Фемур

— Не могу, Бори. У меня никого нет кроме неё.

— А что Мадок, тот парень в железе, что за ней ухлёстывал? Говорят, он пытался её искать в лесах за рекой, надеялся найти хрустальный гроб.

— Если б это было так легко, Бори. Видно, бросил он это дело, я про него ничего не слышал с весны. И славно.

— Недолюбливаешь ты его.

— Терпеть не могу. Железный баран. Ладно, ну его. Так что там с Фемуром? Говорят, он из любой беды может вынести, потому Бетони и не словили ни разу. Из-за этого его и заказали, ага?

— Ага.

— Может, мне его себе забрать?..

— Ну-ну. И долго же ты на нём проездишь?

— Так из любой же, Бори? Кто меня-то поймает?

Пришла его очередь скрести в затылке.

— Ладно, — усмехнулся я. — Он твой. Перековывай, крась, стриги, закапывай сок в глаза, что вы ещё там делаете с бедными животинами. И пусть твоя красавица раскрасит его хоть в клеточку, — добавил я как бы невзначай. Я знал, как сильно гномы берегли своих немногочисленных дев.

— Про красавицу Наин наплёл? Она точно не про твою честь. Ты же знаешь, что наши девицы… кхм… бородаты.

Я улыбнулся и промолчал.

Про гномок, или гномид, и правда говорили разное: молва наделяла их бородами и бакенбардами; находились шутники, заявлявшие, что у гномов и женщин-то нет и им всё едино, но то были слухи шумные и весёлые. Другие же, редкие, сказанные шёпотом, утверждали, что гномиды сказочно красивы.

И Наин проговорился как-то о том же.

Я задумался об этом. Какая она, добровольная затворница? Обычная толстушка-простушка, жуткая деваха с бородой, или миниатюрная красуля с талией в две пяди обхватом?

Меня снедало любопытство. Не праздное.

…Мы поговорили ещё, об условиях и цене, а потом попрощались, как только гном выделил мне коня. Солнце едва выкатилось на середину неба.

— Думаю, к рассвету управлюсь, — сказал я напоследок. — А нет — подожди ещё день.

— Ты уж постарайся, Альбин.

— Будь уверен.

Я попрощался и тронул коня. И не оборачивался, пока не выехал из урочища, да и потом тоже.

* * *

…Солнце садилось или уже село, когда мы миновали остов огромного сломанного дерева. Гигантский, пятиобхватный пень высился у дороги; мы проехали у его корней, под единственной оставшейся ветвью, которая протянулась над нами, как рука.

Кто-то сидел на этой ветви, недвижимый, худой и чёрный, но я увидел это слишком поздно, потому что на беду погрузился в мысли слишком глубоко.

Он пошевелился только тогда, когда конь шагнул под ветвь. Я заметил движение, но длинные, чёрные пальцы его ног уже сжались вокруг моего горла, и у меня потемнело в глазах.

Конь продолжил шаг, седло начало выскальзывать из-под меня, и я оказался, как повешенный в петле, в лапе этой твари. К своему ужасу, я успел разглядеть достаточно, и понял, кто схватил меня на закате.

Кровожадный, не имеющей имени.

Я как мог уцепился мысками сапог за стремена. Меч никак не выдёргивался, тело переставало слушаться предательски быстро.

Внизу, где-то в другом мире, заржал конь, резко дёрнулся вперёд, мир пошатнулся, и земля ударила меня и вышибла весь дух.

Если бы я потерял сознание, то уже не очнулся бы.

Когда он успел спрыгнуть и схватить моего коня, я не видел. Но теперь Кровожадный держал его за поводья и тащил в моём направлении. Я видел урода вверх ногами, запрокинув голову и пытаясь опереться на локти, и выглядел он нехорошо.

Он наступил мне на грудь, невероятно худой, тонкий, тяжёлый, словно вырезанный из железного дерева, Мне показалось, что у него разбита голова, и на мгновение я обрадовался, потом понял, что ошибся.

Я плохо видел в этих сумерках, но, ох он был страшен. Мой конь пятился и косился, ржал и хрипел, упирался так, что копыта взрывали землю, но без толку.

Кровожадный же стоял, прижимая меня лапой, тощий, низкорослый, неестественно длиннорукий. На голове у него болталась грязная красная шапка, которую я сначала принял за кровь. Клыки выпирали изо рта, глаза отсвечивали жёлтым.

— Уйди, тварь, — сказал я, пытаясь лёжа ударить его мечом.

— Меня не одолеть таким скверным железом, — заскрипел он.

— Его ковали гномы!

— Врёшь! Я вижу это по глазам.

Проклятое отродье. Он говорил правду, а я — нет.

Он сгрёб мой меч пальцами ноги прямо за лезвие, и забросил его в лес. Я слышал, как он тяжело стукнулся там обо что-то.

— Отпусти, — закричал я. — И я приведу вместо себя коня!

— Конь у меня и так есть, — ответил он.

— Ещё одного! Мною ты не наешься! А конь — больше чем человек!

— Да, — согласился он.

— Отпусти меня сейчас, попируешь позже!

— А ты не врёшь?

— Нет, — ответил я. — Загляни мне в глаза.

И он заглянул.

Возможно, когда-то он походил на человека, но теперь, казалось, что под кожей его череп раздроблен, вмят внутрь, и голова высохла, уменьшившись в размерах. В глазах его пылал голод, и я подумал, что он не будет слушать меня, а просто разорвёт мне горло, но ужасная голова его наконец отодвинулась.

— Хорошо, человек; я буду ждать тебя, и твоего коня. А теперь иди и возвращайся!

Он убрал ногу и отступил, как-то сразу потерявшись в сумраке.

Я поднялся, отряхнул пыль, с ужасом глядя в глаза коня, который рвался, как на цепи, но ничего не мог сделать. Он ронял пену и ржал умоляюще.

Я отвернулся и ушёл, чего бы не стоило мне отвернуться и уйти. Хотя крик коня ещё долго стоял у меня в ушах; куда дольше, чем я на самом деле мог его слышать.

…Я вспомнил, как его звали. Хотя это уже не имело значения.

* * *

Хуже всего, что я не лгал этой твари. Я собирался вернуться верхом на Фемуре, которого вызвался похитить; потому что других дорог здесь не было, а ждать до утра рискованно — ещё ведьма нагонит.

Река текла совсем близко, и, будь у меня лодка, я бы мог добраться до ведьминого дома по воде. Если б, конечно, меня не съела рыба Маль, которая, по слухам, иногда проглатывала и плоскодонки вместе с рыбаками. Говорили также, что Маль — это сама Бетони и есть, что старая ведьма прыгает в реку прямо из дому, перевернувшись через голову и сказав особое слово.

Когда дорога выскочила на простор, луна уже показалась из-за марева, выплыла на чистое небо. Сегодня ночь была рогата, острые края месяца кололи небосвод. Птицы молчали, только где-то далеко мерно ухала сова.

Стояло безмолвие, безветрие, ни один лист не шевелился, словно ночь залили чистейшим стеклом. Белые цветы начинали раскрываться в этот час.

Я увидел дом ведьмы над рекой, увидел дым из трубы. Он был не белёсым, а тёмно-серым, тяжёлым, не тёк, а ворочался, напоминая корчи какого-то завёрнутого в тёмный мешок существа.

Дом являл собою корму старого и большого речного корабля, видно, налетевшего когда-то на камни в этих местах. Кто-то достроил развалины, соорудив странный, диковатый особняк, к тому же и с мельничным колесом. Река текла лениво, колесо медленно, завораживающе хлопало по воде. Колесо и дым, больше ничего не двигалось в этой картине.

Я ещё раз нащупал ключ, пожалел о потере меча, сжал и разжал кулаки несколько раз. Я нервничал.

Тут обитала Бетони, сидела на этом месте, по рассказам, вот уж три сотни лет, почти никуда не выбираясь. Гадала, колдовала, указывала на сокровища, насылала проклятия, наводила страх, принимала подношения, а ещё питалась девичьей красотой, и только потому от старости не рассыпалась в прах. За эти века её пытались и сжечь, и утопить, но только никакого вреда ей так и не сделали.

Со временем от Бетони отступились, хотя и обращаться к ней стали реже. Говорили, что у неё дома не одолеет её никакая сила, а из своих краёв выбиралась она редко, на Фемуре, бледном жеребце с подпалинами, конечно же, зачарованном, чтоб выносил ездока из любых переделок.

Я направился к дому. Мои сапоги топтали белые цветы. Холод гладил меня по спине, словно утопленница, и плащ не мог помочь; это был холод страха, озноб не извне, а во мне самом. Да, мне не хватало ощущения меча на боку, но мои проблемы нельзя было решить мечом. Даже Мадок, видно, отступился.

А я — нет.

Я подошёл совсем близко, и, пачкая ладони о сожжённую молнией сосну, смотрел на дом, который оказался очень большим. Я даже не мог понять, каких лет постройки этот корабль, и чей? Заблудившихся северян, эльфов?

Эх, сестричка, что ж ты так. Зачем связалась со мной, зачем не остригла свои длинные, каштановые волосы, с чуть загнутыми концами прядей, по которым всегда ходили медные блики? Зачем не получила шрама через щёку, не заболела оспой?.. Да простят меня боги, что я такое говорю, но если б не твоя красота, сестра, ты была бы сейчас свободна.

Хотя, конечно, именно она спасла тебя в Гемоде, но она и привела туда.

Где бы ты не лежала в своём хрустальном ложе, где бы в диком лесу Бетони не скрыла тебя, подвесив на цепях прозрачную домовину, я ещё вернусь.

…Я собирался уже метнуться метнулся к дому, когда сам собой качнулся над входом старый корабельный фонарь, мигнул пару раз и зажёгся. Дверь, прорезанная в старой и замшелой обшивке кормы, заскрипела, открылась, и на свет луны явилась Бетони.

Я смотрел на неё и не мог представить, что когда-то она была молодой. Может быть красавицей, может — дурнушкой, но когда-то ведь была? Она казалась древней, как некая злая реликвия, как окаменелость, ископаемая статуя.

Она стояла, одетая в чёрное с белым и алым. Высокая, сгорбленная, как гигантское насекомое. Её суставы скрипели, когда она шевелила руками, и от этого что-то сжималось у меня в горле.

Но хуже всего было её лицо. Кожа болталась на черепе, как серый, перепачканный мешок — пятнистая, дряблая и очень ветхая. Она далеко свешивалась с вытянутой челюсти, губы съехали куда-то под подбородок, прорези глаз спустились едва ли не на щёки, и из тьмы поблёскивали только кривые полумесяцы белков. Не думаю, что она видела что-то, разве что сквозь кожу. Чудовищный хобот собственного лица никак не подчинялся ей; и на висках, вдоль линии волос, ушей, на челюсти у шеи кожа была пробита, вставлены металлические кольца и продет витой чёрный кожаный шнур. Как шнуровка на корсете, подумал я. Видимо, она могла натянуть кожу на лице, когда это требовалось, и затянуть узел где-то на затылке под волосами. Они-то у неё ещё росли; основа силы любой ведьмы. Среди чёрного я увидел несколько седых прядей, и несколько рыжих.

Это ужаснуло меня. Я почти точно мог сказать, когда её волосы порыжели. Чья красота, которую она пила вместе с кровью, дала ей это.

Ох, Мерна.

Меня даже затошнило. Если бы при мне был меч, я бы, наверное, выскочил из-за дерева и попытался бы снести эту страшную голову с костлявых, широких плеч.

Но победить ведьму у неё дома не удавалось ещё никому. И даже, убей я её, я никогда не нашёл бы сестру — никакая ведьма не будет хранить источник своей молодости вблизи от дома, чтоб не потревожить колдовской сон. Древний лес, пещера, подводный грот — в каком-то из таких мест спит моя красавица сестра. И иногда, в случайный день, случайный час, ведьма отправляется туда, чтобы напиться крови, а вместе с ней — красоты и жизни. И протянуть ещё какое-то время. А потом ещё. И ещё.

Поздно я узнал, что та скотина, хозяин Гемоды, раз в три года платит Бетони, отдавая ей какую-нибудь девку посимпатичнее. Иначе я никогда бы не подпустил к нему Мерну.

Я пытался выследить её, но не получалось. То ли Бетони улетала с печным дымом, то ли уходила под землёй, то ли рыбой Маль уплывала по реке; а может, чуяла чьё-то присутствие и никуда не ездила, я не знал.

Я стоял и смотрел на ведьму, выжидая момент, когда мне можно будет выйти.

И когда он настал, я забрал Фемура из ведьминых конюшен. Двери открылись без скрипа, и конь не заржал.

Я всегда мог поладить с конём.

* * *

Луна уже падала за горизонт, краснела, как остывающая болванка; две звезды, одна за другой, скатились к западу наискосок.

Фемур оказался быстрым конём, и бесшумным тоже. Светло-серый, в едва заметных яблоках, с короткой гривой и скромным хвостом, он летел, как точно выпущенная стрела. Видно, застоявшись в стойле, радовался скачке. Не знаю, любил ли он свою прежнюю хозяйку; да я и не думал об этом под догорающей луной.

Один раз мне послышался далёкий вой. Потом — чуть ближе.

Я надвинул капюшон. Как бы ведьма не снарядила погоню.

По обочинам деревья-мертвецы вставали из неглубокой воды, чёрные и покрытые светящимися пятнами. Бело-голубой свет отражался в глади, по которой иногда пробегала рябь. Потом вода отступила, но свет не исчез. Меж трухлых стволов летали бледно-зелёные точки ночных насекомых; перемигивались у лысых древесных вершин ещё какие-то огни.

Зрелище это почему-то наполняло сердце тоской, но не тёмной, а светлой. Хотелось верить, что самые лучшие, яркие моменты моей жизни были хоть чем-то большим, чем светящаяся гниль на трухлой тверди; хотелось, да не моглось.

Вскоре мне послышался какой-то посторонний звук. Кажется, позади. Но как я ни поворачивал голову, расслышать получше не получалось. Я даже снял капюшон, потом велел Фемуру ступать помедленнее.

Потом остановился, чтобы прислушаться.

Так и есть.

Я спешился, отошёл на обочину, за деревья. Вгляделся в темноту.

На дереве рядом открыла глаза птица, бесшумно снялась с дерева и так же бесшумно улетела, точно призрак. Сова.

Я опустился на колено и приложил ухо к земле.

Да, за нами, определённо, была погоня. Но не по лесу, а по дороге.

И намного ближе, чем я думал.

Я уже слышал топот напрямую, как и хриплое дыхание. Я положил руку на пустые ножны. Эх, если бы я не слез с коня, я мог бы проверить, правду говорят о нём или врут.