Помоги проекту - поделись книгой:
— Я давно не видел такой дыры, господин Орма. И такого дрянного корвета. Был момент, когда я всерьез думал, что он не дотянет до кислородного купола.
— Наши возможности весьма скромны, ваша светлость. Но мы постараемся сделать все, чтобы ваше пребывание здесь оказалось максимально комфортным.
— Его уже нельзя назвать комфортным. Комфорт начнется тогда, когда я уберусь отсюда.
Отец проглотил. Я просто знала это. Чувствовала каким-то чутьем, будто нервные колебания разносились по воздуху. Я не видела этого высокородного и не спешила увидеть, боялась, но по высокомерному тону и презрительному голосу живо представляла чванливое лицо с отвислыми щеками. И становилось еще страшнее. Лучше никогда не выйти замуж, навечно остаться в этих скалах, чем превратиться в собственность человека, с которым невыносимо дышать одним воздухом. Я вдруг только сейчас осознала, что моя жизнь может стать непрекращающимся кошмаром. Что я буду проклинать каждую минуту. Каждое мгновение. Я будто впервые увидела, что отец не так уж и суров, не так и нетерпим. И он красив. Даже сейчас. По крайней мере, мама не была обречена идти за старое чудовище! Выходит… мама оказалась счастливее меня.
Вновь послышался голос отца:
— Ваша светлость, позвольте представить мою супругу Корнелию.
Я поняла, что мама поклонилась еще глубже по тому, как сдвинулась ее длинная тень. Раздался мелодичный голос:
— Вы оказали честь нашему дому, ваша светлость.
— Император оказал. Но вы, госпожа, настоящее украшение этого места. Несмотря на ваш нелепый туалет.
Мне казалось, я глохну. Этот высокородный даже не скрывал пренебрежения. Даже не пытался создать хотя бы видимость любезности. И он оскорблял маму. И отца. В нашем собственном доме. О... как же мне хотелось сказать что-то едкое, обидное! Унизить его так же, как он унижает нас. Я не видела этого человека, не знала, но уже успела возненавидеть.
Тени вновь сдвинулись.
— Мой старший сын Полус.
— Ваша светлость…
Брату было всего четырнадцать, но голос уже ломался. Да он и выглядел всегда старше своих лет. Копия отца — потому и был любимчиком.
— Мой младший сын Леций.
— Ваша светлость, — голосок младшего брата все же дрогнул. В Лецие еще было слишком много детского, настоящего.
Я с ужасом наблюдала, как тень сдвинулась и накрыла меня.
— Моя дочь Сейя, ваша светлость.
Я поклонилась как можно ниже, но мною двигало вовсе не почтение, а желание отстраниться, как можно дальше. Едва пробормотала:
— Ваша светлость.
— Надо же… Эти голые камни порождают прекрасные цветы, господин Орма.
Внутри все немело. Но мне не оставалось ничего, кроме как разогнуться и поднять глаза.
4
Сбылись худшие опасения. Передо мной стоял высокий грузный старик с тронутыми сединой черными волосами, завитыми в тугие глянцевые локоны, спадающие до пояса. Продолговатое надменное лицо с провисшим подбородком над узлом белоснежного галстука, холодный голубой взгляд, оттеняющий камни серьги. Не слишком длинной — значит, этот гость был не таким и высокопоставленным. Капризно оттопыренная полная нижняя губа будто стремилась к острому кончику слегка крючковатого носа.
Я непозволительно открыто и долго смотрела в это лицо, не в силах отвести глаза. Будто искренне надеялась, что вот-вот случится чудо, и чванливый старик обратится кем-то более молодым и приятным. Но чуда не происходило, и меня наполняло жаром. Я чувствовала, как покраснели щеки. Нет, не совсем старик… этот высокородный, возможно, был немногим старше отца. Не молодой и не старик. И от этой мысли почему-то становилось еще невыносимее. В старике можно было бы искать немощь, а этот… не оставлял никаких шансов.
Он не отрывал взгляд от моего лица. Я видела, как в льдистых глазах отражалось какое-то острое удовлетворение. Кажется, он был мною доволен, до какой-то мимолетной колючей ненависти… Наконец, я нашла в себе силы опустить голову. В глазах темнело, в ушах отдавались удары разогнанного сердца. Я вздрогнула, услышав голос высокородного:
— Истинный цветок, господин Орма. Если нрав вашей дочери столь же прекрасен, как и лицо — вы владеете сокровищем.
Отец приблизился на шаг, поклонился:
— Благодарю за столь высокую оценку, ваша светлость. Ее нрав не заставит вас краснеть.
Зато краснела я, чувствуя, как по шее прокатывают к щекам волны жара. К тому же отец бесцеремонно лгал. Он никогда не считал меня ни кроткой, ни покладистой, ни послушной. Я не слишком удовлетворяла его представлениям об идеальной дочери. Хотя порой мне казалось, что в его глазах идеальная дочь — дочь несуществующая.
Я больше не смела поднять голову. Но лишь потому, что не хотела видеть эти глаза, эту капризную розовую губу. Меня скручивало от отвращения. Я боялась, что ноги попросту унесут меня прочь, сами собой. Сейчас, как никогда, я бы предпочла оказаться запертой в темной холодной штольне. Убежать, спрятаться. Если этот высокородный обмолвился о моем нраве, значит ли это, что ему пообещали покладистую безмолвную жену? Вдруг он откажется, не найдя меня таковой?
Я смотрела, как колыхались полы его серо-голубой муаровой мантии, чувствуя, как сердце ускоряется до невозможной скорости. И пусть отец накажет меня… Пусть. Я даже была согласна до конца жизни остаться без сладостей. Если нужна жертва — я готова. Но мне хватило одного-единственного взгляда, чтобы понять, что я ни за что на свете не хочу становиться женой этого неприятного человека. Будь он сто раз высокородный.
Я услышала голос отца:
— Дочь моя, тебе оказана высочайшая честь. По повелению нашего императора Пирама III его светлость господин Марк Мателлин проделал долгий путь ради тебя.
Я молчала. Так и смотрела под ноги, не в силах поднять голову. Пауза затянулась — это становилось неприличным. Повисла удушающая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра и редким острым потрескиванием кислородного купола. Отец нарочно упомянул императора. Чтобы надавить. Чтобы показать, какой груз ответственности отныне ложится на меня. О да… если я начну своевольничать, это обернется катастрофой.
Я подняла голову, но не взгляд:
— Я благодарна его светлости за оказанную честь.
Казалось, отец ждал моего ответа. То, что он кивнул, я заметила по движению тени. Он прошел мимо меня, расшаркиваясь перед Мателлином:
— Прошу в дом, ваша светлость. Уже все готово к обеду. Вы, бесспорно, утомились с дороги.
— Бесспорно…
И меня передернуло от его голоса, манеры тянуть буквы, подчеркивая собственную важность. Я так возненавидела Марка Мателлина в этот миг, что, наверное, смогла бы убить. И тут же ужаснулась собственным мыслям.
Я почувствовала, как моей руки коснулись мягкие теплые пальцы — мама. Я вздрогнула всем телом, подняла глаза. Ее испуганное лицо было бледным, будто выточенным из мрамора. Но я лишь поразилась ее необыкновенной красоте. Мама была достойна самых роскошных дворцов, но, как узница, оказалась заключена на этой каменной планете. Рядом с человеком с каменным сердцем.
Я бросила быстрый взгляд в спину отца, убеждаясь, что тот не смотрит, накрыла мамины пальцы своими:
— Неужели это мой будущий муж? — Я затрясла головой: — Мамочка, пусть это будет неправдой!
Она ничего не ответила, лишь сильнее сжала пальцы, будто призывала держать себя в руках. И этот крошечный мимолетный жест отнял последнюю надежду. Если маме нечем было приободрить меня — то не было ни единого шанса.
Мама оставила меня, бесшумно нагнала отца и заняла свое полагающееся место. Я, не чувствуя ног, брела за Лецием. Озиралась, толком не различая ничего вокруг. В голове, как навязчивое пищание таймера, билась мысль о том, что я больше никогда не увижу эти скалы. Желтое небо, огромное белое солнце. Я столько раз воображала, что уеду отсюда, столько раз мы с Индат мечтали, сочиняли глупые цветастые небылицы… Теперь я не хотела уезжать. Тем более с этим отвратительным чужаком. Все это совсем не походило на мечты. Теперь казалось, что я погружаюсь в какой-то неотвратимый кошмар. Вязну с каждым шагом.
Я смотрела, как отец с гостем поднимаются по широкой каменной лестнице. Пыльно-бурой, как и все здесь. Как выделяется на фоне камня светлым пятном серо-голубая мантия Марка Мателлина, как колышутся его почти женские локоны. Черные волосы отца струились по прямой спине гладким шелковистым водопадом. Эта графичная четкая строгость казалась более уместной в суровом окружении. Мателлин выглядел инородным. Будто запустили цветастого раздутого петуха в стаю серых горных голубей.
Я поднималась по ступеням вслед за Лецием, едва шевелила ногами. Отстала на пару десятков шагов. Только потом поняла, что мне в затылок буквально дышат рабы Марка Мателлина, которым не позволено идти передо мной. Какой бы ничтожной не казалась наша семья, но мы были и остаемся чистокровными высокородными. Я подхватила невесомое облако юбки, глубоко шумно вздохнула и поспешила наверх.
В большой зале было накрыто к ужину. Не помню, чтобы когда-нибудь здесь было настолько торжественно и красиво. Низкие вырубленные скальные своды и толстые монолитные колонны будто заиграли новыми красками. Мама велела украсить колонны голубыми драпировками и цветами из оранжереи. Большое полукруглое окно тщательно вымыли, и теперь казалось, оно давало больше света, воздуха.
На большом круглом столе, укрытом белой скатертью, сверкали парадные приборы и тарелки под колпаками жидкого стекла, а в центре возвышалась серебряная ваза-фонтан, полная фруктов и сладостей, украшенная цветами. У меня сердце обливалось кровью — мама срезала все свои драгоценные орхидеи. Ради этого чванливого имперца.
Я видела, как его поплывшее лицо кривится презрением. Как он окинул взглядом залу, поводя бровями, как поджал свою губу. Как взглянул на стоящих у стены всех наших рабов — десять человек, включая старую кухарку. Рабы Мателлина стояли за спиной своего хозяина. Будто не хотели иметь ничего общего с нашими. Даже на отца они смотрели так, будто он был ниже их по положению. Отец это чувствовал. Даже не представляю, каково ему было все это терпеть, с его характером. Но перспектива спровадить дочь, похоже, окрыляла его.
Отец вновь любезно поклонился:
— Прошу к столу, ваша светлость.
Кажется, у нас у всех к ночи будут болеть спины. Не помню, чтобы за всю жизнь мы столько кланялись. Но сейчас я мечтала устать так, чтобы уснуть, едва коснувшись головой подушки. Чтобы не думать.
Не думать. Иначе сойду с ума.
Я нашла глазами Индат, посмотрела в ее напряженное лицо. Она украдкой смотрела на Марка Мателлина, и я видела ужас, отразившийся в ее черных глазах. Она полностью разделяла мои чувства.
Мателлин опустился на стул, который подобострастно придерживал его раб, с выдохом откинулся на спинку и посмотрел на отца, словно давал позволение сесть и нам. Но отец не спешил. Едва заметно качнул головой:
— Угодно ли вашей светлости, чтобы моя дочь села рядом?
Внутри все замерло. Я прятала глаза, но все равно подсматривала украдкой. Замечала, как на лице имперца презрение сменяется желчной гримасой:
— Боюсь, что этикет этого не позволит, господин Орма. Я уже женат.
5
Отец все же не сдержал эмоцию. По его суровому лицу пробежала едва различимая нервная волна. Заметная для меня, для мамы, но едва ли ее уловил Мателлин. К счастью. Я бы не хотела, чтобы этот чванливый имперец получил лишнюю возможность унизить нас. Казалось, он только и выискивал поводы.
Мы, наконец, сели за стол. Я боялась коснуться приборов, понимая, что трясутся руки. Это будет слишком заметно. Как же я не хотела показывать свое волнение, свой страх. Мама всегда говорила, что ничего не боятся только дураки. Я разделяла это мнение, но что-то внутри восставало: этот человек не должен видеть моих слабостей. Этот обед станет пыткой.
Рабы внесли блюда, расставили на столе. У меня замирало сердце — мама позволила себе невероятную расточительность. Я давно не была ребенком и понимала цену деньгам. Я трезво смотрела на возможности нашей семьи, осознавала, что капиталов попросту нет. Но взгляд снова и снова скользил по срезанным орхидеям, украшавшим вазу в центре стола. Они дороже денег. Мама не могла надышаться на эти цветы. Всегда уходила в оранжерею после размолвок с отцом. Нет, она не плакала, никогда не плакала. Раньше мне казалось, что не умела вовсе. Но теперь я понимала, что слезы были роскошью. Слезы размягчали. Она боялась дать слабину, сломаться. И сейчас эти цветы казались последней каплей, жестом отчаяния. Мама пожертвовала самым дорогим ради человека, который нас презирал, которому было все равно.
Повисло гнетущее молчание. Мы не имели права притронуться к блюдам раньше высокопоставленного гостя, и ждали, пока он с кислой гримасой разглядывал стол. Чем дольше я находилась рядом с этим напыщенным чужаком, тем больше и больше проникалась какой-то затаенной лютой ненавистью. Настолько сильной, что становилось страшно. Я будто задыхалась в его присутствии, словно он своей прихотью перекрывал кислород. И мысль о том, что я должна буду уехать туда, где все, все такие же как он, просто убивала меня. Разве можно среди таких людей жить, дышать?
Наконец, Мателлин щелкнул пальцами, подзывая раба, и указал кивком на блюдо с закуской. Тот потянулся, положил в тарелку своего хозяина маленький панцирь горной черепахи с рубленым мясом, налил вина и отошел за спинку стула.
Отец сидел бледный, закаменевший. Они оба были застывшими, он и мама. Наши рабы не прислуживали за столом, мы всегда справлялись сами. И не считали это чем-то возмутительным. До этого момента. Но выставить перед высоким гостем неуклюжих необученных рабов казалось еще худшей идеей, чем вовсе обходиться без них.
Мама улыбнулась, стараясь вложить в этот жест всю мягкость:
— Смею надеяться, что вашу светлость не оскорбят наши простые манеры. Мы живем так далеко от столицы…
Мателлин поджал губы:
— Не беспокойтесь, госпожа, и не считайте себя стесненной. Я уже понял, что цивилизация обошла это захолустье стороной. Мои рабы хорошо обучены и прислужат сегодня за столом всему вашему семейству.
Мама готова была провалиться, я чувствовала это всей душой. Но вновь приветливо улыбнулась:
— Это очень любезно с вашей стороны, ваша светлость.
Рабы Мателлина с важным видом наполняли тарелки и лили вина, а я украдкой ловила взгляд Индат, стоящей у стены. Она пыталась меня поддержать, но если бы не цвет ее кожи, она стояла бы пунцовой от жгучего стыда. За нас, за меня. Она тоже понимала, что нас унижали. Мателлин мог просто позволить нам поступать так, как мы привыкли. Принять наши простые правила, а не навязывать свои. В конце концов, это он явился в наш дом! Но так поступают лишь с теми, кого уважают. Имперцы никогда не живут по чужим правилам — они навязывают свои.
На какое-то время напряжение разбавил звон приборов. Несмотря на пренебрежение, Мателлин ел вполне охотно, даже с немалым аппетитом. Жадно отхлебывал алисентовое вино, будто в кухне была припасена дюжина емкостей. Время от времени изрекал что-то формальное, неизменно превознося Сердце Империи. Пересказывал последние сплетни, которые здесь не были никому интересны. Имена, имена, титулы, звания. Особо разорялся, как ценит его Император, как доверяет. Послушать этого человека — вся Империя держалась лишь на нем. Он буквально раздувался от собственный важности, и я ждала, что вот-вот лопнет и избавит всех нас от своего невыносимого присутствия. А меня — от ужасной участи.
Кажется, мама всерьез опасалась, что дорогое вино может закончиться. Даже отец лишь едва касался губами края своего бокала, но не пил. Я поступала так же. Гость, похоже, этого не замечал.
Блюда исчезали с пугающей скоростью. Во рту Мателлина. Из нас же привычным манером ел лишь Леций, который не понимал ситуации. Но даже он в итоге почувствовал неладное и отставил приборы.
Мателлин вытер губы салфеткой:
— Вполне съедобно, госпожа Орма. Я даже удивлен.
Я убрала руки на колени и изо всех сил сжала кулаки. Хотелось поставить его на место. Мама накрыла прекрасный стол! Но если я сделаю глупость — отец меня убьет.
Мама улыбнулась, и я буквально чувствовала, каких усилий стоила эта улыбка:
— Благодарю, ваша светлость.
— Мне понравилось вот это, — он ткнул пальцем в стоящее прямо перед ним блюдо, и я только-только заметила, что у имперца были длинные ногти, выкрашенные перламутром. Даже мама не могла похвастаться такими. — Что это, в черепках?
— Это рубленое мясо горных черепах под кислым соусом, ваша светлость. Блюдо по местному рецепту.
— Блюдо пещерных дикарей…
— Даже вам пришлось по вкусу, ваша светлость.
Он кивнул, вытягивая губы:
— Ну да… Ну да… Проведя в этом месте всего несколько часов, я уже чувствую, как начинаю дичать. Как вы живете здесь? Ума не приложу!
Отец отставил тарелку:
— Мы живем соответственно нашему положению, ваша светлость. Чтим Императора и ни на что не жалуемся.
О… в этот момент отец казался стократ достойнее этого отожравшегося имперского петуха. У меняя даже кольнуло сердце. Нет, отец не был таким каменным, как всегда казалось. Мама всю жизнь прятала свои слезы, а он — уязвленную гордость.
Мателлин кивнул:
— Что ж… это достойно и вызывает уважение. — Он подался вперед, будто желая секретничать с мамой: — Считаю все же своим долгом сказать, что вот эти цветы госпожа… как они… — казалось, он пытался вспомнить название.
— …орхидеи, ваша светлость.
— Да, эти орхидеи… давно дурной тон. Эти цветы уместны на похоронах, но никак не за столом. Они буквально отбивают аппетит.
Я едва не задохнулась от возмущения. Как он смеет?! Как смеет?! Мне казалось, мама сейчас рухнет. Он понятия не имел, что значат для нее эти цветы.
Я не удержалась, даже вскочила:
Поделиться книгой: