В поисках построения общего языкознания как диалектической системы

«совокупность релевантных звуковых характеристик, реализующихся одновременно»[108].

Определение это надо считать достаточно бедным, поскольку фонема, собственно говоря, только и понимается как звук вообще. Это подтверждается также и тем, что Ж. Марузо производит разделение фонем исключительно по артикуляционно-техническим признакам.

По мнению В.В. Иванова,

фонема, будучи «основной единицей звукового строя языка, предельным элементом, выделяемым линейным членением речи», «функционирует в составе слов и морфем»[109].

Значит, для фонемы существенна ее принадлежность к сверхзвуковому уровню языка. В фонеме различаются интегральная сторона, которая выше ее отдельных различий, и дифференциальная сторона, отражающая позиционные различия.

Насколько морфемное понимание фонем получило у нас безусловное преобладание, видно и по разным популярным изданиям. Так, в словаре для учителей фонема прямо определяется как

«кратчайшая звуковая единица, способная различать звуковые оболочки… разных слов и морфем»[110].

Из словарной литературы наилучшее или, по крайней мере, наиболее четкое определение фонемы мы находим у А.А. Реформатского. Здесь важно прежде всего отграничение от других, односторонних теорий, а затем важно и положительное определение:

«Фонема не является простейшим элементом, т.к. состоит из мерисм (признаков), существующих симультанно (одновременно). Фонема – не физический звук (взгляды многих ученых 19 в.), не представление о звуке, не его психический эквивалент (ранние работы И.А. Бодуэна де Куртенэ, работы Л.В. Щербы, Т. Бенни, Н.С. Трубецкого), не группа родственных звуков (Д. Джонс), не звуковой тип (Щерба), не „пучок“ признаков (Л. Блумфилд, Р. Якобсон, М. Халле) и не фикция (У. Тводделл), а прежде всего элемент морфем, вне которых фонема немыслима»[111].

Это разграничение со множеством всякого рода односторонних, недостаточных и попросту неверных теорий нам представляется драгоценным. А то, что фонема немыслима без внезвуковой морфематики, свидетельствует только о том, что автор хочет понимать фонему как выражение общечеловеческой коммуникации. Так оно и должно быть, поскольку чисто звуковое понимание фонемы не имеет никакого отношения к человеческому языку, состоящему не просто из звуков, но из звуков с определенной коммуникативной семантикой.

В этом определении фонемы, которое мы считаем одним из лучших, может быть, надо было бы больше остановиться на положительном содержании фонемы. У А.А. Реформатского, с одной стороны, фонема есть «предельный элемент, выделяемый линейным членением речи». Если фонема действительно есть предел звучания, то уже по одному этому она есть нечто неделимое и цельное. А с другой стороны, фонема «состоит из мерисм (признаков), существующих симультанно (одновременно)» Следовательно, фонема есть единораздельная цельность. Но единораздельная цельность есть то, что обычно называется структурой. И вот этого структурного момента, как нам кажется, и не хватает в предлагаемом у А.А. Реформатского определении фонемы. Она, конечно, здесь вполне предполагается, но она не закреплена здесь терминологически.

Морфемное понимание фонемы проводится и в Советском Энциклопедическом словаре[112]. «Словарь современного русского литературного языка» и «Словарь русского языка» также определяют фонему как звукоразличитель слов или морфем[113]. Д.Н. Ушаков определяет фонему как

«звук речи, рассматриваемый как звуковой знак языковой системы, способствующий различению значений слов и их грамматических частей»[114].

Таким образом, что касается словарей, то проводимое в них господствующее понимание фонемы как выражения в звуке его внезвукового значения является очевидным. Не иначе обстоит дело и в академических руководствах по русской грамматике[115].

б) Если от общих сводок перейти к учебной и общеисследовательской литературе, то и здесь, при всем разнобое общефонемных теорий, дается почти одно и то же определение фонемы, основанное на связи звука с морфемами, лексемами и вообще теми или другими семантическими моментами.

Если начать с учебных руководств 40-х или 50-х годов, то и там мы найдём совершенно определенную связь фонемного звука с цельными словами и их формами, причем на первый план выдвигается здесь социальная значимость[116]. По словам А.С. Чикобава, «основные типовые единицы звуковой системы языка являются фонемами»[117]. По мнению Р.А. Будагова, «фонема тоже служит для образования и различения самих слов и морфем»[118]. То же самое находим в руководствах Б.И. Головина[119] а также Ф.М. Березина и Б.П. Головина[120] и Ю.С. Маслова[121].

В терминах А.А. Реформатского,

«фонемы – это минимальные единицы звукового строя языка, служащие для складывания и различения значимых единиц языка: морфем, слов, предложений»[122].

А.А. Реформатский указывает, что разработка учения о фонеме производится у разных авторов по-разному и при этом ссылается на М.И. Матусевич. Но у М.И. Матусевич, по крайней мере, определение смысловой значимости фонемы дается почти так же, как и у А.А. Реформатского:

«Эти звуковые типы, которые, противополагаясь в данном языке всем другим, могут принимать участие в смысловой дифференциации слов или в различении морфологических форм, носят название фонем»[123].

О.С. Широков, различая (вслед за Л. Ельмслевом) фонему как элементарную незначимую единицу речи, однако могущую быть носителем смысла, т.е. быть сигнификативной единицей, устанавливает, что фонема соотносится «с физическими свойствами слогов и их частей» в отличие от просодемы, которая соотносится «со свойствами целых групп слогов, тактов»[124]. Сверхзвуковое значение фонемы прямо явствует из заявления О.С. Широкова о том, что

«фонемы служат для складывания и различения минимальных значимых единиц – морфем, из которых состоят слова»[125].

Ю.С. Степанов еще в своей ранней работе резко отличает фонему от составляющих ее аллофонов и полагает, что ее самое нельзя выразить звуковым образом, а можно представить себе только символически, условно, шифрующе или знаково[126]. Более определенно фонема формулируется у Ю.С. Степанова в другой работе, где критикуется условность фонемы и требуется ее положительное признание в историческом исследовании. Здесь фонема прямо связывается с вопросом о звучании слова[127]. В новой работе Ю.С. Степанов, характеризуя фонему как мельчайшую единицу звукового выражения, прямо определяет ее как такую единицу языка, которая способна различать «слова и их формы», хотя это второе определение он считает менее точным. Но это проводит данного исследователя к различению интегральной и дифференциальной сторон каждой данной фонемы[128].

Г.А. Климов в результате своего подробного анализа соотношения фонемы и морфемы приходит к выводу об относительной самостоятельности каждого из этих уровней выразительной модели языка. Но эта самостоятельность не мешает их весьма разнообразному соотношению, которое только и возможно в условиях признания параллелизма этих уровней. При этом нам представляется целесообразным привлечение здесь понятия изоморфизма, поскольку при помощи такого термина, по-видимому, можно довольно хорошо схватить как различие этих уровней, так и их тождество[129]. Мы бы сказали, что фонема и морфема субстанциально различны, поскольку одно здесь не есть другое; но они в данном случае функционально и структурно вполне тождественны, поскольку в конкретном речевом потоке звуки и их значения сливаются в одно непрерывно становящееся целое.

в) Из исследований самого последнего времени мы указали бы на работу В.Б. Касевича[130]. Здесь является весьма ценным расширительное понимание фонемы как такого звукового образования, которое могло бы охватить не только западные, но и восточные языки. Важной особенностью работы В.Б. Касевича необходимо считать также выдвижение на первый план динамической стороны фонемы[131]. При этом данный автор исследует процесс порождения речи, а не ее декодирования (как это принято в большинстве фонологических теорий). В этом смысле автор весьма удачно объединяет американскую теорию порождающих структур (Н. Хомский, Дж. Сэмпсон) с европейскими фонологическими теориями (МФШ, ЛФШ). Наконец, характерно для исследования В.Б. Касевича то, что несмотря на признание разных уровней языка, фонологический уровень все же остается для автора основным, поскольку он даже и не нуждается в воплощении на себе тех или иных внеязыковых уровней морфологического, лексического или синтаксического[132]. Но здесь, по-видимому, играет первую роль, скорее, терминологический пафос, чем пафос снижения всех прочих уровней кроме фонологического. Для нас суть дела заключается только в том, что существуют разные уровни языка, но что их теоретическая расчлененность еще не есть их фактическая раздельность и несовместимость. Они различны, но они также и нераздельны.

г) Из всех отдельных формулировок нам представляется полной та, которую дает А.А. Реформатский, но при помощи четырех точно разграниченных моментов. Он пишет:

«Фонема – это:

1. Звуковой знак языка, рассчитанный на слуховое восприятие, в отличие от оптических знаков.

2. Это практически неделимая без потери функциональной значимости на данном этапе развития языка фонетическая единица.

3. Это не физический звук в целом, а совокупность различительных его признаков, социально отработанных и исторически отобранных как дифференциалы реальные или потенциальные в данном языке на данном этапе его развития.

4. Это член фонологической системы, противопоставленный своими дифференциациями другим членам той же системы и получивший свою различительную способность в силу этих противопоставлений, и тем более „членораздельный“ член, чем меньшим количеством дифференциалов он противопоставлен другим членам; противопоставляясь одними дифференциалами и сопоставляясь другими, фонема входит в группы и ряды, объединенные какими-либо дифференциалами»[133].

д) Поскольку нет возможности обозреть все существующие определения фонемы, ограничимся приведением следующего библиографического списка[134].

Вопрос о классификации фонемных теорий

а) Ввиду необозримости и огромной детализации бесконечно разнообразных фонемных теорий, само собой разумеется, возникает вопрос об их классификации. Вопрос этот в условиях хаотического разнообразия теорий очень трудный, и для решения его потребуются огромные усилия. Но нельзя сказать, чтобы в нашей науке не было ровно никаких достижений в области этой классификации. Внушительные систематические обзоры мы еще раньше находили в работах А.А. Реформатского и М.В. Панова[135]. Что же касается последних работ, то подробный обзор таких классификаций дается в работе Г.В. Воронковой.

б) Г.В. Воронкова дает такую историческую классификацию фонемных теорий: доструктурная фонетика, Пражский структурализм, Американский структурализм, просодическая школа (Д.Р. Фёрс), генеративная фонология, стратификационная фонология (С.М. Лэм), Московская фонологическая школа, Ленинградская фонетическая школа, Английская фонетическая школа (Л. Джоунз), Копенгагенский структурализм (Л. Ельмслев), Норвежская фонология (А. Ларсен, Дж. Ванвик)[136].

в) Что касается другого типа классификации, а именно логико-систематического, то такую классификацию можно найти в работе В.И. Постоваловой[137], где устанавливается восемь разных пониманий фонемы, которые можно свести к двум основным. Одно базируется на «тексте», т.е. мы бы сказали, на чисто звуковой стороне фонемы. Здесь существуют авторы, которые фиксируют свое внимание либо на 1) классе аллофонов, либо на 2) их общем типе, либо на 3) их идеальном конструкте, который обладает самостоятельным положительным значением, хотя ему и соответствуют те или иные аллофоны.

Другое понимание фонемы основывается на фонеме как на определенного рода смысловой системе. Здесь имелась в виду фонема либо как 4) предел оппозиционных отношений, либо как 5) «набор различительных признаков», либо как 6) «дифференциальный знак языка». Таким образом, на этой ступени смысловая система мыслится все еще весьма близко к чисто звуковой области.

Однако системность фонемы может пониматься и в той нераздельной связи, которая существует между звуком и его значением. И здесь тоже возможны понимания фонемы либо просто как 7) единицы языкового выражения, либо как 8) вообще «компонента означающего знака» и, прежде всего, как звукового обозначения той или иной морфемы.

В этой классификации различных пониманий фонемы можно спорить по поводу отдельных выражений, но само это разделение представляется нам безупречным. В дальнейшем В.И. Постовалова дает обширный обзор и разделение различных пониманий 1) сегментации, т.е. того или иного линейного разделения аллофонного ряда, 2) идентификации как способа объединения аллофонов и 3) классификации при объединении разных фонем в новую цельность. Исследование В.И. Постоваловой заканчивается рассмотрением типов реализации фонемы в области ее аллофонов.

Повторяем, в таком обширном обзоре, конечно, возможны и разные другие квалификации разных других явлений. Но та классификация различных фонемных теорий, которую дает В.И. Постовалова, не только заслуживает самого внимательного подхода с нашей стороны, но хороша уже тем одним, что до сих пор является единственной.

В поисках установления более точного понятия фонемы

Обзор главнейших методологических тенденций

Здесь мы подходим к последнему разделу нашей работы о фонеме, т.е. к попытке проанализировать понятие фонемы как диалектическую систему. Но сделать это можно только после соответствующего учета всех основных соответствующих и по существу своему односторонних теорий. Однако рассмотрение это должно уже отойти от каждой отдельной теории, как от ее исторического места, так и от ее логической системы. Диалектика должна учитывать все прошлое, но исключительно в его диалектических этапах. А для этого уже невозможно будет излагать отдельные и цельные теории, в которых было и много диалектики, и иной раз совсем не было никакой диалектики. Эти основные методологические тенденции исторического прошлого фонологии мы и должны формулировать как прямое введение в диалектику фонемы

Первая тенденция – артикуляционно-акустическая или внепозиционно-перцептивная.

Для такой тенденции важны только отдельные звуки в таком виде, как они возникают из соответствующей артикуляции и как они воспринимаются (percipere по-латыни «воспринимать») в их непосредственной данности. Но эта тенденция не имеет ничего общего с вульгарным позитивизмом, поскольку звуки здесь анализируются в непосредственной и даже неразложимой слышимости.

Мы бы назвали такого рода фонемную позицию феноменологией звука. Фонема звука в данном случае не есть просто физический звук в его глобальной и нерасчленимой данности. Фонема звука не есть звук, но его смысловая картина, его смысловая, а не физическая, функция. Тем не менее, такая позиция все же является упрощенством, потому что, получается, сколько конкретно слышимых звуков, столько и фонем. Звук здесь берется в своей полной изоляции от речевого потока, куда он входит, хотя таких изолированных звуков в живом потоке речи не существует.

Повторяем, однако, что такая тенденция слишком элементарна и слишком первична; но это не значит, что она вульгарна или безграмотна. Ведь фонема звука уже и здесь трактуется не как звук, но как смысловая конструкция звука. Смыслоразличительный момент, вообще характерный для речи и языка, вполне присутствует уже и здесь, поскольку этот изолированный звук только потому и может восприниматься и сформулироваться независимо от своей речевой позиции, что он уже противопоставлен всему речевому потоку. Мало того. Здесь ведь функционирует не только смыслоразличительная установка, но обязательно уже и сигнификативная, или семантическая, поскольку всякое значение чего-нибудь потому и является значением, что оно свидетельствует об обозначаемом. Здесь элементарно то, что звук берется в своей изоляции и вне всякой связи со своей позицией в речевом потоке. Но самый принцип значения у внепозиционной перцептивности вполне реален, вполне необходим и нисколько не мешает рассмотрению данного звука также и в связи с его позиционной перцепцией.

Наконец, такое понимание фонемы как смысловой конструкции отдельного звука нисколько не мешает пользоваться и таким понятием, как аллофон (аллофон – это фонема не сама по себе, но фактически осуществленная в речевом потоке). Но только при таком изолированно-перцептивном понимании звука этот звук имеет только один и единственный аллофон, который является здесь просто конкретной осуществленностью самой фонемы. Этот аллофон фонемы в данном случае не есть оттенок звучания звука, поскольку другие звучания данного звука отбрасываются. Это просто звуковая осуществленность, единственно возможная и безоттеночная.

Само собой разумеется, что такой абсолютно изолированный звук есть только наша необходимая абстракция для того, чтобы была возможность перейти дальше уже к связям отдельного изолированного звука, данного в потоке речи, с другими и прежде всего, с соседними для него звуками. Например, ни Московская, ни Ленинградская школа не оперируют с отдельными и абсолютно изолированными звуками, но лишь – с такими, которые так или иначе несут на себе отпечаток речевого потока, куда они входят. P.O. Якобсон прежде оспаривал само существование изолированного звука и связанное с ним дискретно-точечное понимание фонемы. Как это ни звучит странно, но отдельного дискретно-изолированного звука речи просто не существует. Он – только необходимое абстрактное начало для теории реального звучания вообще.

Итак, в пределах этой первой фонемной тенденции фонема есть всякий изолированный звук, но уже рассмотренный как именно звук, а не как что-нибудь другое, и поэтому представляющий собою вполне определенный и чисто смысловой, а именно смыслоразличительный, уровень звука.

Вторая тенденция – акустико-типологическая, или позиционно-перцептивная.

Именно, как бы ни были оригинальны и специфичны отдельные звуки речи, они, даже при самом поверхностном подходе, явно выступают в виде разных типов звучания. Как бы ни звучал гласный звук «о», при всех его речевых вариациях совершенно нетрудно установить, что этот звук типичен для целого ряда своих вариаций в контексте живой речи. При таком подходе под фонемой надо понимать уже не картину данного звука как именно звука, но тот или иной тип звучания. В сравнении с предыдущей тенденцией здесь имеются в виду уже не отдельные звуки, но их обобщение, т.е. такое их формально-логическое обобщение, которое позволяет наряду с отдельными звучаниями устанавливать и нечто общее, которое легко узнается в отдельных частичных его проявлениях. Но здесь интересней всего то, что различные звучания одного и того же звука возможны не только теоретически, но они фактически возникают в потоке живой речи. И с этой точки зрения можно сказать, что абсолютно изолированных звуков вообще не существует. В позиционном отношении каждый звук разнообразится до бесконечности и потому не только материален, но по необходимости оказывается и чем-то общим и абстрактным.

Итак, в пределах этой второй фонемной тенденции фонема есть не просто отдельный изолированный звук, но звук обобщенный, т.е. рассмотренный в позиционном контексте. Тут ему свойственна тоже своя собственная смысловая сущность и свое собственное смыслоразличительное становление, также требующее для себя в науке своей собственной фиксации и своего собственного исследования, т.е. своего типологического обобщения.

Третья тенденция – структурно-сигнификативная.

а) Для такой тенденции оказывается уже недостаточным тот метод, который устанавливает общие типы звучания. Оказывается, что эта общность вовсе не так банальна и формально-логична, но что она заслуживает специального рассмотрения, а это специальное рассмотрение тотчас же устанавливает эту общность как тоже своеобразную смысловую картину. Это не та смысловая картина, которая выявляет каждый отдельный звук, если его рассматривать в его изолированно-слышимой специфике. Это картина самой же общности, поскольку общность эта не просто теряет все свои частные проявления, как того требует формальная логика, но в известной мере уже в себе самой хранит все эти частные проявления, пусть хотя бы только в потенции.

Но если так, то эта общность множества контекстных звучаний является не только общностью, но и целостностью. А поскольку едино-раздельная цельность – это и есть структура, то отсюда и возникает потребность для языковеда формулировать эту структурную общность и тем самым уже покидать формально-логические методы обобщения.

Это ясно на простом примере. Если мы возьмем звучание т и д в словах плот и плод, то с перцептивной точки зрения тут разговаривать не о чем, потому что там и здесь перцепция дает только звук т и больше ничего. Однако такая чисто перцептивная точка зрения в данном случае совершенно недостаточна; и здесь будет слишком примитивно ограничиваться той внепозиционной тенденцией, о которой мы говорили в самом начале. Гораздо интереснее то, что это перцептивно одинаковое звучание относится здесь к разным словам или, точнее, к разным морфемам, т.е. уже перестает быть только перцепцией, но становится уже внеперцептивной значимостью. Такую неперцептивную значимость условимся называть значимостью сигнификативной.

Кроме того, если строго относиться к употребляемым нами выражениям, то даже оценка отдельного звука как такового в связи с его фонетическим окружением все равно требует структурно-сигнификативного, т.е. морфологического, подхода. Например, реальное произношение звука зависит от того, где этот звук произносится, внутри ли морфемы, на стыке ли морфемы или на границе между словами. Таким образом, даже и тот, кто мыслит себя чистым фонетистом, не может избежать морфных наблюдений, если он хочет, чтобы его описание звуков было максимально точным[138].

Но в данном случае гораздо важнее то, что эта сигнификативная значимость в буквальном виде не дана ни в первом, ни во втором слове из двух приведенных. Тут обычно говорится, что т и д нейтрализуются. Но ясно, что это такая нейтрализация, которая все же указывает на свои совершенно разнотипные аллофоны. В той фонеме, в которой объединяются т и д, эти звуки не просто исчезают, потому что иначе будет метафизический дуализм между фонемой звука и самим звуком. В той фонеме, о которой мы сейчас говорим, эти частичные фонемы т и д не только бесследно нейтрализуются, но и реально представлены, и реальность эта сигнификативная. А раз они реально представлены, то это значит, что они являются элементами того целого, чем является в даном случае сигнификативная фонема. Аналогичное явление можно наблюдать в словах типа «собака», где в первом слоге невозможно определить фонемную принадлежность аллофона. А тем не менее можно определить, между какими реально произносимыми звуками он появляется, т.е. можно и нужно определить, какова фонемная структура этого аллофона, возникающая из определенного соотношения между фонемами о и а (о принципиальном различии между приведенными нами фонетическими примерами см. ниже).

Но если в этих обоих случаях представлены и нейтрализация, и единораздельная цельность, то ясно, что в данной сигнификативной фонеме мы должны находить определенную структуру, поскольку всякая структура и есть не что иное, как единораздельная цельность. Вот почему мы и назвали эту методологическую фонемную тенденцию именно структурно-сигнификативной.

б) Можно было бы наметить длинную историю такого структурно-сигнификативного понимания фонемы, но мы ограничимся здесь указанием только на Н.С. Трубецкого. Н.С. Трубецкой пишет:

«Не будем представлять себе фонемы теми кирпичиками, из которых складываются отдельные слова. Дело обстоит как раз наоборот. Любое слово представляет собой целостность, структуру; оно и воспринимается слушателями как структура, подобно тому как мы узнаем, например, на улице знакомых по их общему облику. Опознавание структур предполагает, однако, их различие, а это возможно лишь в том случае, если отдельные структуры отличаются друг от друга известными признаками. Фонемы как раз и являются различительными признаками словесных структур»[139].

Эту сигнификативную структуру Н.С. Трубецкой разъясняет еще так:

«Каждое слово как структура всегда представляет собою нечто большее, нежели только сумму его членов (= фонем), а именно такую целостность, которая спаивает фонемный ряд и дает слову индивидуальность»[140].

Таким образом, когда мы говорим о нейтрализации позиционных аллофонов, то эту нейтрализацию нельзя понимать как просто снятие всех аллофонных различий. Это не есть их снятие, но их смыслоразличительная структура, в которой их множество стало определенного рода индивидуальностью, а эта фонемная индивидуальность есть выражение и осуществление тоже определенной сигнификативной общности.

Заметим только, что Н.С. Трубецкой говорил о смысловой и звуковой структуре целого слова, в то время как этой смысловой структурой для нас обладает уже и каждая отдельная фонема. Фонема звука тоже есть его конкретная и вполне индивидуальная физиономия, а эта физиономичность фонемы, конечно, сказывается и на всех ее аллофонах.

Структурно-сигнификативная тенденция в разных фонологических школах проявилась по-разному.

в) В Московской фонологической школе эта тенденция в построении фонемы уже давно нашла для себя и свой вполне оригинальный термин. Именно, такая фонема называется здесь не просто фонемой, но гиперфонемой. (В данном случае имеются в виду фонетические примеры типа приведенного выше слова «собака».) Обширные исторические материалы на эту тему мы, конечно, приводить не будем, потому что нам важна не история изучения фонемы, но сама сущность фонемы. О гиперфонеме прекрасно рассуждает, например, М.В. Панов, с которым и следует ознакомиться тем, для кого этот термин неясен. Анализ, даваемый М.В. Пановым, очень важен потому, что в нем выясняется именно сигнификативная сущность гиперфонемы, которая в том и заключается, что данная фонема никак и нигде в речевом потоке не может быть выражена буквально фонетически, т.е. буквально перцептивно. Она не просто является в каком-нибудь контексте, но только проявляется в нем. Это блестяще характеризует именно сигнификативную природу фонемы, в отличие от ее разнообразных перцептивных аллофонов. Последние же, повторяем еще раз, не оторваны от гиперфонемы и гиперфонема не оторвана от них, но гиперфонема является той сущностью позиционных аллофонов, которая в них проявляется и потому в них узнается. Отсюда такое блестящее по своей безупречности определение гиперфонемы у М.В. Панова:

«…гиперфонема – функциональная единица, представленная рядом позиционно чередующихся звуков, общих для нескольких фонем, при отсутствии представителя этой единицы в сигнификативно сильной позиции»[141].

г) Структурно-сигнификативная тенденция проявилась также в Пражской фонологической школе, где в результате анализа примеров типа плод и плот, был введен термин «архифонема». Чтобы полностью понять различие между терминами «гиперфонема» и «архифонема», достаточно прочитать то рассуждение М.В. Панова, в котором он их противопоставляет. Понятие гиперфонемы мы уже дали выше, а понятие архифонемы объяснено следующим образом. Если рассмотреть слово тот, то первое т имеет четыре признака (зубной, взрывной, твердый, глухой), а последнее т – три признака (зубной, твердый, взрывной). Признак глухости в конце слова не является дифференциальным, так как в этой позиции не возможен звонкий звук (д). Обладая в своей характеристике на один признак меньше, чем начальное т, т конечное является поэтому более абстрактной единицей, часто называемой архифонемой. При этом мы бы сказали, общность эта формально-логическая, потому что для формальной логики чем более общим, в смысле объема, является понятие, тем менее оно содержательно. «Европеец» – более общее понятие, чем «француз», но потому оно и менее содержательно. А если взять «европеец» и «человек», то «человек», с точки зрения формальной логики, есть понятие по объему еще более общее, но по содержанию – гораздо менее значащее. Однако совсем иначе обстоит дело в диалектике, с точки зрения которой чем, более общим является понятие, тем оно богаче и по своему содержанию. И вот гиперфонема тем и отличается, что она не беднее, но гораздо богаче отдельных аллофонов и отдельных фонем, потому что она их в себе сигнификативно содержит, их определяет и на них указывает, являясь единством их противоположностей. И тут как раз замечательно то, что гиперфонему нельзя представить себе реально звучащей, поскольку всякое ее позиционное проявление не просто есть ее явление, но именно ее проявление. Поэтому архифонема есть формально-логическое обобщение, а гиперфонема есть диалектическое объединение, в котором обобщаемые аллофоны не только присутствуют, но и образуют собою специфическую структуру, являясь единством их противоположностей.

Вот почему, по нашему мнению, в изображении полноценной фонемы нельзя ограничиваться только формально-логическим обобщением, но необходимо пользоваться обобщением диалектическим. То, что фонологи называют нейтрализацией звуков в фонеме, есть не что иное, как единство их противоположностей.

д) Наконец, поскольку в анализе данной методологической тенденции общефонемной теории речь идет у нас всюду о структуре, надо в конце концов сказать ясно и просто, что же такое структура вообще. Языковым и неязыковым теориям структуры посвящены сотни всякого рода работ – и исследовательских, и популярных. И нигде невозможно добиться ясного определения структуры.

Это определение мы даем в такой простейшей форме: структура вещи (или чего бы то ни было вообще, например, понятия или суждения, морфемы, лексемы, синтагмы) есть ее единораздельная цельность. Это и не пучок отношений, и не набор отношений, и даже не система отношений, но прежде всего сама картина этих отношений, взятых как целость.

Обычно тут же бьются относительно различия структуры и системы, а также структуры и модели. И действительно, все эти категории не только очень близки одна к другой, но прямо-таки предполагают одна другую и базируются одна на другой. Нам представляется, что структура, система и модель есть в своей основе одно и то же, но только с разным логическим ударением. Одно и то же здесь – единораздельная цельность. Но единораздельная цельность, данная как единство, есть система, а данная как раздельность, есть структура, и данная как цельность, она есть модель.

Четвертая методологическая тенденция фонемных теорий – это функционализм.

а) Всякий, кто даже мало знакомился с фонемной литературой, несомненно, заметил, что термин «функция» употребляется в этой литературе не только чрезвычайно часто, но с каким-то маловыясненным и даже подозрительным значением. Говорится о том, что фонема есть функция звука или, наоборот, что отдельный конкретный звук есть функция фонемы звука. Говорится о том, что и вообще значение звука есть функция звука или что звук есть функция значения звука. Говорится о том или ином утверждении, что его нужно понимать не фактически-описательно, но функционально.

Ясно, что во всех таких выражениях просвечивает какое-то особое учение о функциях, вовсе не то, с которым все знакомы еще из школьной математики. В этой последней всегда говорилось, что функция какой-нибудь исходно взятой величины есть совокупность действий, которые необходимо произвести с данной величиной, причем эта последняя именуется аргументом функции. Но явно не это элементарное представление о функции имеется в виду в обширной фонемной литературе, когда заходит речь о функциях.

И действительно, вся фонемная литература оперирует весьма оригинальным понятием о функции, хотя о философском происхождении этого понятия либо не имеется никакого представления, либо оно имеется, но о нем сознательно умалчивается. Поэтому современному исследователю волей-неволей приходится самому вскрывать это понятие функции, которое пронизывает собою решительно всю фонемную литературу.

б) Скажем сначала о тех философских теориях, в которых понятие функции развивалось независимо от языкознания.

В сущности говоря, это старейший философский термин, восходящий еще к средневековой философии, а также к XVII и XVIII вв. Во второй половине XIX и первой половине XX в. с этим учением связаны имена Ф. Брентано, Г. Уфуэса, Э. Гуссерля и К. Штумпфа[142]. У этих исследователей термин «функция» заменяется также и другими терминами, как, например, «акт», или «интенция» (имеется в виду направленность сознания на предмет и связанные с этим структурные отношения внутри сознания). Но К. Штумпф прямо противопоставляет психические явления и психические функции, понимая под последними не глобальные психические переживания, взятые в их нерасчлененности, но в их взаимных отношениях, без которых невозможно единство сознания. Особенно тщательно разработал эту теорию функции Э. Гуссерль, но вместо термина «функция» у него фигурирует термин «эйдос», т.е. такая родовая абстракция, которая имеет самостоятельное и положительное значение и дается вполне интуитивно, т.е. без всяких предварительных рассуждений.

Интересно, что в фонемной литературе отнюдь не отсутствуют ссылки на подобного рода философов, но ссылки эти даются бегло и всегда случайно. Так, Н.С. Трубецкой в своих «Основах фонологии» много раз употребляет этот термин и притом в самых разнообразных чисто случайных и фантастических значениях. Однако у Н.С. Трубецкого отнюдь не отсутствуют ссылки на К. Бюлера, но опять-таки не в каком-нибудь принципиальном смысле[143]. А между тем, К. Бюлер как раз относился к тем немецким философам, которые были представителями так называемой Gestaltqualität, т.е. рассуждают о таких оформлениях, которые обладают своим собственным качеством или, как мы бы теперь сказали, своей собственной структурой. Точно так же и P.O. Якобсон ссылается не больше и не меньше, как на самого Гуссерля, и притом не раз[144]. Но для тех, кто близко знаком с философией Гуссерля, причисление P.O. Якобсона к школе Гуссерля звучало бы смехотворно.

В немецкой философии, и как раз во времена формирования основ фонологии, появился замечательный труд Э. Кассирера[145]. Здесь давалась максимальная для тех времен разработка теории функции. В противоположность понятию субстанции, т.е. в противоположность глобальной и бесформенной опытной данности, Э. Кассирер выдвигал функцию как систему единораздельных отношений, которая не была просто общим понятием вещи, но была ее смысловым рисунком, к тому же активно оформляющим и всякое наше познавание вещей. Эта философия Э. Кассирера явилась глубоко продуманной системой, которую невозможно обвинять в каких-нибудь нелепостях, обычно возводимых против упора на теорию чистых общностей. Эти функции Кассирера неотрывно связаны с действительностью, обобщением которой они являются, и в состав которой они необходимым образом входят, как равно они неотрывно связаны и с отдельными вещами, на которых осуществляется их смысловая заряженность и которые без этого оставались бы просто непознаваемым бытием, т.е. чем-то бессмысленным[146].

Мышление, по словам Э. Кассирера, возможно только как переход от одного момента к другому, т.е. только как различие. Но оно возможно еще и потому, что все различаемые им моменты также и тождественны. Но при этом такое самотождественное различие мышления не остается замкнутым в себе, а проявляется как функция при познавании вещей и их мышлении. Функция эта также различествует в своих отдельных моментах, но всегда тоже является неделимым и самотождественным целым. Поэтому функция есть смысловое становление различно-тождественного мышления, будучи его проявлением вовне, и будучи адекватным осмыслением всякой объективной предметности. Э. Кассирер пишет:

«Тождество, к которому все больше и больше приближается мышление, есть не тождество последних субстанциальных вещей, а тождество функциональных порядков и координаций. Но последние не исключают момента различия и изменения, а лишь в них и с ними приобретают определенность. Многообразие, как таковое, не уничтожается, а ставится лишь многообразие другого измерения: математическое многообразие заменяет в научном объяснении чувственное многообразие. Мысль, следовательно, требует не угашения вообще множества и изменчивости, а овладения ими посредством математической непрерывности законов и форм рядов. Но для установления этой непрерывности мышление нуждается в точке зрения различия не менее, чем в точке зрения тождества, и первая точка зрения, следовательно, также не навязана ему извне, а имеет свое основание в самом характере и самой задаче научного „разума“»[147].

Функция потому является оформлением объективной действительности, что никакой другой объективной действительности, кроме как функционально оформленной, просто не существует; или, точнее сказать, такая функциональная действительность вполне существует, но, если ее обязательно брать в отрыве от ее функций, она окажется только субстанцией, т.е. чем-то непознаваемым, бессмысленным и потому протестующим против своего же собственного изолированного существования.

Во всей фонемной литературе нет ни намека на имя Э. Кассирера. А тем не менее, если бы фонологи продумали свою теорию фонемы до конца, им волей-неволей пришлось бы солидаризироваться с Э. Кассирером[148].

в) Итак, при любых оценках истории фонологии необходимо сказать, что понятие функции везде играет здесь принципиальную роль. Эта роль до того велика, что вся фонология иной раз называется как именно функциональная теория. Яснее всего об этом рассуждает М.В. Панов. Он говорит, что понятие фонемы должно было выдержать проверку как логическую, так и фактическую. А кроме того еще и проверку ее объяснительной силы. Что же такое фонема, выдержавшая эти три проверки? Это та фонема, которую М.В. Панов как раз и называет функциональной. А функциональность эта есть способность выполнять смыслоразличительную роль в пределах единой морфологической позиции. Таким образом, функциональность, вообще говоря, есть смыслоразличительная сила с определенной семантической нагрузкой (в плане отождествления или различения морфем, а также и цельных слов). А это и есть та функция, о которой говорили приведенные у нас выше немецкие философы. Заслуга М.В. Панова, как и других теоретиков фонемы, заключается именно в том, что они не исходили ни из какой философской школы, а шли, так сказать, снизу, т.е. с чисто эмпирического и позитивного уровня. Именно этот уровень и обнаружил для них всю свою несамостоятельность, а это и значит – свою несостоятельность и свою нужду еще и в других уровнях языка, не просто фактических, и даже не фактически-смысловых, но уже чисто смысловых.

Важно также и то, в чем М.В. Панов видит свое отличие от Пражской школы. Ведь по Н.С. Трубецкому, функция тоже есть обобщение отдельных значимых звуковых тенденций (дифференциальных признаков). Но эта обобщенная функция обобщает у Н.С. Трубецкого только те явления звуков, в которых имеется хотя бы один общий фонетический признак. Что же касается М.В. Панова, то его определение функции не есть просто обобщение эмпирически данных родственных звуков, но это особая их сущность, которая уже далеко выходит за пределы отдельных звучаний и определяется той или иной морфной позицией.

Таким образом, функция у М.В. Панова как бы тоже имеет свою собственную субстанцию, как и реальное звучание; но субстанция эта есть субстанция чисто смысловая, неделимая и нерасчленимая, однако в то же самое время играющая роль разделения и расчленения. А это значит, и вообще оформления целого ряда реально звучащих и уже чисто перцептивных звуков[149].

г) В заключение нашего раздела о фонемном функционализме мы позволим себе кратко сформулировать сущность принципа функции, который фактически всегда использовался самими фонологами, но, судя по обширным материалам прошлого, никогда не формулировался ими философски. При этом мы спешим заверить, что такое отсутствие философии в период зарождения и восхождения фонологии нужно считать явлением не отрицательным, но в высшей степени положительным, поскольку фонологи всегда занимались именно самим языком, а не философией. И если они приходили к тем же выводам, которые мы должны находить в передовых философских теориях, то это свидетельствует только о том, что в своих чисто языковых обобщениях фонологи были на высоте современных научно-философских требований.

Если попытаться дать определение самого принципа фонемной функции, то нужно будет сказать, что она есть смыслоразличительная, т.е. чисто смысловая, данность. Будучи фактически основанной на эмпирических наблюдениях, она, взятая сама по себе, в смысловом отношении вполне самостоятельна. Функция, во-первых, основана сама же на себе, т.е. она самообоснованна. Во-вторых, теория функции делает свои выводы при помощи своих же собственных, т.е. чисто смысловых и вполне имманентных соотношений. Функция, таким образом, не только самообоснованна, но и самодоказательна. И, в-третьих, она не преследует никаких целей, кроме как проявления и выражения самой же себя. Она, следовательно, не только самообоснованна, не только самодоказательна или, вообще говоря, самодеятельна, но и самодовлеюща.

Можно ожидать, какой переполох вызовет такое определение функции среди эмпириков и позитивистов. Но этот переполох объясняется только отсутствием диалектического понимания предмета. Никакая смысловая значимость, никакая умность или сверхумность, никакая идеальность или отрешенность не страшны для диалектики, которая, хотя и различает идею и материю, тем не менее в конечном счете мыслит их как нечто целое и нераздельное.

И если кто станет отрицать такую теорию функции, он должен будет отрицать значение и самой обыкновенной таблицы умножения, которая, хотя и возникла на почве бесконечных фактических обобщений, но фигурирует так, что нет никакой возможности сводить ее на какие-нибудь определенные вещественные данности.

Если мы говорим, что дважды два – четыре, а дважды четыре – восемь, то мы имеем в виду не камни или деревья, не яблоки или карандаши, а делаем эти свои утверждения совершенно независимо ни от каких вещей. Таблице умножения, конечно, нужно еще научиться, и здесь для ребенка большой труд. И тем не менее сама-то таблица умножения в своем смысловом содержании не рождается, не растет, не расцветает, не болеет и не гибнет. И вообще, таблица умножения – вне возраста. А если кто-нибудь скажет, что таблица умножения все-таки основана на вещах, то это вовсе не будет возражением, потому что мы тоже говорим, что таблица умножения основана на вещах. Только при этом мы добавляем еще то, что такая возникающая из вещей таблица умножения никакого отношения по своему смыслу не имеет ни к каким чувственным или нечувственным вещам. А если таблица умножения и всерьез находится в постоянном движении и изменении, как и все вещи, тогда всегда может оказаться, что дважды два не четыре, а пять.

Можно сказать, что отрицающий чисто смысловую значимость функции просто не знает математики и математической механики. Ведь когда математик решает свои сложнейшие уравнения, он ни о какой материи не думает, а старается только соблюдать чисто имманентную взаимозависимость чисел или величин. И тем не менее оказывается, что именно благодаря такого рода «заумным», с точки зрения позитивистов, уравнениям только и можно представить себе движение солнечной системы и, в частности, предсказывать положение тех или других светил в то или иное время с точнейшим указанием соответствующих точек на небесном своде. Кто и здесь станет отрицать объективную значимость чисто смысловых, т.е. чисто идеальных, математических операций, тот, очевидно, вообще принимает идею за какую-то мертвую глыбу и для практики отрицает значение всякой теории. Но практика, лишенная теории, есть анархия, а понимание идеи как мертвой глыбы есть принципиальное отрицание всякой плановости и вообще всякого принципа как руководства к действию.

Поэтому становится вполне понятным, почему фонологи и вообще лингвисты так бесстрашно пользуются терминами «функция» или «функциональный». Тут ведь и бояться нечего. Однако, для этого необходимо иметь кристально ясное мышление. А вот это-то и отсутствует у тех, кто находится под гипнозом фактического нагромождения бесконечных и бессвязных позитивных данных, поневоле вносящих туман в умы.

д) Из лингвистов, которые, хотя и не пользуются философскими теориями функции, но тем не менее в яснейшей форме оперируют этим принципом, мы бы указали, например, на Н.А. Слюсареву, которая не только дает весьма внушительный и полезный исторический обзор функциональных теорий в языкознании, но и различает функционально-когнитивные и функционально-коммуникативные аспекты, где имеется в виду различие языка и речи. Вместе с тем, однако, этот автор в яснейшей форме представляет себе также и вообще единораздельную цельность функции и объективного предмета функции[150].

Мы бы считали полезным обратить внимание читателя на кандидатскую диссертацию Л.А. Гоготишвили. Здесь тоже дается ясное разграничение функционального и сущностного методов и языкознании, а также обосновывается необходимость их конечного объединения. В связи с этим автор интересно трактует такой термин, как «форма». Среди обычных и некритических пониманий под формой больше всего имеют в виду пространственно-временные формы. Но указанный автор утверждает, что это отнюдь не единственное понимание формы. Свои формы существуют и в чисто семантической области, где вполне ясно намечаются формы чисто смысловые и формы языковые. Языковые формы, не покрывая всей семантической сферы, осуществляют как функцию изоляции, так и функцию закрепления определенного смыслового содержания за конкретным языковым знаком. Вся эта диссертация и посвящена выяснению тех реальных мыслительно-речевых процессов, в которых изолированное и закрепленное языковыми знаками содержание сливается со всей остальной свободной в этом отношении смысловой идеальной сферой[151]. Мы бы сказали, что работа Л.А. Гоготишвили является весьма полезным образцом такого применения принципа функции, которое без всякого использования каких-нибудь философско-теоретических построений тем не менее оперирует правильным пониманием функции, соответствующим потребностям современной науки.

Тем читателям, которые хотели бы познакомиться с разнообразными пониманиями функции, можно рекомендовать статью Н.Д. Арутюновой[152], где характеризуются такие функции языка, как коммуникативная, репрезентативная, экспрессивная, апеллятивная, а также референтная (номинативная, денотативная, когнитивная), эмотивная, магическая, фатическая, металингвистическая, поэтическая и др. Л.Е. Веденина[153] различает авторов, по которым функция есть внутрисистемное отношение лингвистических единиц, и авторов, у которых функция есть отношение лингвистических систем и их манифестаций внеязыковой реальности. К первым Л.Е. Веденина относит традиционную грамматику, глоссематику и генеративную трансформационную теории, ко вторым – Пражскую школу. Г.В. Воронкова также дает представление о разнообразии современных пониманий функции перечисляя некоторых исторических предшественников[154].

Изучая все эти бесчисленно разнообразные понимания языковой функции, мы, конечно, получаем огромную пользу. Но не надо забывать только одного: лингвистическая функция не есть просто роль или деятельность того или другого языкового элемента. Т.П. Ломтев прекрасно писал:

«Дифференциальная функция фонемы – это не роль, не назначение фонемы, а сама фонема в одном из ее свойств. Дифференциальная функция данной фонемы есть некоторое множество ее дифференциальных элементов. Множество дифференциальных элементов фонемы формируется при постановке данной фонемы в соответствии с другой фонемой»[155].

Функция фонемы есть, таким образом, не что иное, как сама эта фонема, но только взятая в аспекте своих смысловых манифестаций.

е) Ко всему предыдущему необходимо добавить, что кроме термина функция в родственном смысле всегда существовали и другие термины, которые не нашли для себя достаточного места в фонологии. Таковы термины: «форма», «акт», «интенция», «энергия» и «энтелехия» в аристотелевском смысле; «идея» и «эйдос» в платонической литературе; а также в чисто феноменологическом смысле у Э. Гуссерля «идеирующая абстракция»; «коммуникация» в смысле Ясперса, «символ»[156], «знак», «герменейя» (истолкование, интерпретация)[157]. Сопоставление терминов «функция», «порождение», «оппозиция», «дистрибуция», а также логическую и математическую природу функции находим у Ю.С. Степанова[158].

Из всех такого рода терминов некоторое распространение в фонемной литературе получил термин «модель».