Помоги проекту - поделись книгой:
«Вы меня напугали», – смахивая слезы с ресниц дрожащими губами ответила Маргарита.
«Сестра, почему вы плачете? Что огорчает вас, поговорите со мной». После этих слов от горделивости и резкости Маргариты не осталось и следа. Она бросилась в объятия настоятельницы и расплакалась.
Наконец, Маргарита подала голос: «Я чувствую, что проживаю не свою жизнь. Господь не милует меня, он не дает мне жить счастливо», – она закашлялась.
«Наше призвание, дорогая, не получать, а отдавать. Нам с вами некогда наслаждаться радостью и покоем, мы сами должны вымолить его у Господа ДЛЯ ЛЮДЕЙ», – подчеркнула сестра Диана.
«Ежели я каждый день страдаю, то я молю Бога подарить мне смерть. Я устала нести эту могильную плиту на своей груди. Мне надоел мой кашель, из-за которого многие считают меня убогой. Мне надоела моя несчастная жалкая судьба».
«Желают себе смерти или от глупости, или от гордыни. Но в тебе, Маргарита, удивительно сочетается и то и другое».
Молчание затянулось. В таинство их беседы вновь ворвались звуки: совсем рядом послышалось уханье совы, недалеко зашелестела трава – это пробежала ящерица, а через мгновенье от ветерка заскрипели ветки деревьев.
«Я презираю себя. Я живу недостойно. И мыслю недостойно. Думаете, не понимаю я, что Бог покарает меня за мое отчаяние, с которым я не в состоянии справиться?», – музыку природы нарушил хриплый голос Маргариты.
«Ты, в первую очередь, оскорбляешь Бога внутри себя. Посмотри вокруг, утром мягкие лучи солнца будят тебя на молитву, вечером луна озаряет тебе дорогу на ночное бдение. Девушки нашего дома любят тебя, хотя иногда и побаиваются твоего недуга. Все знают, насколько ты ответственная, насколько работящая. Маргарита, Бог Любит тебя. У тебя все хорошо. Посмотри же и внутрь себя: ты – женщина, ты – монахиня. Ты – мать. Господь послал тебе дочь. Господь послал тебе семью – нас. У тебя есть кров, еда, общение, каждодневное заделье. Ты неспроста два года назад пришла к моему порогу. Так помолись же за всех недоброжелателей твоих, прости всех, кто причинил тебе боль. Прости себя. И поблагодари Бога за все», – настоятельница мягко провела ладонью по щеке Маргариты. «Сестра, простись с иллюзиями, что портят тебе жизнь. Не дал тебе Создатель богатую, полную искушений жизнь, значит это и есть спасение для твоей души».
Маргарита разочарованно, сама не понимая, чего иного она могла услышать от настоятельницы, чьи помыслы были целиком и полностью отданы служению Вездесущему, слегка закатив глаза, раздраженно вздохнула. Ее слезы уже высохли. Она снова откашлялась.
Сестра Диана взяла бедняжку под руку и повела до кельи.
Когда они вошли, настоятельница на прощанье осенила женщину крестом: «Попроси прощения у Бога и постарайся уснуть». Настоятельница благословила ее на утреннюю молитву, отменяя для нее ночное бдение, выбранное ранее в качестве наказания.
Ночью Маргарита непрестанно ворочалась в своей постели. Ее лоб покрыла испарина, сорочка прилипла к телу. Ей снился сон.
Абсолютно черное пространство, у которого нет ни конца, ни края. Сестра Маргарита в облачении, которое дал ей Бог при рождении – нагая – идет со свечей сквозь непроглядную тьму.
«Хочешь умереть? Думаешь, Бог послушается тебя и сделает, как того желаешь ты?», – демоница Лилит звонко рассмеялась.
«Но у меня больше нет сил», – проговорила Маргарита.
Лилит кокетливо вздохнула: «Он и проверяет твою слабость, а не силу. Ты отрекаешься от Руки Божьей как раз в ту минуту, когда она необходима тебе больше всего».
Маргарита пролепетала сквозь слезы: «Я уже и не верю, что он мне поможет. ЕСЛИ БЫ Бог был, он бы не дал своим детям так страдать. Все жили бы в радость. Дети не болели бы, а войны не состоялись бы».
Кажется, прошла целая вечность, пока Лилит ответила. Она долго-долго, прищурившись, задумчиво смотрела на Маргариту, и, наконец, произнесла: «Для тебя, Маргарита, грядут тяжелые времена».
Глаза Маргариты наполнились ужасом, а демоница продолжила: «Я не собираюсь перетягивать тебя на сторону радушного смирения перед Богом, в моих желаниях, чтобы ты ополчилась против ангельских законов и попала в чертов ад, но не верить в Создателя…Для тебя все потеряно».
Маргарита, как подобает сновидению, хотела закричать, но из ее уст вырвалась лишь тишина. Она напрягала горловые связки до предела, но отчаянного крика так и не вышло.
Маргарита подорвалась с постели, глубоко глотая воздух. С минуту она пыталась отдышаться, а затем посмотрела в окно: рассветные лучи светили ей прямо в лицо, от чего она поморщилась и нервно встала с кровати. После утреннего туалета она пошла прямиком в лазарет, выполнять свою обязанность, переданную от настоятельницы Дианы: помочь раненому пилигриму.
Маргарита вошла в палату. Там не было никого, кроме мужчины – еврея по имени Исраэль. Он одарил вошедшую монахиню задорным, живым взглядом: «Здравствуй, сестра». Маргарита подошла к его кровати: «Как сегодня чувствуешь себя?», – спросила она, попутно разбинтовывая окровавленную повязку на ноге мужчины. «Увидел тебя, и стало лучше», – Исраэль улыбнулся зубами во всю ширь. Маргарита ответила ему легкой улыбкой: «Шутить можешь, значит дела не так уж и плохи, Бог поможет тебе». «Евреи – богоизбранный, но предавший Бога народ». Монахиня выронила глиняную плашку с отваром хины, из-за чего вся жидкость разлилась по полу. Наступила пауза. Маргарита молча пошла наводить новый отвар. Вернувшись, она проговорила:
«Я тоже еврейка».
«Правда? Земляки, получается. А как во Франции оказались?», – поинтересовался пилигрим.
«Я родилась здесь. Но родители с тех краев. Здесь матушка и папенька были уважаемыми дворянами. Жила с ними, как у Христа за пазухой. А потом они умерли, и я осталась совсем одна. Жизнь перевернулась и уже никогда не встала для меня в прежнее русло».
«Должно быть, вам оставили хорошее наследство?», – мужчина с интересом слушал монахиню.
«Нет, его присвоила себе моя сестра, не оставив мне ничего. «Неблагодарная!», – в сердцах воскликнула Маргарита, старательно обрабатывая отваром раненую ногу Исраэля.
«Оставшись без всего, ты, сестра, и попала в теплые руки женского монастыря и настоятельницы – сестры Дианы?», – Исраэль решил добавить долю оптимизма в эту эмоциональную беседу.
«О нет. Много воды утекло, прежде, чем я попала сюда. Моя молодость была прекрасна. Моей красотой восхищались. Мужчины дарили мне драгоценности, но никто так и не звал в жены. Когда подошел срок, я решила, что мне пора заиметь детей. Черт бы меня тогда побрал!». Исраэль растерянно, приоткрыв рот, смотрел на грешную монахиню.
«Сейчас у нее своя семья. Но ничего, ничего, она еще приползет ко мне на коленях, будет прощения просить. А когда я умру, станет на моей могиле плакать и просить: «Мамочка, вернись», но не будет ей прощенья». Маргарита, закончив бинтовать лодыжку мужчины, принялась яростно собирать все инструменты, мимолетно поглядывая на Исраэль, очевидно, ожидая его реакции.
«Сестра, зачем же ты тогда в доме мира, если ты ни себе покоя не даешь, ни другим его не желаешь? Знаешь, порой говорят, что роскошные одежды, иной раз прекращают убогость тела. Сестра Маргарита, не пытаешься ли ты прикрыть служением Богу убогость своей души?».
Маргарита ошарашено посмотрела на еврея. Ее губы скривились: «Ты смеешь осуждать меня? Да моей судьбы врагу не пожелаешь». После чего она резко вскочила с постели больного и, отряхнув рясу, и пошла прочь из лазарета.
Громко топоча, она направлялась прямиком к своему любимому месту во дворе – к колодцу. Сквозь зубы она прошептала: «Я буду наказана за свои грехи, а их всех пусть покарает Дьявол».
В этот день была необычайно приятная погода. Прохладный ветерок нежно гладил нагретую солнечными лучами кожу, воздух возле женского монастыря пах морем и еловым лесом. Шум прибоя был как никогда медитативен, а дополняла картину уже начавшаяся служба. Тонкие мелодичные женские голоса переливались в молитве. Они пели:
Гармонию нарушал лишь хриплый женский кашель. Кто-то до исступления кашлял и не мог остановиться, а потом резко вздохнул… и все утихло. Оставив всю ту же мирскую картину: прекрасный монастырь, из которого лились молитвы, вихрем доходившие до самых небес, стоявший на горе, откуда открывался поразительно красивый вид на морскую гладь, над которой мягко пролетали белоснежные чайки.
Анастасия
«Милая Анастасия,
Сегодня я принял окончательное решение: оставить мою любовь к Вам. Не спрашивайте, от чего. Я хочу оставить свои мысли при себе и без обсуждения. Нас разделяет многое: океан, года и взгляды на жизнь, в конце концов. Я знаю, моя дорогая Анастасия, Вы направились бы за моей ничтожной жизнью куда угодно, Вы были бы мне преданы навеки, но именно это меня и отпугивает. Я более не в силах давать Вам надежду на общее гнездо и совместный бюджет. Ваш любимый – приверженец более простых прелестей: любовных переписок с одними незнакомками и томных ночей с другими, но тоже незнакомками. За последние месяцы нашего общения не было ни дня, чтобы я не казнил себя, что обрекаю Вас, мелодия души моей, на разбитое сердце. Но, мой голубоглазый ангел, я не в силах более обманывать и Вас, и себя – я создан Господом для проживания своей жалкой жизни, полной искушений, но никак не любви одной единственной.
Прошу, не обрекайте себя на одиночество ни на день, после прочтения этого письма.
Это был чудесный год, наполненный томлениями по Вашему телу, подробности о котором я узнавал из ваших писем. Надеюсь, и Вам было приятно вести со мной светскую беседу.
Тонкие женские пальчики стали аккуратно заклеивать конверт с письмом. Полный сожаления взгляд оливковых глаз смотрел сквозь письменный стол. Наконец, девушка заправила за ухо рыжий волнистый локон, поправила неизменный элемент своего каждодневного наряда – шляпку с веточкой лаванды, спрятанной за ленту, и вышла на улицу.
Погода была гармонична чувствам нашей героини: Темза выливалась из берегов, ветер свистал так сильно, что бедные лошади, запряженные в кареты, еле прорывались сквозь порывы. Было досадно, ведь пройти предстояло не меньше трех километров. Это письмо должно было быть доставленным до Анастасии во чтобы то ни стало. Так что было решено сократить путь: пройтись сквозь череду парков – Сейнт-Джеймс и парк Грин. При таком шторме мысли изрядно путаются: нужно думать о чувствах к мисс Анастасии Бафорт, единственной дочери из четырех детей лорда Сеймура Бафорта и леди Лилиас Бафорт.
Сокращение пути к особняку не помогло уберечь прическу от ветра. Однако, работать надо было быстро. Женская тень отразилась на ступеньках фамильного особняка – через считанные секунды письмо было заброшено в отверстие в двери. Эту милую соломенную шляпку с лавандой еще очень долго здесь не видели.
Так прошла промозглая осень, закончилась ветреная зима, подошла к концу и прохладная весна. Наступило долгожданное и, к слову, довольно душное лето. Анастасия расселась в кресле таким образом, что от ее титула «леди» остался лишь один видимый признак: шелковая ночнушка цвета ванили. Несмотря на время суток, на часах был уже полдень, капризная особа отказывалась переодеваться в парадную одежду и выходить из комнаты. В особняке было чрезмерно душно, а окна ее спальни, какая удача, выходили на теневую сторону. Да, это не прибавляло воздуха в комнате, но по крайней мере и не отнимало его. Так вот, Анастасия заперлась и, не церемонясь, ругала свою нянечку всякий раз, как та повторяла попытки вызволить леди хотя бы на завтрак. Но милой мисс было не до завтрака. На ее сердце нахлынула грусть, причем, по нелепой случайности. Она нашла письма, которые в порыве гнева и слез спрятала под свой дамский туалетный столик. По несчастливой случайности она выронила свою, испещреную рубинами, заколку, а та укатилась под столик. Когда Анастасия заглянула туда, то про заколку больше не вспомнила, ведь весь ее разум отныне утоп в воспоминаниях о нелепо закончившейся прошлой любви. Теперь она уже битый час сидела в своем бархатном розовом кресле. Ее волосы растрепанно ложились на плечи и грудь. Она обмахивала свое красивое личико, покрытое испариной, то ли от жары, то ли от нервов, одним из этих конвертов. Анастасия никак не могла решиться, что же ей сделать: прочитать эти письма или просто сжечь и забыть? Она думала: чтение старых писем – это слабый или сильный поступок, а их сжигание – это признак малодушия или все же он про решимость характера? Второй же рукой она гладила своего верного пса породы Сенбернар, по кличке… по ровно такой же кличке – Сенбернар. Пес энергично дышал, вальяжно высунув язык, он больше был не в силах терпеть эту жару. А тем временем у Анастасии в груди уже разрастался целый пожар: она углубилась в черную дыру воспоминаний.
Одним теплым осенним вечером слуга передал Анастасии письмо. Оно было щепетильно аккуратно упаковано в конверт с чудными узорами. От кого – не было указано. Дворецкий нашел его на пороге их дома. Заинтригованная девушка ринулась в гостиную залу, которую уже прогрел камин своим легким пламенем. Не было сомнений, что это был очередной влюбленный в нее граф или лорд. Так оно и оказалось, только вот чин этого «Казановы» разгадать было невозможно:
«Милая Анастасия,
Позволите ли Вы быть мне строками на том клочке бумаги, который Вы держите у себя в руках? Я недостоин и малейшей секунды Вашего внимания, но позвольте мне хотя бы чернилами излить свои чувства к Вам.
Наша мимолетная встреча произошла на закате во дворике церкви Тампл. Вы были не одна, а в окружении своих нянечек и большого лохматого верного пса. В ручках Ваших была книга. Название я не разглядел, но, несомненно, она была данью сантиментам, ведь что еще может читать столь нежное создание. Тому доказательством стал Ваш мило открытый от интереса ротик. Ваши каштановые локоны сияли в закатных лучах и отливали янтарем. Я не мог оторвать взгляда от этой будоражащей мое тело картины, как вдруг Вы подняли взгляд.
Взгляд своих ангельских небесно-голубых глаз. Хотел бы я в тот момент отрастить крылья, чтобы взлететь и навсегда остаться в том чистом, без единого облачка, небосклоне. Кажется, Вы мне даже улыбнулись, или же это было помутнение моего рассудка, так что я позволил моим фантазиям претвориться в реальность.
Так или иначе, я безоговорочно влюбился в Вас с первого взгляда. Не в силах этого скрывать, я прибежал домой и вот сижу, ослепленный красотой Вашего лица, не помня себя, вывожу эти буквы для Вас.
Нисколько не рассчитываю, что Вы это прочтете, прекрасная Анастасия, однако, надеюсь.
В придачу к письму этот смелый незнакомец положил букет сухоцветов лаванды, обвернутый лиловой лентой в цвет. С этого небольшого, но столь цепкого письма и началась эта история, полная бессонных ночей, наполненных фантазиями о внешнем виде некого Готье, и мучительных дней, в ожидании нового письма на пороге дома. Удивительно, Анастасия могла часами сидеть у порога, чтобы лицом к лицу встретиться с Готье, но этого так ни разу и не произошло. Каждый раз она не угадывала нужное время, а стоило ей зайти в дом, как тут же письмо появлялось! Анастасия досадно дулась, ежедневно ругая себя за такую оплошность интуиции, ведь ей казалось, что сердце непременно должно почувствовать присутствие Готье, но она постоянно ошибалась.
Так закружился калейдоскоп писем, признаний, пылких строк, чрезмерных откровений. Анастасия решила, что во что бы то ни стало, она выйдет за Готье. Как бы он не выглядел, какой бы чин не имел. И тогда она ответила ему:
«Дорогой Готье,
Я не внемлю своей скромности и поступлю так, как моя маменька учила меня никогда не поступать: я сыграю главенствующую роль в нашем общении. Пожалейте своего ангела и просто поймите – я больше не могу молчать. Я умоляю тебя, Готье, нам необходимо повенчаться. За эти долгие-долгие строки я узнала о тебе больше, чем о ком-либо еще, и уверена, ты тот самый мужчина, за которого я готова умереть.
Мое тело больше не в силах терпеть мучения разлуки с тобой. Я встаю на колени и прошу тебя, нам необходимо увидеться. Я хочу жадно целовать твои мягкие губы и до утра говорить с тобой обо всем.
Прошу простить мне мою напористость. Каждую секунду я стану ждать ответного письма, мой милый друг.
Буквально на следующий день Анастасии передали конверт. Он, как и всегда, обильно пах лавандой. Уже знакомые узоры на конверте заставляли ее сердце полыхать от волнения и предвкушения ответа своего любимого. Она, как обычно, заперлась в своей комнате, чтобы от таинства момента никто не мог отвлечь её. Усевшись прямо на пол и обвив рукой старика Сенбернара, она принялась читать.
«Милая Анастасия,
Я не спал всю ночь и долго думал, как же нам поступить. Есть много того, чего Вы обо мне не знали и не можете знать. И это, однозначно, испортит нашу встречу. Больше всего в жизни я боюсь потерять тебя, мой ангел с голубыми глазами. Поэтому представь, что еще в десяти письмах наперед я умоляю тебя оставить между нами все так, как есть. Однако, предвижу в порыве твоего предыдущего письма, что для тебя это уже невозможно.
Анастасия, ты даже не представляешь, какую честь ты оказала бы для меня, подарив мне свою руку и сердце на век. Мне не нужно венчание: каждый день я клянусь перед Богом в своей любви к тебе! И я никогда не откажусь от этого чувства. Как бы я мечтал проводить с тобой дни и ночи напролет, растить детей, которых ты бы подарила мне и встретить вместе достойную старость. Я готов каждый день собирать тебе в поле лаванду и целовать твои колени.
Дай мне немного времени, и я обязательно придумаю, как нам с тобой осуществить задуманное. А пока что прими от меня в знак моих серьезных намерений этот скромный подарок, который я вложил в конверт.
Оставив слезы счастья стекать по лицу, Анастасия принялась вытряхивать конверт. Из него выпало серебряное кольцо с изысканной буквой, первой буквой ее имени – «А». Она надела его на безымянный палец левой руки в знак их помолвки. У нее не было сомнений, что это украшение является безукоризненным символом их с Готье любви и скоро они непременно поженятся. На секунду Анастасия вздрогнула: «Как же сказать об этом папеньке?», – а потом выдохнула: «Ничего. Я сбегу из дома, если потребуется, только, чтобы быть с ним».
Прошел день. Потом неделя. Подошел к концу месяц, а потом и второй. В каждом своем письме Готье клялся, что скоро они увидятся, ему лишь нужно решить свои дела. И в каждом втором конверте Анастасия ожидала увидеть очередной закрученный рассказ Готье о том, в какую передрягу он попал на этот раз, отчего он снова откладывает свой визит.
Анастасия скоропостижно вышла из гармоничного ожидания. Ею овладел страх, и на этот раз ее интуиция подсказывала, что случится плохое: они не увидятся. Однако, она успокаивала себя тем, что своей интуиции доверять не нужно, ведь она ни разу не подсказала ей правильного времени для встречи с Готье, когда он приносит ей очередное письмо. Они могли уже столько раз увидеться, если бы не она! В конце концов, бедная Анастасия совсем затихла, одичала и стала апатична. Все дни напролет она лежала на кровати в своей спальне в ожидании стука в дверь и слуги с письмом, в котором она снова находила очередную причину или же отговорку своего милого возлюбленного.
В один промозглый осенний день это случилось:
«Мисс Бафорт, Вам письмо».
Словно реактивная, Анастасия подорвалась с кровати и принялась жадно разрывать конверт, вытаскивая из него долгожданный лист бумаги. Уже через две минуты из комнаты милой мисс послышался надрывный крик, полный боли сердца, которую, в конце концов, испытывал каждый из нас. Нянечки сорвались с места и побежали всячески успокаивать бедную Анастасию: кто словом, кто свежим носовым платком.
Прошло ровно полгода, и вот, наша героиня, развалившись в кресле, обмахивалась конвертом, пытаясь отмахнуться от назойливых, словно мухи, воспоминаний.
«Мисс Бафорт, к Вам пожаловала подруга в милой шляпке».
Анастасия откинула письмо, перепрыгнула через гору других конвертов, что лежали у нее под ногами и открыла замок двери, ведущей в ее комнату, отчего нянечка, которая налегла на дверь, чуть не вывалилась к ногами Анастасии. Леди Бафорт лишь цокнула и нервно оттолкнула бедную няню.
На пороге уже стояла рыжеволосая молоденькая девушка. Она поправляла свою шляпку с цветочком лаванды за лиловой ленточкой, которая так старательно защищала ее от буйства солнечных лучей, которые сегодня буквально обезумели для столь непривыкшего к такой погоде Лондона.
«Милый ангел, что стряслось? Я понимаю, на улице душно, но ты выглядишь такой… Слишком загруженной. Если эта жара так влияет на тебя, то предлагаю снять наши платья и броситься нагишом в прохладный фонтан у вашего двора», – обе девушки рассмеялись, а лицо дворецкого залилось краской.
«Ох, я нашла то, что навсегда хотела бы забыть – письма от Готье. Пойдем ко мне в комнату, решим что с ними делать», – Анастасия сделала приглашающий жест.
На секунду черные зрачки оливковых глаз рыжеволосой красавицы сузились, но она тут же улыбнулась и проговорила: «Нет нерешаемых проблем, милая Анастасия. Я уже однажды сделала так, что ты забыла его, и я снова не позволю этому мальчугану помешать твоей внутренней гармонии», – девушки снова засмеялись и удалились в покои.
По пути Анастасия с улыбкой думала о том, как ей посчастливилось обрести в столь сложный период жизни такую замечательную подругу. Ее точно Господь послал, ведь их встреча была такой случайной. Однако, она сразу магическим образом догадалась, что было на душе у Анастасии. Им было так легко общаться, словно они знали друг друга всю жизнь. «Моя знакомая незнакомка», – в шутку представляла Анастасия в обществе свою новоиспеченную подругу.
А та самая подруга тоже улыбалась и думала о том, как же хорошо, что некоторым тайнам суждено навсегда остаться нераскрытыми. Она томным взглядом посмотрела на Анастасию и захлопнула дверь в комнату.
Мадлен
Моё голое тело движется в танце, словно маятник. Бёдра плавно выводят восьмёрки: вправо и влево. Я скольжу руками по талии, потом по груди, по шее и зарываюсь в копну своих рыжих волос. Я удовлетворенно прикрываю веки, блаженно улыбаюсь. Сквозь шум и писк в моих ушах прорываются звуки музыки, но не чистые, а словно я под водой. Я подношу к губам опиумную трубку. Затягиваюсь. Задерживаю дыхание. Запрокидываю голову. И выдыхаю дым. Не снимая с лица улыбки, я приоткрываю глаза. Вокруг меня закружилась мастерская моего друга-художника – Луи Дюбуа. Кто-то приобнимает меня за талию, через секунду вижу – это моя подруга Вита. Она сладко и нежно целует меня. Наши языки переплетаются. Луи подносит нам два бокала со спиртным, приговаривая: «Хорошие девочки». Прямо передо мной на полу два друга Луи, их имен я не знаю. Они похотливо смотрят на нас и улыбаются. Мы с Витой, проглотив одним залпом содержимое стаканов, подзываем мужчин подойти ближе. Они встают со своих мест. Один из них приближается ко мне и целует в шею. Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза.
Открываю их от шума воды, которая уже начала выливаться за границы ванной. Спешно выключаю кран. С плеском выхожу из ванной, прохожу в «комнату порока». Некоторое время смотрю на распластавшиеся тела, которые не в силах прийти в себя от ночи сладострастия, на лежанке в мастерской Луи. Окидываю взором помещение. Кругом валяется грязная посуда, впопыхах снятая одежда, а в воздухе стоит дурной запах.
«Поднимайте свои задницы, придурки! Или я должна опохмеляться в одиночестве?!» – прокричала телам я, своим неожиданно охрипшим голосом.
Впятером мы сидим на том же полу, завтракаем. Свет утра пробирается сквозь дешевые белые занавески и ложится на мои ноги. Я жую круассан, глажу себя по бедру, и задумчиво наблюдаю за тем, как в лучах солнца летает пыль. Голос Луи выводит меня из прострации:
«Мадлен, детка, ты не забыла, что сегодня тебя будет ожидать мой друг, почтенный господин?».
«Слишком большие деньги для того, чтобы я могла забыть про него», – ответила я.
«Обязательное условие, Мадлен!», – продолжил наставлять меня Луи, подняв указательный палец вверх и закусив огурцом – «Он хочет, чтобы ты надела ВСЕ свои лучшие украшения, а также самое восхитительное платье, что у тебя есть».
«Без проблем», – не желая тратить силы на пустую болтовню, ответила я.
Уже вечером я сижу перед зеркалом в своей дешевенькой квартирке. Однако, я мечтаю о доме, поэтому страстно коплю на него, отказывая себе в мелких радостях жизни. Сейчас мне хватает того, что у меня есть. Карьера натурщицы приносит немало денег. Мое имя стало достаточно известным в Париже, так что, еще десяток таких заказов, как сегодня, и я смогу завязать с этим. В конце концов, это немалое достижение – быть на стольких картинах французских художников. Я – муза, без меня они бы не написали свои портреты. Многим даже удалось сделать на выставках с моим участием хорошее состояние. Так что, даже такое исчадие ада, как моя вульгарная энергетика и чрезмерная развращенность, и то приносили пользу людям. Так я себя успокаивала. В конце концов, это лучше, чем жить за счет мужа и потакать его капризам, оставаясь в его тени. Нет, ни за что! Смерти подобно! Мне нравится принадлежать лишь самой себе. А этих глупых созданий – мужчин, что млеют перед каждой мало-мальски красивой грудью, разводить на деньги. Их простота помогает копить на мою большую мечту и оплачивать курительную смесь для опиумной трубки, за это им и спасибо.
Пока мой разум следовал за моим внутренним диалогом, руки уже накрасили губы яркой алой помадой, обильно покрасили ресницы тушью и надели перстни. Осталось лишь платье.
Напевая себе под нос песню, иду во мраке по дороге, а сама оборачиваюсь на каждый шорох: «Да что это со мной такое, я же не из трусих!». Подхожу к нужной двери, стучусь.
Мужчина показался мне приятным. В каждом из художников, что рисовали меня, я старалась найти то, что нравится мне. В каждом есть что-то, это точно.
«Это будет необычная картина. Возможно раньше ты не делала ничего подобного». После этой интригующей фразы он пригласил меня спуститься в подсобное помещение. Увиденное там, повергло меня в шок: цепи, веревки, металлические грузы, и посреди этого «набора мучителя» – мольберт и краски.
Я сажусь на высокий стул. Одну мою руку он приковывает к цепи, подвешенной к потолку, и отходит к мольберту, не сводя с меня восхищенных глаз.
Спустя пятнадцать минут он выдает: «Мадлен, ты самая великолепная женщина, которую я когда-либо встречал. Я сделал всего лишь набросок, а уже вижу, что эта картина станет самой продаваемой в Париже. Вот только, думаю, вторую руку тоже нужно заковать в цепи, так силуэт будет выглядеть тоньше и изысканней». Так, моя вторая рука тоже оказалась поднятой кверху.
«Мадлен, крошка, я бы рисовал тебя всю жизнь, честно слово!». Я кокетливо засмеялась: «Да что Вы, мисье! Однако, благодарю, что потакаете моей самовлюбленности. Только вот… Может сделаем перерыв?», – я скорчила страдальческую мордочку.
«О, безусловно, Мадлен», – после этой фразы он широкими шагами направился к лестнице, ведущей на выход.
«Стойте! Вы, кажется, забыли открепить меня!», – в конце фразы мой голос притих.
Вдруг я поняла, во что я вляпалась. С полминуты мы молча смотрели друг на друга. После чего он сказал то, от чего у меня хлынули слезы: «Я ведь сразу сказал тебе: это будет нелегкая работа для тебя. Зато она принесет нам обоим славу! Тебе, возможно, посмертную. Но, тем не менее!», – глаза художника загорелись безумным огоньком.
«Мадлен, ты знала, почему во всех разговорах про мужчин можно услышать только одно: тиран, обижает, поднимает руку и тому подобное? А все потому, моя дорогая Мадлен, что заплаканное, полное страдания личико женщины является для нас – для мужчин, самым привлекательным выражением эмоций на лице!».
«Ты больной!», – крикнула ему я.
«Нет, я просто мечтатель. Вот у тебя есть мечта? Скажи мне?», – я не ответила, поэтому он продолжил, – «Вот у меня есть – стать самым известным художником Франции. И поможешь мне в этом ты. Я так мечтал поработать с тобой, ходил на все выставки, где писали с тебя. Только вот я хочу не просто показать людям твою тонкую талию или копну рыжих волос. Я хочу вложить в свою картину душу, ну и щепотку безумия. Я хочу показать красоту такой, какой ее вижу я. Поделиться со всем миром изысканностью палитры кожи, что только отходит от удара. Только представь: фиолетовый, синий, бордовый, зеленый, желтый – божественная палитра! Хочу превосходно передать шрамы на запястьях от тугой веревки. Хочу, чтобы ты отдала мне всю себя. Чтобы твой взгляд стал, наконец-то, живым. А страдания и боль – это самое острое ощущение жизни!».
Я потеряла счет времени. Понятия не имею, сколько я здесь уже сижу и сколько еще придется отсидеть. Выйду ли я вообще когда-нибудь на солнце? Мои руки были словно полностью лишенные крови, ледяные. Тушь размазалась по всему лицу от слез. Я искусала от волнения все губы, так что помада стерлась. Прокричав уже несколько часов от душевной и физической боли я, наконец, затихла. Уставилась в точку и думала лишь о том, что было бы, если бы я однажды не отреклась от себя. Ведь в какой-то момент я могла остановиться. Но страсть к деньгам и разврату захватила меня. Так бежала от этой бедности, что по итогу окажусь в свои 18 лет в яме, куда меня бросит этот безумец.
Послышался скрип деревянной лестницы. Я спешно подняла глаза. Он пришел: «Ну как ты, Мадлен?».
Поделиться книгой: