— Верю! — как можно тверже ответил я, боясь пропустить хоть что-то из его рассказа. — И что дальше-то?

— А дальше… — Водитель помолчал. — А дальше — и того круче: вот когда глыбища эта наклонялась, очень плохо там становилось.

— Плохо? — не понял я.

— Ага. Ну… страх какой-то накатывал, бежать хотелось с того места. И оглянуться страшно было… У нас даже испытание такое было: кто дольше выдержит. Больше десяти минут никто не выдерживал…

— И что? — Я даже слегка напрягся, ощутив, как рассказ случайного знакомого по имени Володя (к этому времени мы наконец познакомились) неведомым образом переплетается с моими данными.

— Что, что… Дальше — больше, как говорится. Когда я уже из армии вернулся, про это место слухи всякие поползли — вроде радиация там: не то гранит радиоактивный был, не то немцы чего-то в подземельях намутили… Ну, мы с кумом моим и решили проверить: он в химвойсках служил, дозиметр — или как там его — радиометр имел. Пошли, замерили — не, чисто все, нормально. Естественный фон, так сказать… А потом решили перемерить — ну, когда каменюка та снова наклонится. Почти месяц ждали — она иногда и пару раз в неделю свое положение меняла, а иногда по нескольку месяцев ничего не происходило. Но дождались все-таки, перемерили… А там фон повышен, ненамного правда, «в пределах естественных значений», как кум мой говорил, но повышен. Думали ошиблись, несколько раз перепроверяли: нет, точно все: как глыба вертикально стоит — один фон, а как наклонится — другой. Вроде как в разных местах измеряешь… Вот такая загадка!

— А ученые? Приезжали, исследовали что-нибудь? — на всякий случай спросил я — вдруг он и по этому поводу что-то новое, мне неизвестное, знает. Оказалось, нет.

— Люди говорили, что приезжали, вроде, замеры какие-то делали. Только я об этом мало что знаю, я тогда как раз на заработках был в Сибири. Это под конец Союза уже было, в начале девяностых. А сам я, как ты понимаешь, о таких вещах особо не распространялся. Хотя теперь-то обо всем уже можно говорить, не то что об этом…

— Ясно. — Я задумчиво помолчал. — Ты не поверишь, но кое-что я об этом уже слышал — не из газет, конечно..

— Чего ж не поверить, — хмыкнул тот. — Я тоже не вчера родился, вижу, что никакой ты не турист. Просто я лишнего спрашивать не привык. Хотя и чувствую, что тебе рассказ мой сильно интересный.

Я кивнул, соглашаясь, и, чтоб не зацикливать мужика на своей персоне, спросил:

— А еще чего-нибудь… эдакого не было?

— Да вроде нет… Наш-то народ — ну, местные, в смысле — туда не сильно ходят. Это в основном приезжие… интересуются, — после небольшой паузы подобрал он подходящее слово. — Я на все это еще в детстве насмотрелся. Да и ну его в задницу, место это — мистика сплошная, себе дороже! Кстати, мы уже почти приехали, — он кивнул головой вправо — туда, где между деревьями начинали проглядывать темные очертания каких-то построек. — Вон он, бункер-то… Счас поближе подъедем, и я тебе покажу каменюку эту, — пообещал он, сворачивая на вымощенную старыми бетонными плитами, явно оставшимися еще от старых хозяев, подъездную дорогу. Машину немного потрясло — время не пощадило когда-то идеально ровную поверхность из подогнанных друг к другу почти без зазоров аэродромных плит, затем «копейка» чуть притормозила.

— Вон она, — Володя показал на торчащую из травы в нескольких десятках метров от дороги высокую «каменюку» — вывороченную взрывом половинку железобетонного перекрытия какого-то капонира или ДОТа. — Это она «правильно» стоит, так чаще бывает. Вон и знак наш еще остался! — обратил он мое внимание на едва различимые следы белой краски на покрытой мхом поверхности. — Хочешь — пошли, я тебе поближе покажу?

— Нет, — довольно резко ответил я, настороженно оглядываясь. — Спасибо тебе, Володя, ты мне, правда, очень помог (в тот момент я еще не знал насколько он мне помог), а сейчас… — Я вытащил две стодолларовые купюры и протянул ему: — А сейчас я тебя очень прошу — уезжай домой, к жене, и пару дней не таксуй, посиди дома. Никакого криминала, не бойся — просто… просто у меня нет времени сейчас тебе объяснять. Прощай! — Я выбрался из машины, забрал с заднего сиденья сумку и, захлопнув дверь, махнул рукой: «Не тормози, мол, езжай».

Хороший мужик Володя тормозить не стал — даже несмотря на огромную по местным меркам сумму в своих руках: газанул, ухитрившись развернуться на довольно узкой бетонке, и рванул назад. Вслед я — на случай, если за мной наблюдают — смотреть не стал: какое мне дело до местного «кастрюлыцика», доставившего меня до оговоренного места?!

Неторопливо огляделся, перекурил — вроде и не спешу никуда! — и, наклонившись к сумке, вытащил доставшейся мне по обмену пистолет (трофейный «Глок» я решил пока не задействовать — пусть в сумке полежит). Теперь скрываться и вилять уже не имеет смысла, скорее наоборот: если меня здесь не ждут — значит, я чего-то недопонимаю и что-то идет неправильно.

Закинув сумку за спину, я снял пистолет с предохранителя и медленно пошел по территории бывшей гитлеровской ставки.

«Волк-оборотень» (как, впрочем, и положено любому порядочному оборотню!) встретил меня обманчивым молчанием и полным отсутствием не только двуногих, но, похоже, и четвероногих, и крылатых созданий. Пустота и тишина… Только ветер тихонько шелестел высокой, но уже по-летнему пожухлой травой, да уцелевшие после взрыва бетонные сооружения настороженно взирали на посмевшего потревожить их полувековой покой человека темными провалами входов и узких смотровых щелей.

Н-да, мрачноватое местечко… Хотя ни обещанного дедом «психологического давления», ни заставляющего бежать без оглядки страха я пока не испытывал.

Ладно, подождем. Пока меня не начали убивать, у меня еще есть время…

Ориентировался я на территории ставки на удивление легко — то ли немецкие карты в память запали, то ли скачанные из Интернета фотографии помогли, но куда мне идти, я знал совершенно точно. Вот сейчас надо обогнуть пятнадцатиметровый куб электроподстанции, по одной из стен которой в два ряда идут проржавевшие металлические поручни, затем пройти мимо приземистого, похожего на ДОТы нормандской линии обороны железобетонного сооружения, на стене которого до сих пор четко различается черный на желтом фоне номер «22», миновать заглубленный в землю орудийный дворик одного из зенитных 88-мм орудий (тоже основательный такой капонирчик с отдельным входом в общую сеть подземных казематов, защищенной позицией для наблюдателя или корректировщика и даже двумя лифтами для подъема наверх снарядов!) и, пройдя еще полсотни метров, оказаться на той самой, описанной в дедовом письме полянке.

Впрочем, это я уже разогнался — мимо всего этого сначала еще надо суметь пройти: чего-чего, а позиций для засады здесь более чем достаточно. В каждом из многочисленных разрушенных помещений меня может ждать группа захвата; из каждого давным-давно лишенного рам и стекол окна может целиться снайпер. Хотя последнее как раз вряд ли: если бы меня хотели ликвидировать — уже сделали бы это. Теперь-то я им точно нужен живым…

Внешне я оставался абсолютно спокоен — не разыгрывал, конечно, скучающего туриста, праздно разгуливающего по «Вервольфу» с пистолетом в руке, но и не передвигался короткими перебежками. Однако это спокойствие было обманчивым: я был готов действовать в любую секунду. Действовать жестко и решительно, как учили, одним словом.

Тем удивительней было то, что этого не потребовалось — спустя минут пятнадцать я благополучно вышел за территорию основного комплекса ставки.

Это было странно и не совсем понятно… Опустившись на одно колено, я позволил сумке сползти на землю и замер, держа пистолет перед собой на вытянутых, чуть опущенных вниз руках. Максимально расслабившись, прислушался, стараясь вычленить из окружающего звукового фона малейшее чужеродное вкрапление и одновременно осматриваясь сквозь слегка прищуренные глаза. Да нет, тишина все та же, что и раньше, пустота кругом. Как ни дико это звучит, но здесь, похоже, и вправду никого нет — отчего-то я был в этом почти уверен.

И сие мне все больше и больше не нравилось…

Найти резервный вход оказалось несложно, даже упоминавшийся в схеме немецкого диверсанта знак — двухметровый бетонный столб с порядковым номером «57», от которого надо было пройти еще двадцать метров строго на север, — присутствовал. Правда, он стал раза в полтора ниже и основательно покосился, однако заветный номер все еще просматривался на его шероховатом, выщербленном временем боку. Бросив быстрый взгляд на наручный компас, я едва не вздрогнул от неожиданности — стрелка неторопливо вращалась, делая полный оборот секунды за три и даже не собираясь останавливаться. Отошел на пару метров в сторону — то же самое. Ладно, будем считать это первой весточкой. Вспомнив кое-что, посмотрел на часы — да нет, все обычно. Или время второй «весточки» еще не настало, или электронные хронометры Casio обладают устойчивой резистентностью к геомагнитным аномалиям.

Впрочем, считать метры и искать север, ориентируясь по особенностям разрастания мха на окрестных деревьях, мне не пришлось — полянка обнаружилась многократно проверенным и безотказным методом научного втыка именно там, где я и предполагал. На месте оказался и заветный пригорочек, и вросший в землю замшелый валун, глядя на который даже мне, знающему истинное положение дел, трудно было представить, что под ним может что-то скрываться.

Еще раз осмотревшись — не исключено, что они решили не трогать меня именно для того, чтобы узнать, куда я направлюсь, — это было бы самое логичное объяснение происходящему, я решился: в три прыжка преодолел остаток расстояния и присел у камня. Привалившись к шершавой поверхности спиной, настороженно обернулся в сторону чахлых, довольно реденьких зарослей, спрятаться в которых мог бы только очень неслабый профессионал вроде меня. Никого. Ну и ладно, не хотите — как хотите… Вытащив из сумки приобретенную утром лопатку, я разгреб землю слева от камня и, стараясь все же не выпускать из виду окружающий периметр, с внутренним содроганием просунул руку под холодный и влажный бок валуна. И на удивление сразу же нащупал небольшую металлическую скобу, которую, если верить схеме давно покойного немецкого спецназовца, следовало дернуть на себя. Старый механизм сработал только с третьей попытки (и на том спасибо, я, честно говоря, вообще сомневался на его счет) — под камнем что-то металлически щелкнуло и стопорная скоба несколько выдвинулась вверх. Упершись в валун плечом, я навалился на неподъемный с виду камень… и без особого усилия сдвинул его с места. Приминая траву, валун мягко отъехал вправо, открывая моему удивленному взору потемневшие от времени металлические полозья, по которым и двигалась его многосоткилограммовая туша. Максимально сдвинув камень в сторону, я осмотрел расположенный под ним вход в бункер — двухстворчатый люк размером примерно метр на метр. На металлических, весьма внушительного вида горизонтальных створках еще сохранились остатки темно-серой краски и даже белый трафаретный номер «три» (что, вероятно, означало наличие еще как минимум двух аналогичных входов-выходов).

Что ж, отлично, полдела сделано! Теперь осталось только открыть люк — надеюсь, плененный дедом диверсант ничего важного от него не утаил? Например, наличие какой-нибудь хитрой мины-ловушки против таких вот охотников за чужими тайнами.

Внимательно осмотрев люк, я без труда обнаружил замочную скважину — узкую прямоугольную щель посередине между створками, размером точь-в-точь соответствующую висящему у меня на шее ключу. От проникающей под камень воды и грязи ее защищала небольшая сдвигающаяся в сторону металлическая пластинка, на удивление плотно прилегающая к поверхности люка.

Хм, интересно!.. Еще раз осмотревшись кругом (если меня все-таки пасут, то сейчас идеальный момент для захвата — я нашел вход в бункер и собираюсь его открыть), я снял с шеи ключ и, отодвинув ножом защитную панельку, не без волнения поднес его к замку. Ну, сейчас или никогда! Вставив металлический прямоугольничек в паз, нажал на него ладонью, вгоняя до упора — «до щелчка», как описывал дед. Внутри запора и на самом деле что-то негромко щелкнуло и… ничего не произошло. А дед, помнится, писал: «дальше механизм замка все сделает сам» — это, интересно, что значит? Может, мне подождать? Или хитрая немецкая механика все-таки не пережила шести десятков прошедших с той поры лет? Обидно, если так…

Расстроившись, я со злостью стукнул кулаком по поверхности отказывающегося впускать меня люка и едва не загремел прямо в его внезапно распахнувшуюся метровую пасть. Все оказалось до смешного просто — немецкие инженеры надежно защитили сам запорный механизм, но в крошечный зазор между верхней и нижней створками попадала влага, и они просто-напросто немного приржавели друг к другу. Собственно, никакого особого механизма-то и не было — введенный ключ только разблокировал запор, а тяжеленные — толщиной сантиметра по три — подпружиненные изнутри створки раскрывались под своим весом — вот и вся хитрость.

Вход в таинственный «Вервольф» представлял собой четырехметровую вертикальную шахту круглого сечения, по стене которой шел ряд толстых металлических скоб-ступеней. Простенько и со вкусом.

Вдоволь налюбовавшись разверзнутым люком и убедившись, что вокруг по-прежнему никого нет (да что же это такое-то?! Неужто все мои ухищрения по пути сюда оказались ненужными? Да нет, не может быть: надорогах-то меня точно искали… странно!), я вытащил из сумки фонарик и, глубоко вздохнув, ступил на верхнюю из десятка ведущих вниз скоб…

ГЛАВА 7

Первый сюрприз ожидал меня уже на пятой по счету ступени: скоба внезапно просела под ногой, и, прежде чем я успел испугаться, над головой раздался негромкий скрежет закрывающегося люка. Мило!

Вернувшись на ступень выше, я дождался, пока «пятый номер» вернется в исходное положение, и вновь перенес на него собственный вес. Ага, разогнался: скоба послушно опустилась, однако створки и не подумали раскрываться — открывался люк явно иначе, нежели закрывался.

Подсвечивая себе фонариком, я поднялся на самый верх и осмотрел внутреннюю поверхность люка — абсолютно гладкий металл и покрытый легким налетом ржавчины пружинный механизм. Все ясно как день: открываясь, подпружиненные створки взводят захлопывающий механизм, спускаемый нажатием на упомянутую выше скобу! Открывается люк как-то иначе, явно не с помощью пластины-ключа — ни малейшего намека на замочную скважину я не обнаружил.

Ладно, разберемся. В конце концов, это не смертоносная «волчья яма» в каком-нибудь средневековом рыцарском замке: заминировать вход — еще куда ни шло, но не устраивали же здесь фрицы целую сеть хитроумных ловушек?! Хотя, конечно, аналогия «волчья яма» — «волк-оборотень» мне не слишком понравилась… Ну что ж, замнем для ясности! Никуда этот люк от меня не денется: надо будет — откроется как миленький. Так что — вперед!

С подобными мыслями я наконец спустился вниз и осмотрелся. Первое впечатление от гитлеровской ставки, несколько подпорченное неожиданно захлопнувшимся люком, было в целом неплохим: выкрашенные веселенькой белой краской стены, небольшое пятно засохшей грязи прямо под люком, уже знакомая цифирь «три» на стене и короткий — метров в десять— коридор, горизонтально ответвляющийся от шахты.

И ни малейших признаков сырости или затопления— все чисто и красиво. Разве что небольшие трещины на стенах и потолке коридора — как я понимаю: следы взрыва на поверхности тех самых пресловутых «двух вагонов взрывчатки»…

Пожав плечами, я двинул вперед по коридорчику, на всякий случай внимательно освещая пол перед собой: если и есть смысл где-то минировать, то только здесь. Ушел я, впрочем, недалеко: коридор закончился массивной бронированной дверью с винтовым запором и цифровым механическим кодовым замком. Это не страшно, об этом нас фриц предупреждал. Не испытывая ни малейших сомнений, я накрутил на панельке семизначный буквенно-цифровой код (сначала — первые буквы латинского алфавита «А, В, С», затем жутко сложная цифровая комбинация «3-2-1-0») и крутанул влево штурвальчик, расположенный прямо в центре двери.

Внутри что-то сочно клацнуло, и штурвал, сделав два полных оборота, застопорился. Бросив взгляд на надпись на стене: «С этой стороны — на себя», я ухватился покрепче за пачкающий руки ржавчиной металл и потянул, вкладывая в это движение всю свою силу, однако…

Однако десятисантиметровая бронированная дверь, весящая никак не меньше полутора тонн, открылась на удивление легко, мягко и без малейшего скрипа провернувшись на мощных петлях, покрытых толстым слоем солидола.

Я уважительно хмыкнул и, посветив перед собой, шагнул через порог. Закрывать дверь, конечно, не стал — только осмотрел ее изнутри, убедившись, что «Вервольф» немцы все-таки успели законсервировать: все движущиеся узлы на ее внутренней поверхности были покрыты аккуратным слоем смазки. Конечно, со временем ее поверхность затвердела, превратившись в хрупкую темно-коричневую корку, но глубже смазка сохранила все свои скользящие и водоотталкивающие свойства: если так пойдет и дальше, проблем с механической начинкой бункера можно не опасаться.

А также больше можно не опасаться мин: минировать столь тщательно законсервированный бункер не имело никакого смысла: если уж останавливать непрошеных гостей, то возле самого входа, взорвав уже пройденный мной «предбанник» и завалив их тоннами перемолотого взрывом железобетона. Тем более что сия дверца, как я понимаю, с легкостью выдержит удар взрывной волны, надежно защитив внутренности бункера от любых последствий подобного непредвиденного вторжения…

Итак, хочу я того или нет (здесь, под землей, я уже ни в чем не был уверен), но я на месте. Точнее — почти на месте: вход-то все-таки резервный, а значит, от него до основного бункера еще предстоит пройти какое-то расстояние: по моим подсчетам — метров пятьдесят.

Я осмотрелся: ничего особенного — просто длинный коридор, выкрашенный в верхней трети все той же белой краской, ниже — темно-серой. На потолке — небольшие, забранные решеткой лампы, покрытые толстым слоем полувековой пыли. Несколько каких-то ящиков вдоль стены, трогать я их на всякий случай не стал: к чему зря рисковать? Умеренный слой пыли на полу — и, что удивительно, довольно свежий и сухой воздух: то ли строили немцы на совесть, то ли естественная вентиляция до сих пор работает. Ладно, пошли потихоньку…

Метров через двадцать коридор, как и ожидалось, свернул налево — значит, я не ошибся и с ориентацией у меня все в порядке, даже под землей. За поворотом тоже ничего интересного не обнаружилось — просто еще один длиннющий глухой аппендикс, заканчивающийся очередной бронированной дверью, точной копией оставшейся за спиной.

Процедуру ее открывания описывать не стану — скажу лишь, что немцы явно не утруждали себя выдумыванием новых кодов — или просто не успели сменить их на более сложные: открылась она при помощи все той же, уже известной вам, комбинации. Ничего интересного. Зато за дверью…

За дверью начинался, собственно, бункер. Едва переступив порог, я оказался в огромном квадратном зале с высоким — никак не меньше трех метров — потолком. Что это за место, я понял сразу — спасибо многочисленным схемам из дедовской папки: одна из двух главных. Впрочем, стоп, так вы все равно ничего не поймете — сами-то этих схем не видели. Что ж, попробую объяснить.

Дело в том, что, несмотря на всю завесу таинственности и массу связанных с ним загадочных историй и всяческих небылиц, с инженерной точки зрения «Вервольф» отнюдь не являлся уникальным фортификационным сооружением — ну разве что необычно большое для того периода количество подземных этажей и небывалый уровень технической оснащенности. Во всем остальном это был довольно простой бункер, где каждый последующий уровень классически повторял расположенный выше — менялось только количество и метраж помещений, толщина перекрытий, насыщенность системами жизнеобеспечения и безопасности и прочий «интерьер».

Сама же его схема была вовсе не сложной. Представьте себе два огромных зала, «северный» и «южный», размерами двадцать на двадцать метров, соединенных между собой «коридорчиком» длиной ни много ни мало аж в семьдесят метров, по обе стороны от которого находились многочисленные жилые, служебные и научные блоки с различным количеством помещений (говорил же: амбициозный проект!). В этих же залах располагались лифты, по два в каждом — грузовой и пассажирский, выходы на лестничные марши и — это касалось уже только залов первого уровня, в одном из которых я сейчас находился, — по два расходящихся под прямым углом коридора к резервным выходам. Кроме того, где-то посередине основного коридора располагался еще один лифт и ведущая вниз лестница. Вот так — неслабо, да? «Кто ж так строит», одним словом… Да, вот еще что: помещения третьего уровня, где располагалась личная охрана фюрера, штабной блок, связисты и небольшой гараж, соединялись с поверхностью стометровым подземным автомобильным туннелем и — вы не поверите! — веткой узкоколейной железной дороги, правда, так и недостроенной. Оба вышележащих яруса занимал собственный гарнизон службы охраны ставки и многочисленный обслуживающий персонал; на четвертом, как я вам уже рассказывал раньше, с комфортом обосновался гроссфатер фюрер (кабинет, залы для совещаний, кинозал, столовые, спальни, бассейн и прочие удобства). Пятый уровень почти полностью отводился под складские помещения и госпиталь с собственной операционной и даже несколькими палатами и боксами, а вот два последних яруса были наиболее загадочными: шестой занимали лаборатории, а седьмой… Про седьмой — «недокопанный» — уровень я вам уже тоже кое-что рассказывал: а вот что именно там находилось, я, собственно, и собирался выяснить в самое ближайшее время…

Здесь, на первом ярусе, последствия взрыва наземных коммуникаций были более заметны: перекрытие, несмотря на внушительную толщину, не выдержало, расколовшись наискосок на всем протяжении зала. Кое-где с потолка даже обрушились отдельные куски бетона, частично осыпавшись на пол, частично оставшись висеть на покореженных, проржавевших прутьях арматуры. Местами сквозь трещины просыпалась земля; где-то в темноте размеренно капала вода, однако больше никаких пагубных последствий неосторожного обращения с двумя вагонами взрывчатки я не заметил — целы были и решетки на лифтовых шахтах, и ведущая во внутренний коридор бункера бронированная дверь. Ладненько… Нацепив на голову свежеприобретенный спелеологический фонарь и немного привыкнув к его резкому бело-голубому свету, я решительно пошел к двери, точнее к дверям: вход в основную часть ставки напоминал шлюзовую камеру медицинского бокса. Наружная дверь оказалась открыта — спешащий покинуть «Вервольф» диверсант не удосужился ее закрыть (или умышленно этого не сделал), а после него здесь больше никого не было — дед со своими чекистами спустился в бункер через «северный» вход и в это крыло ставки не добрался. Насколько я понял, подобрать код к внутренней двери, несмотря на всю его простоту, они не смогли, а о наличии «южного» входа, судя по всему, так и не узнали.

Внимательно осмотрев шлюзовой тамбур (ровным счетом ничего интересного — бетон, запыленные лампы в решетчатых плафонах, толстые пакеты кабелей по стенам), попытался открыть внутреннюю дверь — такую же массивную и неприступную, что и при входе сюда. Кодовый замок, окончательно смирившись с моей наглостью и уже не споря, принял знакомую комбинацию букв и цифр, однако винтовой запор заартачился — штурвальчик сделал лишь один оборот и с издевательским скрипом заклинился. Пришлось доставать из сумки топорик и применять грубую физическую силу, в результате чего дверь все-таки раскрылась, а рукоятка «сверхпрочного» по заверению продавца топорика самым наглым образом погнулась.

Миновав наконец упрямую дверь, я оказался в главном коридоре — очень длинном, с десятками дверей по обе стороны и, не в пример уже знакомым мне, весьма широком. Правда, внешний вид его был столь же стандартно-аскетичным, что и в подавляющем большинстве других армейских бункеров: выкрашенные в два цвета стены, жгуты кабелей вдоль потолка, трафаретные надписи-указатели; разве что лампы основного и аварийного освещения здесь встречались намного чаще — через каждые два-три метра.

Сначала я пытался открывать все двери подряд — благо, бронированными они не были, однако быстро бросил это занятие: многочисленные караульные помещения, жилые блоки личного состава, оружейные комнаты и прочая гарнизонная инфраструктура меня мало интересовали. Конечно, я зашел в несколько блоков, убедившись, что, несмотря на всю заботливо проведенную консервацию, покидали бункер немцы в спешке. Или довольно скоро собирались вернуться сюда: койки в спальных комнатах были аккуратно заправлены, в караулках стояли «этажерки» с готовым к бою оружием, на стенах висели многочисленные расписания дежурств и прочая уставная муть… Правда, столь любимого многими писателями «ощущения, что люди вот-вот вернутся сюда», у меня не было: всё находящееся в бункере несло на себе печать множества прошедших лет. Постельное белье давным-давно слежалось и пожелтело, оружие покрылось легким налетом ржавчины, на стенах проступили зеленовато-бурые потеки влаги, просачивающейся сквозь невидимые глазу трещинки, кое-где даже осыпалась штукатурка, обнажив голый некрашеный бетон, и, кроме того, абсолютно все укуталось слоем вездесущей пыли, местами невесомой, поднимающейся в воздух от любого движения воздуха, местами — наоборот, какой-то вязкой и тяжелой, пачкающей руки жирным серо-коричневым налетом.

Бродить по первому ярусу мне довольно скоро наскучило, да и аккумуляторы к фонарю следовало беречь: как известно, нет ничего хуже, чем оказаться под землей без света. Можно было вернуться к лестнице на входе, однако я предпочел воспользоваться той, что располагалась посередине коридора. С сожалением поглядев на металлические двери лифтовой шахты, сквозь решетчатые оконца которых ощутимо тянуло сквозняком (увы-увы, эта дорога не по мне — придется идти пешочком по лестнице), я остановился перед массивной бронированной дверью, выходящей на лестничную площадку. Нам сюда…

К моему удивлению, на сей раз не пришлось воспользоваться заветной комбинацией — дверь отчего-то оказалась запертой лишь на винтовой запор — вот и объяснение, как чекисты сумели добраться аж до четвертого уровня. Впрочем, уж кому-кому на это жаловаться, только не мне.

Спуск на следующий уровень ничем примечательным отмечен не был: просто два лестничных марша, достаточно широких для того, чтобы там смогли разминуться два человека, — и очередная бронированная дверь, тоже незапертая.

Второй этаж, оказавшийся практически точной копией первого, все-таки понравился мне больше. Воздух здесь был суше, на стенах ни малейших признаков сырости — одним словом, все вполне прилично и в духе столь любимого немцами «орднунга»[3]. Впрочем, задерживаться здесь я тоже не стал — заглянул в несколько отсеков, убедился в «отсутствии наличия» чего-либо экстраординарного и вернулся к лестнице.

Третий (штабной) уровень, разительно отличающийся от первых двух обшитыми деревом стенами, гасящим шаги покрытием на полу и даже неким подобием подвесного потолка, я также миновал почти без задержки — разве что осмотрел гараж, убедившись, что никакого транспорта там нет, а вход взорван и намертво запечатан тоннами железобетона. Конечно, интересно было бы осмотреть и сами штабные блоки, однако я все же решил не тратить на это время — да и, кроме того, здесь ведь уже побывали коллеги моего деда, наверняка вынеся все более-менее ценное.

На следующий ярус я спускался с гораздо большим интересом: все-таки резиденция Самого! В том, что он не будет похож ни на один из остальных шести уровней, я не сомневался, однако не ожидал, что контраст окажется настолько разительным. Изменения начались уже за бронированной дверью — внутренняя поверхность которой была отделана деревом, что делало ее почти незаметной на фоне таких же обшитых лакированными дубовыми панелями стен. Здесь же находился первый пост охраны — небольшая кабинка, отгороженная от коридора толстым и наверняка бронированным стеклом. Пол под ногами приятно пружинил — помимо такого же, как в штабе, покрытия, он был застелен еще и ковровой дорожкой с несколько слежавшимся от времени ворсом. Да уж, Адольф был тот еще аскет и скромняга!

Что интересно — пока я дошел почти до самого конца коридора, я насчитал еще два поста охраны и только пять дверей. За первой оказалась комната телохранителей; за второй — уютный кинозал; еще одна вела в спортивный зал с десятком тренажеров и в тот самый знаменитый бассейн, облицованный мраморными плитами нежно-голубых и зеленоватых тонов. Две последние, точнее, расположенные как раз посередине коридора, вели в собственно апартаменты фюрера, представляющие собой целую анфиладу проходных или тупиковых помещений — кабинетов, спальных комнат, столовых… И везде — явно не соответствующая строгому статусу подземного военного бункера роскошь: натуральное дерево, бронзовые светильники, толстые ковры на полу, старинная мебель, потускневшие зеркала в высоких резных рамах, тяжелые бархатные занавеси с обязательными кистями, закрывающие несушествующие окна…

Если бы не скачущий, тревожный свет фонаря, на короткие мгновения вырывающий из мрака отдельные элементы обстановки, я бы мог подумать, что нахожусь в каком-нибудь музее или в доме «повернутого» на интерьере конца XIX века «нового русского». Очень богатого «нового русского».

Впрочем, хорошего понемногу — взглянув на часы, я с удивлением обнаружил, что нахожусь здесь уже больше получаса. Поднявшись из удобного кожаного кресла (ну не смог я себе отказать в такой маленькой слабости — посидеть за рабочим столом в личном кабинете одного из величайших тиранов в истории, да еще и возложив ноги на его драгоценную полированную поверхность! Даже несмотря на толстый слой пыли, которой здесь — видимо, из-за обилия ковров и дерева — было больше, чем в других помещениях) и бросив прощальный взгляд на пыльную и девственно-чистую — стараниями чекистов, надо полагать, — поверхность стола, я покинул эти мрачные и одновременно шикарные апартаменты.

Попасть на следующий уровень оказалось не так уж и сложно — от лестницы его отгораживала ставшая уже привычной бронированная дверь с кодовым замком, правда, на сей раз все-таки запертая. Пока открывал ее, неожиданно подумал: а вдруг дед все-таки что-то перепутал в своем письме и ученые ребята под чутким руководством друга всей советской науки товарища Берии добрались-таки до лабораторных блоков и загадочного седьмого уровня? Абыдно будет, да? Хотя вряд ли, конечно, уж слишком много в последнее время со мной всего…м-м-м… неординарного произошло. Да и вообще, ни малейшего повода не верить своему деду у меня не было…

Успокоив себя подобным образом, я привычно набрал на панельке знакомую комбинацию и… не услышал знакомого щелчка. Плохо. Совсем плохо. Подобрать новый семизначный код абсолютно нереально — насколько я помню курс математики, количество вероятных комбинаций, возрастающее в геометрической прогрессии, в этом случае будет исчисляться миллионами.

Повторив операцию и окончательно убедившись в ошибочности «своей» комбинации (ай да фриц, сумел-таки обмануть деда!), я с тоской осмотрел поверхность двери — откроешь ее, где там! Взорвать, конечно, можно — в богатом арсенале спецсредств есть такая штучка — «Разрез» называется, позволяет прожигать броню практически любой толщины, но… у меня-то ее нет! Да и обычным пластитом, которого у меня, впрочем, тоже нет, тут не обойдешься: петли-то находятся с другой стороны, а пытаться взорвать саму броневую плиту — наверняка перебьешь перекрытие или вообще обрушишь все выше и нижележащие лестничные марши. Глупо… Столько всего пережить — и для чего? Поцеловать закрытую дверь, развернуться и вылезти наверх, прямо в чистые руки людей с горячими сердцами и холодной головой? Ну уж нет, лучше попытаться спуститься через лифтовые шахты.

Но сначала стоит сделать вот так: ни на что особо не надеясь, я набрал код в обратном порядке — сначала буквы «С-В-А», затем цифры «0-1-2-3». И услышал знакомый и милый сердцу щелчок. Вот так-то! Именно за это я и люблю военный люд. Армейская мысль («мысля», как говаривал один мой товарищ) — она и в Африке армейская мысль: зачем выдумывать новый код, если можно просто переставить задом-наперед старый? Теперь понятно, почему дед с товарищами не сумел подобрать кода — исходной комбинации-то у них не было. Что ж, зайдем, пожалуй, полюбопытствуем.

Фыркнув от избытка чувств, я открыл дверь и осторожно — обидно было бы напоследок напороться на какую-нибудь взрывоопасную гадость — ступил в коридор. Да нет, все нормально вроде. Темно, тихо и взрывобезопасно…

Госпиталь, вход в который был отделен от основного коридора самым настоящим герметичным боксом, я осматривать не стал — не мой профиль. А вот складские помещения осмотрел с интересом — судя по размаху, с которым был отстроен этот «подвальчик», его закрома обещали быть весьма интересными. Так и оказалось — огромное подземное помещение, разделенное на несколько изолированных блоков с отдельными входами, было заставлено множеством добротных армейских ящиков и контейнеров, выкрашенных в стандартный серо-зеленый цвет и кое-где стоявших штабелями. Неслабо! Серьезно немцы затарились…

Прошелся между штабелями, читая трафаретные надписи, выбрал один из ящиков и, пристроив фонарик рукояткой в щель между двумя соседними, откинул крышку. Под слоем промасленной бумаги, каждый в отдельной ячейке, тускло отблескивали вороненой сталью штурмовые винтовки МП-43[4]. Я присвистнул: редкая «машинка», прообраз и ближайший родственник нашего знаменитого «Калашникова», работающий по тому же принципу отвода из ствола пороховых газов. И наверняка первые серийные образцы — похоже, в этом бункере собрано все самое лучшее и новое.

Я вытащил один из автоматов, повертел в руках — если со знаменитыми немецкими МП-38/40 мне приходилось встречаться и даже «работать», например, в бывшей Югославии в середине девяностых, где тогда стреляло и убивало все что угодно — от трофейных немецких автоматов, захваченных югославскими партизанами, до ружей и револьверов конца девятнадцатого века, оставшихся еще с одной из прошлых балканских войн, то такой агрегат я видел только в музее. Интересно… Подсвечивая себе лобным фонарем, осмотрел выдающееся творение инженера Шмайссера, сильно пачкающее руки оружейным маслом, прищелкнул магазин и пару раз взвел и спустил затвор. Старый механизм ответил сочным клацаньем хорошо смазанной стали — пожалуй, было бы лишнее время и большое желание, я бы даже рискнул испытать его по полной программе, тем более что в боеприпасах, судя по соответствующим надписям на ящиках, здесь наверняка недостатка тоже нет.

Ну и ладно — я с сожалением уложил приглянувшуюся мне «машинку» на место и вытер испачканные маслом руки прямо о джинсы — есть дела и поважнее. Хотя, конечно, этот «лабаз» уже сам по себе представляет ба-а-альшой интерес для определенных кругов нашего общества… и стоит немало твердых североамериканских денег…

Уже только ради спортивного интереса вскрыл следующий ящик, обнаружив в нем новехонькие комплекты «крапчатой» камуфляжной униформы, до боли похожей на современный бундесверовский камуфляж. Вытащил один, помял в руках, даже зачем-то понюхал — поразительно, ткань выглядела как новая, разве что немного слежалась и потемнела на сгибах.

Наверняка и обувь где-то есть, и прочая амуниция сыщется — немцы, как я сегодня в очередной раз убедился, народ весьма основательный и очень предусмотрительный.

На этом я решил свои дальнейшие изыскания в таком, таящем еще великое множество всего интересного месте свернуть. Это вам даже не тот настоящий мужской магазин, в коем я приятно провел время в Виннице, это просто какой-то настоящий мужской супермаркет! Повесив камуфляж на откинутую крышку и прихватив сиротливо торчащий между ящиками фонарик, со вздохом пошел к выходу.

Но до коридора не дошел, заинтересовался настенным распределительным щитом с десятком тумблеров и выделяющимся своими размерами главным рубильником сбоку — подобные я видел на каждом из пройденных уровней, за исключением разве что фюрерской резиденции, однако обратил внимание только сейчас. Остановился, задумчиво поглядел на щит и — из чистого озорства, не более! — протянул руку и дернул увенчанную красным шариком-набалдашником рукоять вниз, в сторону аккуратной пластинки с надписью «включено»…

Честное слово, этим я не преследовал никакой цели— сплошное ребячество, говорю же! Просто захотелось — разве у вас такого никогда не бывало? Когда просто хочется сделать что-нибудь эдакое, абсолютно бессмысленное и нелогичное? «Отож», как говорят жители той страны, на территории коей я имел удовольствие (или скорее глупость) пребывать.

А результаты моего бессмысленного поступка, как это ни странно, не заставили себя ждать. Да такие, что я чуть не упал: вначале по всему залу мигнули и вновь погасли лампы за пыльными, тусклыми от времени зарешеченными плафонами, затем где-то под ногами — на нижележащем ярусе, надо полагать, — раздался глухой гул, тут же, впрочем, смолкший. Огромный бункер вновь погрузился в привычную темноту и тишину, а я, к собственному стыду, почувствовал (хорош спецназовец, нечего сказать!), как по коже пробежали мурашки и противно засосало где-то под ложечкой.

Впрочем, бояться было некогда — теперь мои мысли занимал вопрос: «Как такое могло быть?» «Вервольф» снабжался электроэнергией из трех источников — основной и запасной электростанций, расположенных на поверхности земли, и еще одной резервной электростанции на шестом подземном уровне. Первые две немцы взорвали при отступлении (правда, не до конца: помните, я упоминал о здоровенном железобетонном сооружении пятнадцатиметровой высоты? Вот это она, родимая, и есть); последнюю ближайшие полвека явно никто не запускал… Откуда ж дровишки, то бишь ликтричество? Видно, у немцев на «всякий пожарный» еще и четвертый источник имелся — какой-нибудь аккумуляторный отсек или нечто подобное. С другой стороны, а чему тут, собственно, удивляться: между выключением основной станции и включением резервного источника питания свет в бункере должен же быть? Вопрос в другом: что ж это за аккумуляторы такие волшебные, если в них и через шестьдесят лет еще остаточный заряд оставался?! Не перестаете вы меня удивлять, господа немцы, у вас тут прямо какие-то «энерджайзер» с «дураселом» в одном флаконе, понимаешь!

На этом инцидент в общем-то можно было бы считать исчерпанным, однако не тут-то было: мной уже овладела та неукротимая жажда бурной деятельности, что совсем недавно подвигла на все эти приключения. Остановить меня теперь было почти невозможно.

Спуск на следующий уровень занял рекордно малое время: уже минут через пять я утвердился ногами на бетонном, покрытом звукопоглощающим покрытием полу шестого яруса. Осматривать лаборатории пока не стал: меня всецело занимала новая идея, определить которую можно было бы двумя словами: «А что, если?». «А что, если?» обнаружилось за внушительной металлической дверью с не менее внушительной трафаретной надписью «Машинное отделение: входить только дежурной смене!». Невзирая на строгое предупреждение, я вошел и огляделся. Огромное помещение напоминало трюмы воспетого Джеймсом Камероном «Титаника» — три стационарных дизеля, каждый на к массивном бетонном основании, толстенные жгуты экранированных кабелей под низким потолком, резервуары с, надо полагать, дизтопливом и — что мне особенно понравилось — целый ряд двадцатилитровых канистр вдоль одной из стен. Вспоминая все известные мне факты об устойчивости отдельных фракций перегонки нефти (знания мои оказались позорно малы) к длительному сохранению в закрытом пространстве, я прошел в глубину машинного отделения резервной электростанции. Идея моя в общем-то была достаточно глупа, однако попробовать стоило — а вдруг получится? Батарейки, опять же, сэкономлю…

Дизельная установка при ближайшем рассмотрении оказалась простой, как сибирский валенок, — заливаешь солярку в двухсотлитровый бак, запускаешь и — «да здравствует свет!». Испытывая большие сомнения, я подтащил поближе одну из канистр и, залив солярку в бак (судя по запаху — соляра как соляра, даром, что столько лет простояла), попробовал завести. И знаете что? С третьей попытки он завелся! Затарахтел, да так, что я даже испугался, не обрушатся ли от грохота перекрытия. И почти сразу же засветились лампы под потолком — сначала еле-еле, бледным желтоватым светом, с трудом пробивающимся сквозь слой пыли; затем— немного ярче: силенок у одного дизеля на весь бункер явно не хватало.

Это не страшно, это дело поправимое — я подошел к распределительному щиту и, подсвечивая фонариком, вгляделся в надписи под пакетами тумблеров-переключателей. Так-так-так… Ну что ж, все понятно — спасибо все той же немецкой педантичности. Первый уровень нам не нужен, второй, третий — тоже. И четвертый с пятым туда же, во тьму. А вот два следующих мы оставим обязательно… Рассуждая подобным образом, я защелкал переключателями, безжалостно отключая питание на всех вышележащих уровнях. Получилось: лампы под потолком загорелись ярче, теперь я, почти не напрягаясь, мог разглядеть даже самые дальние углы машинного зала. Здорово! Пожалуй, и фонарь отключить можно…

Оглянувшись на грохочущий на высоких оборотах дизель, понемногу начинающий заполнять помещение сизым солярным дымом — выхлопная труба, уходящая вверх через перекрытие и изначально герметичная, сейчас начинала ощутимо сочиться дымом — видимо, взрыв надземных коммуникаций разрушил самый верхний участок вентиляционной шахты, — я вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь: мне только угореть не хватало для полного комплекта острых ощущений.

Снаружи благодаря звуконепроницаемой двери грохот был почти не слышен, и, что особенно приятно, лампы горели гораздо ярче. Поколебавшись несколько мгновений, я решил все же осмотреть лабораторные блоки, которых здесь было всего три штуки: «блок 1», «блок 2» и отчего-то «блок 2-бис» вместо логически ожидаемого третьего номера. В каждый из них вела отдельная герметичная дверь с небольшим смотровым окошком и наверняка бронированным стеклом. Не запертая, что меня особенно порадовало — видимо, немцы и представить себе не могли, что в их святая святых посмеет проникнуть кто-то со стороны. Я, например. Зайдя в один из блоков, я осмотрелся (света тут было больше, нежели в коридоре, видимо, из-за обилия ламп под круглыми матовыми плафонами).

Лаборатория как лаборатория — конечно, в том представлении, каким ее видел научный люд середины сороковых, — множество допотопных, но наверняка самых совершенных для своего времени приборов непонятного назначения, выкрашенная в стандартный белый цвет металлическая мебель, многочисленные столы, стойки и шкафчики с папками и прочей научной макулатурой. В другие лабораторные залы вели стеклянные двери с соответствующими надписями, в смысл которых я даже не стал вникать: неинтересно, все равно там абсолютно то же самое, что и здесь. Вот если бы до этого научного архива добрались дедовы современники или их нынешние коллеги, тогда б работа закипела с профессиональной расторопностью и обстоятельностью. А я что? Я ж так, просто любитель… Несмотря на подобные мысли, в остальные два отсека я тоже зашел — для очистки совести и праздного любопытства ради. Второй блок оказался почти точной копией первого, только приборов там стояло поменьше, а размерами они были побольше — не удивлюсь, если бы они оказались какими-то вычислительными машинами: внешне вроде даже похоже, я когда-то на картинке подобные видел. Третий и вовсе был полупустой и использовался, судя по всему, в качестве жилого блока для научного персонала: на вышележащие ярусы их, как я понял, не сильно-то и пускали. Точнее, не выпускали… У них тут даже свой пищеблок был и небольшой медицинский отсек. Простые двухъярусные койки, минимум мебели, крохотный конференц-зал с небольшой трибуной и кинопроектором, общий туалет и душ на каждые две-три жилые комнаты… Н-да, похоже, дядюшка Адольф не слишком-то баловал комфортом своих яйцеголовых подчиненных! Прямо казарма какая-то, особенно в сравнении с далекими от аскетизма покоями самого фюрера…

В таких расстроенных за судьбу германской ученой элиты чувствах я и дошел до лестницы. Спустился, попутно удивившись тому, что вниз вел только один лестничный пролет, а не два, и остановился перед последней в моем путешествии дверью.

Правда, на сей раз она вообще не была ни на что заперта — ни на основной запор, ни на кодовый замок, на месте которого зияло аккуратное прямоугольное отверстие — видимо, не успели установить. А, возможно, и не собирались — уж сюда-то, на самый глубокий и секретный уровень, точно никто чужой забраться не мог.

Ощущая неожиданно сильное волнение (а вы бы не волновались, стоя на тридцатиметровой глубине, в гигантском заброшенном бункере, перед дверью, за которой вас могло ждать что угодно — огромное разочарование, жуткая тайна, смертельная опасность?! Сомневаюсь…), я отвалил в сторону противно скрежетнувшую дверь и шагнул через порог…

Несмотря на реанимированный мной дизель, исправно гудящий где-то над головой, на самом загадочном ярусе «Вервольфа» было почти совсем темно. Сюда даже не успели провести стационарное освещение: свет исходил от висящих под низким потолком ламп под простыми металлическими тарелками-абажурами, «ответвляющимися» прямо от питающих электрокабелей. Пришлось снова зажечь фонарь и осмотреться уже более основательно.