только прохладный родник, но и весёлое настроение, потому-то и потянуло его к пастухам, словно к живительному источнику в безводной пустыне.
Развеселившиеся пастухи не заметили, что кто-то к ним приближается. Пал дошёл уже до громадного тополя, откуда до костра оставалось не больше двадцати шагов. Остановившись под деревом, он увидел такую картину: пастухи сидели на корточках, окружив молодого свинопаса, пришедшего, как видно, издалека и потчевавшего их всевозможными россказнями. Когда Пал подошёл к тополю, свинопас приступил к очередному рассказу. То была история о короле Матьяше, и Пал замер на месте, сгорая от желания поскорее услышать рассказ и не пропустить из него ни единого слова.
— Пригнали мы, стало быть, своё стадо в Буду и отправились восвояси. Тогда-то и услышал я эту историю от людей из Дебрецена, — начал рассказ свинопас. — Говорил я вам, что великую победу одержал наш король над владетельным князем. Ну и вот, по пути домой в честь победы устроили в Кóложваре пир на весь мир. Так на пиру том гуляли, что всё воинство с ног повалилось, утомившись куда сильнее, чем после самой тяжёлой битвы. Наутро после пира король, по обыкновению, поднялся чуть свет. Ходил-ходил по залам дворцовым, да попусту: в целом дворце ни одной души на ногах — все спят как сурки. Скучно сделалось королю, и решил он от скуки прогуляться. Захотелось ему вдобавок на дом поглядеть, где он родился. Вы же, конечно, знаете, что король наш в Коложваре родился. А тут загвоздка: нельзя королю, как всякому другому, по улицам вразвалочку шастать. Люди-то невесть что скажут. Думал он, думал, наконец придумал: потихонечку да украдочкой, пока лакей храпел, стащил он его лакейскую одёжку. А попалась ему самая что ни на есть завалящая. Взял он её, одни сапоги оставил, а в сапоги вложил за одёжку плату. Ну, скажу я вам, повезло тому парню, которого король обокрал. За этакие-то деньги, что король оставил, можно бы не одну, а целый десяток одёжек справить, какую король у него стащил.
Стало быть, надел на себя король лакейскую одёжку, засунул руки в карманы, засвистел и пошёл за ворота. Погулял вокруг замка, сходил на рыночную площадь, обошёл весь город. Потом к дому пошёл, в котором родился. Долго-долго стоял перед этим домом. Тут выходит дворецкий, в пух и прах разодетый, и давай его гнать:
«А ну, мотай отсюда, малый! Или не знаешь, что тут знатные господа живут!»
Прогнали короля, и потопал он дальше. Вышел на главную городскую площадь, чувствует: засосало у него под ложечкой — стало быть, надо червячка заморить. Зашёл в колбасную лавку, а там такие колбасы жарят, что у кого хочешь слюнки потекут. Купил себе король цыганского жаркóго, хлебец, пристроился в сторонке на толстой колоде, весело ногами болтает и за обе щеки уписывает.
Вдруг видит через ворота напротив: во дворе у городского головы кучка голодранцев огромные кряжи колет. Захотелось королю узнать, сколько платит голова за ту тяжеленную работу, и пошёл в ворота. Подходит, а из ворот скок верзила-гайдук и хвать короля за шиворот!
«Входи, входи, приятель, нечего зря бельмы таращить!»
И втолкнул короля во двор. А во дворе толстопузый голова стоит. Король у него и спрашивает:
«Сколько платишь, господин голова, за полдня дровосецкой работы?»
Голова от злости багровый стал.
«Ах ты мерзавец, такой-сякой, денег тебе захотелось! А ну, берись за поленья да тащи в кучу, не то палкой тебе заплачу, да ещё вперёд!»
Голова в руке плеть держал — ну и вытянул короля по спине. Что оставалось королю-бедняге — подчинился безропотно: стал складывать в клетку тяжеленные поленья и работал на совесть целых полдня. Пока таскал, улучил минуту и на трёх поленьях написал своё имя. А потом изловчился, перемахнул через ограду и был таков, а то бы, глядишь, и проработал до поздней ноченьки.
В тот же день, уже после обеда, окружённый блестящей свитой прибывает король Матьяш на главную городскую площадь.
Голова кидается вперёд, чтобы первым приветствовать в городе высочайшего гостя.
«Эй, голова, — подзывает его к себе король Матьяш, — выкладывай, как на духу, знаешь ли ты в этом городе человека, который измывается над простыми людьми?»
Голова сгибается, будто стебель от ветра, и, нюхом чуя беду, с подобострастием отвечает:
«Помилуй, государь, у нас о таких и слыхом не слыхано, чтоб во зло употребляли власть, твоей королевской милостью данную».
«Значит, говоришь ты, нет таких, кто принуждает городских бедняков колоть ему даром дрова на зиму?»
У головы от страха язык будто отнялся. А король скачет к нему во двор, велит раскидать поленницу и находит поленья, на которых имя его написано.
«Погляди, голова, — говорит король. — Тот, кто эти три полена в поленницу положил, таскал для тебя дрова даром. А ну, посмей сказать мне в глаза, что ты тому человеку заплатил! Разве что хватит у тебя совести платой назвать, что ты плетью огрел его по спине».
Ну, люди добрые, сами понимаете, как в лице изменился, аж позеленел голова, да и было отчего. А король Матьяш в долгий ящик откладывать не стал: велел отвести голову на рыночную площадь и бить плетьми. И каждый, кто ходил с синяками, гайдуцкими плётками наставленными, возвращал голове их с лихвой, так что в воздухе от розог свист стоял.
Как тут Палу удержаться от смеха! А когда Пал Кинижи хохотал, казалось, что гром громыхал средь пустынной ночи.
Пастухи разом вскочили на ноги, подняли дубинки и повернулись в ту сторону, откуда шёл голос. Да только Пал Кинижи был не из пугливых: продолжая смеяться и вертя в руке свою дубинку, он направился к пастухам.
В это время сильные языки пламени взметнулись вверх, и в ярком свете костра пастухи хорошо разглядели подходившего человека. Не укрылось от них, какое славное лицо у молодого богатыря. Пал уже не смеялся, а лишь спокойно, приветливо улыбался. В его движениях не было и тени враждебности, весь он будто светился добротой и расположением к людям. И вот пастухи протянули ему руки. А немного погодя Пал жарил над огнём насаженное на длинный вертел сало.
А пастухи опять окружили свинопаса. Прохожий человек потешал их историей о том, как в Гёмёрё король Матьяш вынудил толстопузых господ землю копать. Значит, пировали господа в Гёмёрё, и на пиру вино лилось рекой — не только на стол, но и под стол. Не понравилось королю такое расточительство, и решил он проучить зарвавшихся господ — показать, какого труда стоит крестьянам напиток, что господа столь беззаботно проливают. Зовёт он господ в виноградник, берёт в руки мотыгу и предлагает высокородному обществу последовать его примеру. Король-то был молод, труд ему нипочём, зато толстопузым пришлось несладко — пот катился с них градом, пыхтели они, кряхтели и кончили тем, что срубили весь виноградник.
Вот и дивитесь после этого, люди, что пастухи от смеха опять пополам сгибались.
IV. Лютые звери
Посмеявшись вволю с пастухами, подкрепившись и почувствовав прилив свежих сил, Пал бодро шагал целую ночь и не сделал ни одного привала. Шёл и шёл до самого утра, а утром снова забрёл в густой лес, зелёным кольцом окруживший высокую остроконечную гору. На той горе стоял замок, такой красоты, что глаз не оторвать. Богатырь неторопливо шагал по неширокой, затенённой деревьями просёлочной дороге и вдруг впереди себя увидел крохотного дрозда. Дрозд прыгал-прыгал по обочине дороги, пробовал вспорхнуть, да не мог.
«Видать, сломано у бедного крылышко, — подумал Пал. — Наверно, хищный зверь покалечил». Пал нагнулся к пташке, хотел подобрать, но дрозд отскочил и прыгнул в лес. Пал пошёл за ним вслед, а дрозд всё прыгал, прыгал и увлёк Пала в самую глушь. Добравшись до тоненького высокого дерева, дрозд остановился и нахохлился. Вдруг на верхушке дерева печально запела его подруга.
— Ну и чудеса! — воскликнул Пал. — Ведь там твоя подружка. Не тужи, птичка-невеличка, сейчас я тебя под сажу.
Но дрозд, продолжая хохлить пёрышки, заковылял дальше.
— Погоди-ка, — сказал богатырь, опять обращаясь к крохотной пташке, и пригнул высокое дерево до самой земли.
Ветви припали к земле низко-низко, и дрозд легко вскочил в гнездо. Потом Пал медленно отпустил дерево, и счастливые встречей птахи залились звонкой ликующей трелью.
Птицы весело пели, а Пала подстерегала беда: забыл он приметить дорогу и сейчас не знал, как выбраться из этой чащобы. Пошёл он наугад, к перелеску, где лес казался светлее.
Долго блуждал богатырь по чаще, но нигде не нашёл ни тропы, ни дороги. Внезапно безмолвный, пустынный бор огласился неистовым собачьим лаем. А следом раздался душераздирающий женский вопль. Пал бросился в сторону, откуда неслись голоса, а ветви хлестали его по лицу, и колючки до крови рвали кожу. К счастью, бежать было недалеко: прорвавшись сквозь заросли густого кустарника, Пал увидел такое, отчего кровь стыла в жилах, — два огромных охотничьих пса кидались на согбенную, сморщенную старуху. А старуха отбивалась, выставляя вперёд небольшую вязанку хвороста.
В несколько прыжков Пал одолел расстояние, отделявшее его от старухи, и схватил собак за шеи. Вой, визг, рычание понеслись по необъятному лесу. Псы рвались из рук, мощные клыки впивались в незащищённое тело. Наконец Пал изловчился и схватил их за глотки. Рывком развёл руки в стороны, так что лютые псы не могли до него дотянуться.
— Породистые бестии, — заметил Пал. — Жаль мне вас, но делать нечего. Если я с вами не разделаюсь, вы разделаетесь со мной или с этой бедной старушкой. — И он сжимал и сжимал их свирепые глотки; визг становился тише, тише, потом замер совсем, и тогда Пал бросил мёртвых собак на землю. — Вот и всё, покойтесь с миром.
— Спасибо тебе, спасибо, дитятко, — благодарно прошамкала старуха. — Чем отплачу я тебе за то, что спас ты меня от смерти?
— Да я был бы последним мерзавцем, если б требовал за спасение платы. Скажи мне только одно, бабуся, как найти дорогу, которая ведёт в Буду?
— Вон дорога, сынок, вон дорога, где перелесок. — И старуха показала на узенькую тропинку, которой прежде Пал не заметил. — Там охотится наш властитель Балаж Мадьяр. Коль дознается он, что ты задушил его лучших охотничьих собак, жизнь твоя и полушки стоить не будет: своей жизнью заплатишь за спасение бедной старухи.
— Значит, это замок Балажа Мадьяра? — удивившись, воскликнул Пал.
— Чей же ещё, как не его, — отвечала старушка. — А раз его собаки здесь были, значит, и сам он где-то поблизости охотится. Высокий гость пожаловал нынче к нашему властителю.
— Уже не сам ли…
— Он самый, сынок! Сам король.
— Король Матьяш и Балаж Мадьяр! — ликуя, вскричал Пал Кинижи, и почудилось ему, будто слышит он звуки охотничьего рога. — Иду, я иду! Авось возьмут меня на службу загонщиком.
— Не ходи, сынок, не ходи, — предостерегла старая женщина пылкого парня. — Пойдёшь — не минуешь беды.
Но никакие силы не могли остановить нетерпеливого юношу.
— Не спеши, сынок, погоди. Послушай, что скажет тебе старуха. В благодарность за то, что спас ты мне жизнь, я в двух словах предскажу твою судьбу.
Пал усмехнулся.
— Что ж, говори, бабуся, раз уж тебе приспичило. Выказывай свою благодарность.
— Ты самый сильный парень во всём королевстве, — трясущимися губами начала старуха. — Молчи, молчи, я знаю, что это ты. И ещё мне известно, что первая раскрасавица в королевстве станет твоей суженой. Вот и всё моё пророчество.
— Ай да бабуся! Ну-ка, скажи, как найти мне эту красотку?
— Я и её хорошо знаю, сынок. Сто один год прожила я на свете, но такой раскрасавицы сроду не видывала.
Пал расхохотался от души.
— Где же живёт эта бесподобная красавица?
— Близко-то близко, да от тебя далеко. Так далеко, как небо от земли, — заявила старуха, взвалила на спину вязанку хвороста и скрылась в лесной чаще.
Пал постоял ещё немного, молча глядя ей вслед, потом глубоко вздохнул:
— Несколько сот шагов отделяют меня от твоего замка, Йоланка, и всё же ты так далека от меня, как небо далеко от земли.
Слова эти, произнесённые с беспредельной грустью, словно бы оказались волшебными. Только они сорвались с его уст, как из-за деревьев донёсся звонкий девичий голос:
— Нерон! Пилат! Дорогие мои! Куда вы девались?
Вот уже слышен топот коня… А в следующее мгновение из зарослей, совсем рядом с Палом, вынырнула белая лошадь. На лошади в охотничьем костюме сидела Йоланка. Увидев на земле бездыханных собак, девушка едва удержалась от слёз.
— О, мои милые! Да что это с вами? Кто погубил моих собак?
— Прости меня… — заговорил Пал. — Тут бедная старушка собирала хворост, а они на неё накинулись и чуть не растерзали. Пришлось мне вмешаться, чтоб спасти её от смерти.
— Вот оно что! — вскричала Йоланка. — Да ведь это Пал Кинижи, подручный мельника.
Чего бы не дал Пал в эту минуту, чтоб воскресить собак!
— Знай я, что так тебя огорчу, я позволил бы им искусать себя всего, но не тронул бы на них ни одного волоска.
В глазах Йоланки блеснули слёзы. Строптиво, с обиженным видом она уже собралась повернуть коня, когда взгляд её скользнул по рукам Пала.
Йоланка вздрогнула.
— Ах! Да ты весь в крови! Какие страшные раны у тебя на руках! Что же тебе оставалось делать?
— Экая малость! Кровь бедного парня — простая вода, а каждая твоя слезинка — драгоценная жемчужина.
Оба ненадолго замолчали, задумавшись над этими словами. А в следующую минуту им обоим представился случай убедиться, как дёшево в те времена ценилась кровь бедного парня.
С невообразимым грохотом и шумом из замка выехал Голубан. За ним скакал отряд, в котором было десятка полтора слуг. При виде неподвижно лежавших собак конь кондотьера фыркнул и как вкопанный остановился на всём скаку.
— О, Йоланка! Укажи мне злодея. Я ему отомщу! — вскричал могучий жёлтый витязь. В этот момент он увидел Пала, и ярости его не стало границ. — Так вот кто этот проклятый злодей! Сейчас посмотрим, как ты запоёшь под копытами моего скакуна. Слышишь, дрянной мужик?
Он уже приготовился к роковому скачку, как вдруг перед его мысленным взором возник гигантский мельничный жёрнов, и он мгновенно осадил нервно перебиравшего ногами жеребца.
— Нет, мужик, для тебя много чести лежать под копытами моего коня. Эй, слуги! Хватайте бродягу и размозжите ему башку!
— Налетайте, налетайте, милые, хоть вдесятером, как велит ваш трусливый хозяин! — засмеялся Пал.
С этими словами он выдернул из земли молодое рослое дерево, размахнулся, и двое слуг вместе с конями тут же повалились навзничь. Пал взмахнул ещё раз — и прочие слуги повернули коней и так стремительно поскакали прочь, что едва не передавили друг друга.
При виде бегства телохранителей жёлтое лицо Голубана побагровело от бешенства.
— Ах, трусливые псы! Не посмели подступиться к наглому мужику?! Ну, всё равно час его пробил, его до станет моя стрела. — Голубан выдернул из колчана небывалой длины стрелу и натянул звенящую тетиву.
Поделиться книгой: