Помоги проекту - поделись книгой:
Как видим, напряжённую работу удавалось вполне органично сочетать с отдыхом, с почти туристским образом жизни. Впрочем, Ульянова и Крупскую мало интересовала история и культура тех стран, где они жили. Даже в театр так и не собрались. Ведь думали-то они всё больше о России. Вот природу баварскую и швейцарскую, чувствуется, любили. Владимир Ильич, по словам хорошо знавшего его в эмиграции Валентинова, был приверженцем точного расписания дня – сна, работы, приема пищи, отдыха, прогулок. Последние Ленин очень любил и с удовольствием описывал их в посланиях матери. Так, в сентябре 1901 года он сообщал из Мюнхена: «Теперь здесь получше стала погода, после довольно долгого ненастья, и мы пользуемся временем для всяких прогулок по красивым окрестностям: раз не удалось уехать куда-нибудь на лето, так хоть так надо пользоваться!»[59] В то же время, как полагал Валентинов, Ленин был глубоко убежден, что «право на дирижерскую палочку в партии может принадлежать только ему… право утверждалось с такой простотой и уверенностью, с какой говорят: 2x2=4. Для Ленина это была вещь, не требующая доказательств. Непоколебимая вера в себя, которую много лет позднее я называл его верою в свою предназначенность, предначертанность того, что он осуществит какую-то большую историческую миссию, меня сначала шокировала. В последующие недели от этого чувства мало что осталось, и это не было удивительным: я попал в Женеву в среду Ленина, в которой никто не сомневался в его праве держать дирижерскую палочку и командовать. Принадлежность к большевизму как бы предполагала своего рода присягу на верность Ленину, на покорное следование за ним».[60]
Нельзя сказать, что супруги в эмиграции маялись от безделья, но не вызывает сомнения, что переписка, споры с товарищами по партии и работа над статьями и рефератами оставляли вполне достаточный досуг для приятного времяпровождения. Летом же они старались выбраться куда-нибудь на природу. А когда приехали в Лондон осенью 1902 года готовить II съезд РСДРП, то, как писал Ильич матери: «Мы с Надей уже не раз отправлялись искать – и находили – хорошие пригороды с „настоящей природой”».[61] Надежда Константиновна в свою очередь вспоминала: «Мы во время эмиграции жили с Владимиром Ильичом в Лондоне. К нам приходил один товарищ, которым была написана прекрасная… книжка по английскому рабочему движению. Если он приходил и не заставал Владимира Ильича, он начинал со мной говорить на “женские” темы: скверно жить одному, как собака живёшь, бельё не стирано, хозяйство плохо, надо-де ему жениться, взять хозяйку в дом».[62]
Ленин и Крупская подобной «обывательщины» не допускали и домашним хозяйством почти не занимались, взвалив его на плечи Елизаветы Васильевны. Даже когда ленинская тёща хворала, посуду всё же мыла она, а не её дочь, у которой всё из рук валилось. Надя матери сочувствовала: «…Возня с мытьём посуды… здоровому человеку не беда, но больному плохо».[63] Кулинарные же способности Крупской даже у близких людей отбивали аппетит. Как-то ей пришлось в отсутствие Елизаветы Васильевны потчевать обедом ленинского зятя Марка Елизарова, мужа сестры Анны. Он попробовал и с тоской сказал: «Лучше бы вы “Машу” (т. е. прислугу. –
Ленин самым негативным образом оценивал экономическую политику самодержавия. В 1902 году он писал: «Хищническое хозяйство самодержавия покоилось на чудовищной эксплуатации крестьянства. Это хозяйство предполагало, как неизбежное последствие, повторяющиеся от времени до времени голодовки крестьян той или иной местности. В эти моменты хищник-государство пробовало парадировать перед населением в светлой роли заботливого кормильца им же обобранного народа. С 1891 года голодовки стали гигантскими по количеству жертв, а с 1897 г. почти непрерывно следующими одна за другой».[66]
С 17 июля по 10 августа 1903 года в Лондоне проходил II съезд РСДРП, подготовленный прежде всего Лениным, Мартовым и Плехановым. Собственно, до 24 июля (6 августа) съезд работал в Брюсселе, но бельгийская полиция вынудила его участников покинуть Бельгию, и им пришлось отправиться в Лондон. На съезде произошёл раскол РСДРП на две фракции: большевиков и меньшевиков, которые фактически превратились в самостоятельные партии, но окончательно они разделились организационно только в 1917 году.
Программа РСДРП состояла из программы-минимума и программы-максимума. Программа-минимум предполагала свержение монархии и установление демократической республики, а также уничтожение наследия крепостничества в деревне, в том числе возвращение крестьянам земель, отрезанных у них помещиками при отмене крепостного права (так называемых «отрезков»), введение 8-часового рабочего дня, признание права наций на самоопределение и установление равноправия наций. Программа-максимум была более радикальной и определяла в качестве конечной цели партии – построение социалистического общества через социалистическую революцию и диктатуру пролетариата.
Во время съезда с него ушли члены фракции «экономистов», не согласившиеся с пунктом о диктатуре пролетариата, и члены «Бунда», требовавшие своей монополии в работе с еврейским пролетариатом, но не поддержанные большинством участников съезда. Главный же раскол произошел между сторонниками Ленина и сторонниками Мартова. Они, в частности, по-разному трактовали пункт 1-й устава, определявший, кто может быть членом партии. Ленин так изложил суть спора: «В моём проекте это определение было таково: „Членом Российской социал-демократической рабочей партии считается всякий, признающий её программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и
Мартов и его сторонники настаивали, что ленинское определение чересчур сужает состав партии и исключает ее превращение в действительно массовую организацию. Формулировка Мартова получила большинство голосов и была принята съездом. Однако позднее съезд покинули «экономисты» и «бундовцы», и после этого все остальные пункты устава были приняты в ленинских формулировках. Точно так же при выборах в ЦК РСДРП сторонники Ленина после съезда получили большинство и стали назваться большевиками, а сторонники Мартова, оставшиеся в меньшинстве, стали называться меньшевиками. Правда, до 1905 года эти названия широко не использовались.
Ленин был очень дружен с Мартовым и очень ценил его как человека и марксиста, и очень жалел о политическом разрыве с ним. Владимир Ильич говорил Горькому: «Жаль – Мартова нет с нами, очень жаль! Какой это удивительный товарищ, какой чистый человек!»[68]
По словам М.И. Ульяновой, «особенно плохо чувствовал себя Владимир Ильич после II съезда партии (17 июля-10 августа 1903 года. – «Власть») с его расколом, который он переживал очень тягостно. На почве нервного расстройства у него обнаружилось в это время какое-то нервное заболевание, заболевание кончиков нервов, выражавшееся в сыпи, которая очень беспокоила Владимира Ильича. К врачу в Лондоне Владимир Ильич не обратился, так как это стоило довольно дорого, а средства у Ильичей (Владимира Ильича и Надежды Константиновны) были в обрез, и по совету К. Тахтарева, медика не то 4, не то 5 курса, Владимиру Ильичу смазали больные места йодом. Но это лишь усилило его страдания, и по приезде в Женеву пришлось всё же обратиться к врачу. Эта болезнь скоро прошла, но нервное равновесие установилось не скоро… Но отдых и здесь помог – прогулка пешком по Швейцарии восстановила его силы… Но и позднее, особенно в периоды обострявшейся склоки и дрязг, нервы Владимира Ильича приходили нередко в плохое состояние, бессонницы усиливались и он чувствовал себя больным. Однако бодрость и кипучая энергия не изменяли Владимиру Ильичу никогда».[69] Возможно, это было проявление ранней стадии нейросифилиса. Эта стадия начинается через 2–3 года после заражения. На этой и последующих стадиях сифилис уже не является заразным. Поэтому им не могли заразиться ни Надежда Крупская, ни Елизавета К., ни Инесса Арманд. У Ленина, по всей видимости, первичный сифилис протекал в слабо выраженной форме, и он не знал о своем заболевании.
Сохранившиеся от первой эмиграции три ленинских письма к жене поражают своим исключительно деловым тоном, отсутствием каких-либо “сантиментов”, как, например, в письме от 16 июля 1902 года: «Пожалуйста, не забудь: в моей аграрной статье есть цитата из Булгакова: т.? с.? Так нельзя оставить, и если я не приеду раньше и не увижу ещё корректуры, то ты вычеркни не всё примечание, а только эти слова…»[70] И остальное в том же духе. Молодая страсть уже куда-то испарилась. Не уверен, были ли уже в ту пору между Владимиром Ильичом и Надеждой Константиновной интимные отношения. Друг друга они воспринимали в первую очередь как товарищей по партии, делающих одно общее дело.
Окружающим эта работа была почти незаметна. Лишь Охранное отделение внимательно следило за деятельностью революционеров: эсеров, большевиков, меньшевиков, анархистов… Больше всего тревожили полицию и жандармерию эсеры своими дерзкими покушениями на высокопоставленных сановников. Большевики и меньшевики рассматривались как сравнительно безвредные теоретики, увязшие в бесконечных спорах на верандах парижских и женевских кафе. Их нелегальные газеты и брошюры поступали в Россию тоненьким ручейком и сами по себе не могли подточить устои самодержавия. Вероятно, большевики ещё долго пребывали бы в эмигрантской безвестности. Но тут грянула революция 1905 года.
Глава третья. Первая русская революция
Баррикады на Арбате во время революции 1905–1907 гг.
В.И. Ленин в 1905 г.
Инесса Федоровна Арманд.
До Первой русской революции влияние большевиков в России было очень невелико. В Петербурге организация насчитывала не более 1000 членов, из которых рабочих было не более 50, остальные – студенты, курсистки, люди свободных профессий, в особенности литераторы, мелкие чиновники, мелкая буржуазия. Крестьян не было вовсе. Потому-то так и ценились партийные функционеры с пролетарским прошлым. Самым известным среди них был будущий «всесоюзный староста» М.И. Калинин, в будущем многолетний формальный глава советского государства. Он вообще был крестьянином по рождению, но несколько лет работал токарем на петербургских заводах, прежде чем стать профессиональным революционером. Столь же ценился К.Е. Ворошилов, будущий многолетний нарком обороны. Он начинал свой трудовой путь слесарем на Екатерининском заводе ДЮМО и на паровозостроительном заводе Гартмана в Луганске.
Более или менее значительное число рабочих присоединилось к большевикам только после Октябрьского манифеста 1905 года, среди прочего, разрешившего в России политическую деятельность. После этого революционные партии могли существовать хотя бы полулегально. Но в Петербурге пролетариат все равно оставался под преимущественным влиянием меньшевиков и эсеров. Поэтому вооруженное восстание Ленин решил организовать в Москве. По свидетельству А.Д. Нагловского, «Ленин в своей «линии» был абсолютно твердокаменен. Ленин остался на своем. По его мнению, восстание было нужно и прекрасно, что оно было. От своих положений Ленин никогда не отступал, даже если оставался один. И эта его сила сламывала под конец всех в партии».[71] И Нагловский вспоминал, как еще накануне революции 1905 года Ленин в Женеве излагал перед ним тезисы о необходимости вооруженного восстания, независимо от его шансов на успех: «Что нужно делать? Нам нужно одно – вооруженное восстание! – повторял он тоном непререкаемой необходимости, повелительно и бесспорно. Когда же я указал, что в партийных кругах в России живет сомнение в том, что восстание едва ли может быть победным, Ленин сразу даже остановился.
– Победа?! – проговорил он. – Да для нас дело вовсе не в победе! – и делая правой рукой резкие движения, словно вбивая какие-то невидимые гвозди, Ленин продолжал: – От моего имени так и передайте всем товарищам: нам иллюзии не нужны, мы трезвые реалисты и пусть никто не воображает, что мы должны обязательно победить! Для этого мы еще слабы. Дело вовсе не в победе, а в том, чтобы восстаньем потрясти самодержавие и привести в движение широкие массы. А потом уже наше дело будет заключаться в том, чтобы привлечь эти массы к себе! Вот в чем вся суть! Дело в восстаньи как таковом! А разговоры о том, что «мы не победим» и поэтому не надо восстания, это разговоры трусов! Ну, а с ними нам не по пути!»[72]
Инесса Арманд в автобиографии писала: «В 1903 году попала за границу, в Швейцарию, и после короткого колебания между эсерами и эсдеками (по вопросу об аграрной программе) под влиянием книги Ильина „Развитие капитализма в России”, с которой впервые смогла познакомиться за границей, становлюсь большевичкой».[73] Как известно, под псевдонимом „Ильин” скрывался Владимир Ульянов. Так состоялось заочное знакомство И.Ф. Арманд с героем главного романа её жизни.
С началом революции Владимир Ильич и Надежда Константиновна вернулись в Россию. Вождь большевиков в Женеве 10 января 1905 года узнал о расстреле рабочей демонстрации в Петербурге. Крупская вспоминала: «Всех охватило сознание, что революция уже началась, что порваны путы веры в царя, что теперь совсем уже близко то время, когда „падёт произвол, и восстанет народ, великий, могучий, свободный…”».[74] Чтобы приблизить этот сладостный миг, Ленин торопился в Россию. Однако возвращение состоялось только после манифеста 17 октября, когда для большевиков появилась возможность легальной или хотя бы полулегальной деятельности.
В конце октября 1905 года Владимир Ильич по поддельным документам отбыл в Петербург. Первым делом после приезда он посетил могилы жертв «кровавого воскресения» на Преображенском кладбище. Неделей позже на родину выехала и Надежда Константиновна. В мемуарах она призналась: «Я за границей смертельно стосковалась по Питеру. Он теперь весь кипел, я это знала, и тишина Финляндского вокзала, где я сошла с поезда, находилась в таком противоречии с моими мыслями о Питере и революции, что мне вдруг показалось, что я вылезла из поезда не в Питере, а в Парголове. Смущённо я обратилась к одному из стоявших тут извозчиков и спросила: “Какая это станция?” Тот даже отступил, а потом насмешливо оглядел меня и, подбоченясь, ответил: “Не станция, а город Санкт-Петербург”».[75]
В Питере супруги одно время пытались жить вместе. Товарищи по партии достали им надёжные паспорта реально существующих лиц, которые можно было рискнуть прописать в полицейском участке. Но вскоре Владимир Ильич заподозрил, что за их квартирой следят. Они с Крупской опять поселились врозь, и виделись обычно в редакции газеты «Новая жизнь». Ленин участвовал в издании легальных большевистских газет, выступал на собраниях и митингах. Крупская ему помогала, но занималась главным образом канцелярской работой. Надежда Константиновна считалась секретарём ЦК, ведала перепиской с немногочисленными местными организациями РСДРП. О тех днях она вспоминала с воодушевлением: «Народу валило к нам уйма, мы его всячески охаживали, снабжали чем надо: литературой, паспортами, инструкциями, советами».[76]
Однако инструкции и советы не помогли в этот раз осуществить мечту большевиков о захвате власти вооружённым путём. После подавления в декабре 1905 года восстания рабочих Пресни в Москве, усилились репрессии против социалистических партий. Потребовалось усилить конспирацию.
Во время этого визита в Петербург Ленин и познакомился, в самом конце 1905 года, с Елизаветой К. Впрочем, таким ли было настоящее имя незнакомки, действительно ли с буквы К. начиналась подлинная фамилия её мужа, мы не знаем. Ведь ей приходилось скрываться не только от НКВД, где, очевидно знали истинные анкетные данные ленинской знакомой, раз раньше платили ей субсидию. Скрывать своё прошлое приходилось, вероятно, и от парижских друзей, а, возможно, и от мужа. Поэтому далеко не факт, что мемуаристку звали Елизаветой и что её фамилия действительно начиналась на К. Но я буду называть её этим именем, поскольку установить её личность до сих пор не удалось.
Вот что рассказала Елизавета К. о своей жизни до того, как произошла знаменательная встреча: «В это время я была ещё очень молода, но уже успела выйти замуж и – уже – разойтись с моим мужем, который был не русской национальности. Как много других молодых дам и барышень петербургского общества той эпохи, я с одинаковым интересом относилась к самым различным и даже противоположным проявлениям духовной жизни столицы. Бывала в Вольно-экономическом обществе, где марксисты и антимарксисты ломали копья в диспутах на самые отвлечённые темы политэкономии. Посещала собрания писателей и поэтов декадентского толка. Ходила на митинги, где социал-демократы, большевики и меньшевики, и их противники, эсеры, предавали анафеме друг друга, чтобы с той же горячностью предавать затем анафеме “царизм”. Мне случалось встречаться тогда с людьми, которые позже “вошли в историю”. Я хорошо помню, например, В.Р. Менжинского, который тогда был молодым помощником присяжного поверенного и был, с одной стороны, тесно связан с довольно развратными и ультрабуржуазными кругами (в частности, с кружком поэта Кузмина) (тонкий намёк на нестандартную сексуальную ориентацию будущего заместителя и преемника Дзержинского, поскольку о гомосексуализме Михаила Кузмина было известно достаточно широко. –
О знакомстве же с Лениным Елизавета К. вспоминала в почти эпической манере: «1905 год. Зима. Сильный мороз. Невский проспект покрыт снегом. В качестве эмансипированной и свободной женщины я иду обедать одна в небольшой кабачок-подвал, который находится в одной из боковых улиц близ Невского и посещается писателями, журналистами, артистами». Здесь Елизавета увидела своего знакомого, большевика Пэ-Пэ (так, инициалами, обозначает его мемуаристка). Вместе с Пэ-Пэ обедал, отдавая должное татарской кухне кабачка, какой-то незнакомец, который был представлен Елизавете Виллиамом Фреем. Девушка спросила: «Вы англичанин?» Ленин (а это был он) лукаво усмехнулся: «Не совсем». И оглядел её взглядом, где любопытство было смешано с подозрительностью. Не укрылось от Лизы и то, что Виллиам Фрей почти обо всём говорил с презрительной усмешкой. Он в целом не произвёл на неё сильного впечатления: «Голос его не был неприятен. Он очень сильно картавил. Рыжему цвету его волос курьёзно соответствовали красноватые пятна, усеивавшие его лицо и даже руки. Но, в общем, в его внешности не было ничего особенного, и признаюсь, я была очень далека от мысли, что я нахожусь в присутствии человека, от которого должна была зависеть судьба России».[78]
Встречи наедине не проходят бесследно. Между 35-летним Владимиром Ильичом и Елизаветой К., которая, несомненно, была значительно младше его, возникает уже некоторая взаимная симпатия. Лиза рассказала об этом так: «Всё это вместе взятое, “явки”, где мой таинственный гость принимал не менее таинственных конспираторов, наш тэт-а-тэт за самоваром, который мы ставили вместе, ответственность, которую я несла за безопасность моего гостя, и доверие, которое он оказывал мне, – всё это создавало между нами атмосферу близости. Но Виллиам Фрей совершенно не пользовался этим, чтобы ухаживать за мной. Он производил впечатление человека очень неловкого и малоопытного в обращении с женщинами и старательно избегал всех тех тем, которые большинство мужчин любят затрагивать, когда они находятся наедине с не старой и не очень безобразной женщиной. Но я инстинктивно чувствовала, что я ему нравлюсь. Однажды я обожгла себе руки угольком, выпавшим из самовара, который мой гость раздувал слишком сильно. Я вскрикнула от боли. Он обернулся и, схватив мою руку, поцеловал её и потом покраснел, как провинившийся школьник. Вероятно, ему стало очень неловко, потому что в этот день он сократил свой визит, отказался слушать музыку и ушёл со смущённым и недовольным видом. Обычной иронической и слегка презрительной усмешки не было и следа…».[79]
Елизавете К. понадобилось на несколько недель уехать за границу. Поэтому Ленину пришлось прекратить «явки» на её квартире. Когда же она вернулась в Петербург, Виллиама Фрея там уже не было.
Владимир Ильич и Надежда Константиновна в апреле 1906 года отправились в Стокгольм на IV Объединительный съезд РСДРП. В мае они вернулись в Петербург. 9-го числа Ленин (под фамилией Карпов) с большим успехом выступил на митинге в Народном доме графини Паниной, где были представители различных партий: кадеты, эсдеки, эсеры. По мнению современников, Ленин не был особо выдающимся оратором. А.Д. Нагловский утверждал, что «Ленин вообще не обладал ораторским дарованьем, к тому же Ленину всегда была нужна аудитория, которая к его идеям была хотя бы минимально подготовлена».[80] Убеждать же в правоте большевиков непросвещенные массы он не очень умел.
Крупская продолжала выполнять функции связной и секретаря. Жили они с Лениным порознь. О романе Ленина с Елизаветой К. Крупская ничего не знала. После того, как 8 июля 1906 года была распущена Дума и подавлены восстания в Свеаборге и Кронштадте, оставаться в Петербурге стало опасно. Ленин и Крупская перебрались в Финляндию, на станцию Куоккала, где поселились на даче, снимаемой одним социал-демократом. Надежда Константиновна постоянно курсировала между Куоккалой и Петербургом, доставляя ленинские статьи и инструкции. Их она передавала на постоянной явке в Технологическом институте. Вскоре на даче в Куоккале поселилась и Елизавета Васильевна, взявшая в свои руки домашнее хозяйство.
Осенью 1906 года Владимир Ильич попытался возобновить роман с Елизаветой К. Он отправил строптивой возлюбленной краткое письмо с просьбой о встрече: «Напиши, не откладывая и точно, где именно и когда именно мы должны встретиться; а то может выйти задержка и недоразумения. Твой…»[81] Любопытно, что каким именем подписывал Ильич адресованные ей письма, Елизавета ни разу не указала. Может быть, «Виллиам Фрей» (в целях конспирации)?
На этот раз ответа от Лизы не последовало. Ленин и Крупская между тем жили как будто душа в душу. 27 июня 1907 года Владимир Ильич писал матери из приморского финского городка Стирсудден: «Здесь отдых чудесный, купанье, прогулки, безлюдье. Безлюдье и безделье для меня лучше всего». Надежда Константиновна в том же письме добавила: «Дорогая Марья Александровна, Володя не имеет обыкновения писать поклоны, и потому я сама за себя и за маму шлю Вам привет… Могу подтвердить, что отдыхаем мы отлично, разнесло нас всех так, что в люди неприлично показаться… Лес тут сосновый, море, погода великолепная, вообще всё отлично. Хорошо и то ещё, что хозяйства нет никакого».[82] И это писалось в те дни, когда десятки и сотни революционеров, в том числе товарищей Ленина по партии, а также случайных лиц, ни в каких преступлениях против власти не замешанных, на собственных шеях узнали, что такое «столыпинский галстук», будучи повешены или расстреляны по приговорам «скорострельной юстиции» – военно-полевых судов. Через какое-нибудь десятилетие Ильич устроит такую кампанию бессудного террора, по сравнению с которой столыпинская эпоха смотрится чуть ли не образцовой в плане соблюдения прав человека, а военно-полевые суды – едва ли не идеальным судопроизводством.
Глава четвертая. Вторая эмиграция
Владимир Ильич Ленин (1870–1924). Фотограф Е. Валуа.
В. И. Ленин на прогулке в горах Татры в окрестностях местечка Закопане.
Газета «Правда», выходившая до Февральской революции за границей и распространявшаяся в России.
После переворота 3 июня 1907 года, роспуска Думы и краха надежд на скорое наступление нового подъёма революции, даже в Финляндии для Ленина стало слишком опасно. В декабре 1907 года Владимир Ильич по льду переправился в Швецию. Во время перехода через Финский залив он чуть не погиб, едва не угодив в полынью. Через несколько дней в Стокгольме к нему присоединилась Надежда Константиновна. Она добиралась более безопасным путём, по железной дороге, поскольку полиция не искала её столь тщательно, как вождя большевиков, и риск при пересечении границы по чужим документам не был слишком большим.
Супруги прожили в Стокгольме недолго. В начале января 1908 года Ленин и Крупская перебрались в хорошо знакомую им Женеву. Здесь всё уже было привычно и, в отличие от Швеции, не было проблем с языковым барьером: и немецким, и французским оба владели, по крайней мере, на уровне, достаточном для повседневного общения.
Большевик В.В. Адоратский вспоминал, как он в Женеве в 1908 году спросил у Ленина, как бы тот стал действовать, если бы оказался в роли Робеспьера: «…Речь зашла о будущей революции. Уже по опыту 1905 г. было ясно, что ближайшая революция неизбежно даст власть в руки нашей партии. Возникал вопрос, как быть со слугами старого режима. Таким образом, снова, и уже в присутствии самого Владимира Ильича, ставился вопрос о том, каков будет Владимир Ильич в роли «Робеспьера». Владимир Ильич полушутя наметил такой план действий: «Будем спрашивать: ты за кого? За революцию или против? Если против – к стенке, если за – иди к нам и работай». Надежда Константиновна, присутствовавшая при разговоре (мы сидели втроем в комнате), заметила скептически: «Ну вот и перестреляешь как раз тех, которые лучше, которые будут иметь мужество открыто заявить о своих взглядах». Замечание это было, может быть, отчасти, и справедливо, но, тем не менее, Владимир Ильич всё-таки был прав. Так, приблизительно, происходило и в действительной революции, и как же иначе было действовать?»[83]
По свидетельству М.И. Ульяновой, «жизнь в эмиграции с ее сутолокой, дрязгами, нервностью и далеко не обеспеченным материальным положением не могла не сказаться на здоровье Владимира Ильича. Временами у него бывала бессонница и головные боли; нервы приходили в плохое состояние, и порой он чувствовал себя из-за этого совершенно неработоспособным…»[84]
В той же «Иллюстрированной России» другой мемуарист, укрывшийся под псевдонимом «Летописец», в 1933 году в статье «Ленин у власти» (мы к ней ещё вернёмся) утверждал: «Как всякий доктринёр, Ленин больше думал о будущем, чем о настоящем. Но будучи доктринёром, и в этом было отличие Ленина от большинства других доктринёров, Ленин не переставал быть и величайшим оппортунистом, а оппортунизм его сторонниками принимался и выдавался за реализм. Ленин никогда не брезговал никакими средствами для достижения своих целей».[85] В справедливости этого последнего вывода Елизавете К. в дальнейшем пришлось убедиться на собственном опыте, что и привело её к окончательному разрыву с Лениным.
Ленин пытался заинтересовать Лизу входившим в моду в ту пору новым международным языком эсперанто. В начале 1909 года он предлагал выслать ей специальные брошюры об этом языке, отмечая, что на нём говорит уже до 1 млн. человек. Владимир Ильич считал, что эсперанто очень удобно использовать на международных конгрессах. Он отмечал, что язык «благозвучен» и прост – «грамматику можно изучить в несколько часов».[86] Ленин, очевидно, надеялся использовать эсперанто на международных социалистических конференциях, где было бы немало делегатов, особенно из России, не владеющих основными европейскими языками. Он стремился к упрощению сложного, чтобы сделать сложное, в том числе и марксизм, доступным массе. Но Лизе, похоже, это стремление не очень нравилось.
Следующая встреча Виллиама Фрея и Елизаветы К. произошла в Швейцарии уже во второй половине 1909 года. К тому времени произошло знакомство Ленина с Инессой, и чувства вождя большевиков в какой-то момент оказались разделены уже между тремя женщинами: Надеждой Крупской, Елизаветой К. и Инессой Арманд.
Сохранился рассказ большевички Елены Власовой о встрече Ленина с Инессой Арманд. Власова, знавшая Инессу по совместной работе в Москве, была поражена происшедшей в ней перемене: «В мае 1909 года я её снова встретила уже в Париже, в эмигрантской среде. Первое, что у меня вырвалось при встрече, это возглас: “Что с вами случилось, Инесса Фёдоровна?” Инесса грустно ответила: “У меня большое горе, я только что похоронила в Швейцарии очень близкого мне человека, умершего от туберкулёза”. Глаза Инессы были печальны, она очень осунулась и была бледна. Я поняла, что об этом больше говорить не следует, – Инесса страдает… Встреча эта произошла в одном из парижских “кафэ”, где собиралась наша группа. Началось собрание. Владимир Ильич делал доклад. Инесса уже всей душой была здесь».[87] Вероятно, в тот момент и зародилось её чувство к Ленину. Но долго встречаться им в тот раз не пришлось – осенью Инесса уехала в Брюссель, где поступила в университет. Через год она получила диплом лиценциата экономических наук – что-то близкое нашей нынешней степени кандидата наук. Вернувшись из Брюсселя в Париж, Инесса посещала Сорбонну, а в Берне, в первые месяцы после начала Первой мировой войны, у неё даже возникла мысль написать докторскую диссертацию. Однако занятость революционной работой заставила её забыть о научной карьере.
Когда в ноябре 1909 года в Брюссель на заседание Международного Социалистического Бюро прибыл Ленин, их знакомство с Инессой получило продолжение. По его рекомендации летом 1910 года Арманд переехала в Париж. Они вместе с Лениным преподавали в партийной школе в Лонжюмо летом 1911 года, и между ними постепенно возникла любовь.
Судя по донесениям полицейской агентуры, обильно представленной среди слушателей школы, лекции Инессы в Лонжюмо на тему «История социалистического движения в Бельгии» не пользовались популярностью, так как она была слабым лектором.
А вот какое описание внешности Арманд оставила полицейская агентура: «Инесса (партийный псевдоним, специально присвоенный на время преподавания в школе) – интеллигентка с высшим, полученным за границей, образованием; хотя и говорит хорошо по-русски, но, должно думать, по национальности еврейка; свободно владеет европейскими языками; её приметы: около 26–28 лет от роду, среднего роста, худощавая, продолговатое, чистое и белое лицо; тёмно-русая с рыжеватым оттенком; очень пышная растительность на голове, хотя коса и производит впечатление привязанной; замужняя, имеет сына 7 лет, жила в Лонжюмо в том же доме, где помещалась и школа; обладает весьма интересной наружностью».[88]
Здесь перепутано очень многое. Инесса, как мы знаем, – это паспортное имя нашей героини, а не партийный псевдоним. Другое дело, что товарищи по партии Инессу (при рождении она была крещена в англиканство как Инесса Елизавета, но в России ее называли по первому имени) Фёдоровну Арманд обычно называли просто Инессой. В ней не было ни капли еврейской крови. Возможно, еврейкой агент назвал Арманд потому, что именно к евреям полиция относила обыкновенно большинство революционеров неустановленной национальности, памятуя, что евреи среди всех национальных меньшинств в наибольшей степени представлены в революционном движении. И что очень характерно – агент омолодил Инессу на целых 10 лет – так молодо и привлекательно она выглядела. Несомненно, Инесса обладала очень интересной внешностью и обратила на себя внимание как Владимира Ильича, так и слушателей школы, но только как симпатичная женщина, а не как запоминающийся лектор. Да и социалистическое движение в Бельгии вряд ли было так уж интересно русским рабочим.
Внешность Инессы была особенно выигрышной на фоне внешности жены Ленина. Она также описана одним из слушателей школы в Лонжюмо, по совместительству подрабатывавшим в Московском Охранном отделении: «Вся без исключения переписка школьников с родными и знакомыми велась через “Надежду Константиновну”, жену Ленина, тесно соприкасающуюся с ЦО (Центральным Органом, в то время – газетой «Социал-Демократ». –
Приметы “Надежды Константиновны”: около 36–38 лет от роду, выше среднего или даже высокого роста, худощавая, продолговатое бледное с морщинками лицо, тёмно-русая, интеллигентка, носит причёску и шляпу; детей не имеет; живёт с мужем и старухой матерью в Лонжюмо».[89]
В Лонжюмо Крупская занималась почти тем же, что и агенты-провокаторы Охранки: перлюстрировала письма слушателей. Как и в случае с Арманд, автор полицейского донесения посчитал, что имя и отчество жены Ленина – всего лишь партийная кличка. А вот в возрасте Надежды Константиновны ошибся гораздо меньше, чем в случае с Инессой Фёдоровной – всего лишь на 5 лет. И портрет Крупской дал малопривлекательный.
Не исключено, что это описание Крупской подготовил рабочий из Иванова-Вознесенска С. Искрянистов. В Лонжюмо он был известен под псевдонимом «Василий», а охранному отделению – как агент «Владимирец». Надежда Константиновна вспоминала о «Василии»: «Он был очень дельным работником. В течение ряда лет занимал ответственные посты (в партии. –
Крупская так описала начало своего с Лениным близкого знакомства с Арманд: «В 1910 году в Париж приехала из Брюсселя Инесса Арманд и сразу же стала одним из активных членов нашей парижской группы. Она жила с семьёй, двумя девочками и сынишкой. Она была очень горячей большевичкой, и очень быстро около неё стала группироваться наша парижская публика».[91] Инесса, свободно владевшая французским языком, занималась им с недавно прибывшими эмигрантами, помогала им устроиться в большом и незнакомом городе, первое время служила им вроде гида-проводника. Но, Ленин, похоже, каких-то серьёзных чувств к ней тогда ещё не питал. Он по-прежнему был увлечен Елизаветой К.
Ильич и Лиза встретились вновь в августе или сентябре 1910 года в окрестностях Женевы. Ленин приехал туда не из Парижа, а с острова Капри, где виделся с Горьким. По воспоминаниям Елизаветы К., Владимир Ильич отзывался о знаменитом писателе далеко не однозначно: «О Горьком Ленин говорил с симпатией, но вместе с тем, и с нескрываемой иронией. Он рассказывал мне, как он ездил с Горьким на рыбную ловлю. Лодка с двумя матросами. Один гребёт. Другой насаживает червяка на крючок и подаёт удочку Горькому, которому остаётся только забросить леску в воду. Когда попалась рыба, матрос снимает её с крючка и так всё время… Ленин говорил, шутя, что именно так русские помещики в крепостное время ловили рыбу со своей челядью».[92]
Елизавета К. почувствовала, что у её любовника и «буревестника революции» есть какая-то общая тайна: «Ленин, должно быть, любил Горького. Но было, несомненно, что-то скрытое от непосвящённых, что связывало их. (Позже я узнала, что Горький был хранителем некоторых сумм, принадлежавших партии, но происхождения тёмного: деньги, добытые экспроприациями и пр.)».[93]
Денежные тайны у Ленина, безусловно, были, и не только в отношениях с Горьким, через которого, в частности, было получено 100 тыс. рублей из наследства Саввы Морозова. Это была страховая премия на случай смерти миллионера, застрелившегося в Каннах 26 мая 1907 года. Савва Тимофеевич завещал эти деньги жене Горького М.Ф. Андреевой, которая и передала их большевикам – Ленину, Красину и Богданову. Однако издание партийной литературы и содержание нигде не работающих профессиональных революционеров обходилось в копеечку. Деньги нужны были постоянно.
Вообще, ни одна политическая партия без достаточного финансирования не стоит на практике ничего, как бы ни были привлекательны для масс её лозунги. А для получения денег на революцию все средства были хороши. Например, большевикам удалось получить значительную часть наследства сочувствовавшего им мебельного фабриканта и племянника С.Т. Морозова Николая Павловича Шмита методами, которые больше пристали брачным аферистам. Сам Шмит был арестован по делу о декабрьском вооружённом восстании в Москве и покончил с собой в тюрьме в феврале 1907 года. Две его сестры-наследницы Екатерина и Елизавета вышли замуж за большевиков Андриканиса и Таратуту, которым Ленин поставил задачу передать шмитовские деньги в распоряжение партии.
Виктор Таратута образцово выполнил поручение. 21 февраля 1909 года его жена Елизавета передала большевикам все доставшиеся ей от брата деньги и акции, что и было оформлено специальным протоколом заседания расширенной редакции большевистской газеты «Пролетарий» в Париже под председательством Ленина. А вот Андриканис убедил свою несовершеннолетнюю жену Екатерину, что гораздо лучше шмитовский капитал оставить себе и безбедно жить на него в славном городе Париже. Конфликт был урегулирован третейским судом в Париже в 1908 году с участием эсеров – было решено передать деньги Шмита большевикам. Но Андриканис в итоге передал партии Ленина только незначительную часть наследства, а когда ему стали грозить партийным судом, заявил о выходе из партии.
Однако и суммы, полученной через Таратуту, вполне хватило бы для безбедной жизни. Ленин получил более четверти миллионов франков, а по некоторым оценкам – даже значительно больше, чем полмиллиона. Однако в начале 1910 года под давлением Международного Социалистического бюро была предпринята попытка объединения большевиков и меньшевиков. В результате деньги из шмитовского наследства поступили в распоряжение так называемых «держателей» – авторитетных германских социал-демократов Карла Каутского, Франца Меринга и Клары Цеткин. Они должны были выдавать средства представителям обеих фракций российской социал-демократии. В дальнейшем Ленин пытался добиться права для большевиков единолично использовать наследство Шмита.
Крупская о прогулках мужа с Елизаветой К., разумеется, ничего не знала. И вообще, судя по всему, находилась в то время в Париже, куда они с Ильичом переселились ещё в декабре 1908 года. Инесса же тем временем становилась всё более необходимым вождю человеком. Она переводила на французский его речи и рефераты, а также сделалась секретарём Комитета Заграничной организации РСДРП. Когда в августе 1910 года Ленин с немалым трудом достал два билета на Копенгагенский конгресс II Интернационала, один из них он отдал Инессе. Крупская в статье, посвящённой памяти Инессы Арманд, вспоминала: «Зимой 1911 года она с детьми поселилась в доме рядом с домом, где мы жили тогда. Мы виделись каждый день. Инесса стала близким нам человеком. Очень любила её и моя старушка-мать. Инесса умела всегда её разговорить; светлело в доме, когда Инесса приходила. Никогда ни к чему Инесса не относилась равнодушно, всегда всё близко принимала к сердцу».[94]
Ленин в марте 1911 года в «Полемических заметках» утверждал: «Честность в политике есть результат силы, лицемерие – результат слабости».[95] На самом деле обманывать противников (а таковыми Владимир Ильич считал всех, кто не поддерживал большевиков) он считал не только возможным, но и необходимым.
Лиза К. вспоминала о Ленине: «Его две черты были… необъятная гордость и большое недоверие к людям. Был ли он “аморалист”? Я думаю, что обыкновенное – скажем, “буржуазное”, – понятие о морали не применимо в данном случае, потому что самое это понятие было ему чуждо. “Революция” и “партия” были единственной большой страстью его жизни, но он смотрел на себя как на вождя этой революции и этой партии. Чтобы добиться триумфа партии, который он инстинктивно смешивал со своим собственным триумфом; чтобы прийти к победе революции, которую он смешивал со своей личной победой,
В октябре 1911 года Ленин писал Лизе К. по поводу итало-турецкой войны: «Вот сегодня уже я прочёл, что итальянцы отменили рабство в Триполи. Значит, младотурецкая конституция, 3 года просуществовав, не мешала оставаться крепостному рабству в Триполи; значит, вот уже и выиграли туземцы, потому что, если их и будут бить по “свободе”, то уже не так “до бесчувствия”, как при рабстве, когда и убить можно, да и вообще при турецких порядках “секир-башка” совершалось свободнее, чем будет при итальянцах. Затем ещё общеполитическое соображение: 1) Я не прочь, чтобы итальянцам их “аннексия” подороже досталась, чтобы и Турция, и Италия поистощились. Это “нам” на руку, потому что, что ни говори, – проливы-то “нам” нужны; они много дадут и в политике, и в торговле, и в мореплавании (и мне лично было бы желательно побыть земским статистиком в Константинополе или в каком-нибудь Буюк-Даре и т. д.). 2) Когда Италия захватит Триполи (Триполитанию тож), то она больше должна бояться Франции, которая в случае “конфликта” может эту самую “Триполиталию” забрать в свои лапы. Теперь Италии останется только заграбастывать свою “ирреденту” (населённые итальянцами территории. –
Писал Ленин Лизе и по поводу Балканской войны. Вот его письмо конца 1912 года: «Что касается твоих опасений насчёт войны, то я их теперь не разделяю. Как только начались конференции в Лондоне, я стал думать, что на них дело кончится благополучно: у сербов убавят для Австрии, у болгар и греков для Турции – и все помирятся, т. е. не будет европейской войны, а турки-то с балканцами, может быть, ещё и возобновят, если турок кто-нибудь подуськает. Во всяком случае, результаты войны будут выгодны для балканских государств и для России (имея, конечно, в виду официальную политику и дипломатию), а для Австрии невозградимые убытки. В случае войны с Россией турки мало могут помочь австрийцам, против же них новая сила в виде балканского союза, и ход их через Ново-Базарский Санджак по ту сторону Митровицы закрыт навсегда. Когда же балканцы оправятся от войны в финансах и армиях, то Австрия, в случае европейской войны, может рассыпаться…»[98]
Некоторые прогнозы Ленина оказались точны, другие – абсолютно неверны. В чём-то он угадал, в чём-то ошибся. Что ж, так случается со всеми политическими прогнозами, которые никогда не бывают полностью правильны или полностью ошибочными. Отмечу, что Ленин очень точно предсказал состав коалиций, столкнувшихся друг с другом в Первой мировой войне. В частности, он предвидел переход Италии на сторону Антанты, распад Австро-Венгрии в результате поражения в мировой войне. Не ошибся Ленин и в том, что за 1-й Балканской войной вскоре последует 2-я. Вот только состав её участников определил неверно. Не Турция и балканский союз столкнулись во 2-й Балканской войне, а два главных участника балканского союза – Сербия и Болгария. Так что балканский союз, вопреки ленинскому прогнозу, никакой роли в будущей европейской войне не сыграл. В сроках начала этой войны Ильич тоже сильно ошибся. Он отнюдь не рассматривал Балканскую войну как пролог к мировой войне, каким она фактически стала.
Весьма интересно следующее обстоятельство. Из ленинских писем Елизавете К. совершенно очевидно, что никаким сторонником Центральных держав вождь большевиков никогда не был. Не меньше чем краха России, он желал краха в результате войны Австро-Венгрии и Турции. И чтобы ещё перед поражением русская армия успела бы захватить Константинополь (Стамбул) и Черноморские проливы. Очевидно, Ленин не слишком-то верил в наступление мировой революции в Европе. И рассчитывал, что революционная Россия сможет завоевать обширный плацдарм в Восточной Европе и Турции, а затем начать распространение пожара революции в Германии, Англии, Франции, в странах Востока.
Внешнеполитическая программа Ленина на удивление совпадала с программой царской России. Гегемония в славянском мире, контроль над Проливами. И никакое международное право не должно было ограничивать революцию, которую должна была нести другим народам на своих штыках русская революционная армия. По сути – то же стремление к мировому господству, которое толкнуло руководителей Германии к развязыванию двух мировых войн. Только лозунги разные. В одном случае – «приобретение жизненного пространства». В другом – «торжество пролетарской революции во всём мире». Потому-то Ленин отнюдь не собирался осуждать агрессию Италии против Турции и как будто ничего не имел против того, чтобы внешнеполитические акции проводились по принципу, отражённому в строках крыловской басни: “Ты виноват лишь тем, что хочется мне кушать!” Цинизм в политике он одобрял и чувствовал, что в случае прихода к власти в России большевикам придётся действовать так же, как действовали итальянцы по отношению к туркам. А для оправдания любой агрессии достаточно только выставить жертву агрессии чудовищем.
Как и в случае с Елизаветой К., музыка сыграла большую роль и в отношениях Ленина с Инессой Арманд. Можно сказать, что его роман с Инессой, превосходной пианисткой, развивался под пленяющие звуки Моцарта и Бетховена, Шопена и Баха.
Летом 1912 года Инесса Фёдоровна Арманд вместе с другим партийцем, Георгием Ивановичем Сафаровым, отправилась нелегально в Петербург, чтобы активизировать работу местных большевиков в преддверие выборов в Государственную Думу. Ехала она с паспортом польской крестьянки Франциски Казимировны Янкевич. По дороге Инесса заехала в краковское предместье Звежинец, где с 22 июня 1912 года жили Ленин и Крупская. Там она задержалась на два дня, получив от Ильича необходимые адреса и явки.
В Питер Арманд и Сафаров прибыли благополучно, провели там больше двух месяцев, посетили несколько собраний рабочих, где агитировали за одобренных Лениным кандидатов в Думу. О печальном финале их миссии Сафаров рассказал так: «12 сентября приехал в Питер бежавший из ссылки товарищ Сталин. 14 сентября я, Инесса и ещё кое-кто из Петербургского Комитета были арестованы. Но организация уже стояла на крепких ногах, и провал наш не помешал провести т. Бадаева рабочим депутатом Красного Питера».[99] Всего тогда арестовали 20 человек. 20 марта 1913 года Инесса вышла на свободу под залог в 5400 рублей, который внес её бывший муж Александр Арманд. Через Финляндию она выехала в Стокгольм, а оттуда направилась в Галицию к Ленину. Её приезд в сентябре пришёлся как раз на время работы социал-демократической конференции в Поронине. Крупская вспоминала: «В середине конференции приехала Инесса Арманд… Энергии у ней не убавлялось, с ещё большей страстностью относилась она ко всем вопросам партийной жизни (только ли партийной? –
В Кракове осенью 1913 года Инесса Арманд окончательно влюбилась во Владимира Ленина. Об этом свидетельствует её письмо Ленину, написанное в декабре 1913 года. Похоже, это было вообще первое письмо Инессы Ильичу, положившее начало их многолетней переписке: «Дорогой, вот я и в ville Lumière (светлый город (фр.), так называли Париж. –
Много было хорошего в Париже и в отношениях с Н.К. В одной из наших последних бесед она мне сказала, что я ей стала дорога и близка лишь недавно. А я её полюбила почти с первого знакомства. По отношению к товарищам в ней есть какая-то особая чарующая мягкость и надёжность. В Париже я очень любила приходить к ней, сидеть у неё в комнате. Бывало, сядешь около её стола – сначала говоришь о делах, а потом засиживаешься, говоришь о самых разнообразных материях, может быть, иногда и утомляешь её. Тебя я в то время боялась пуще огня. Хочется увидеть тебя, но лучше, кажется, умерла бы на месте, чем войти к тебе, а когда ты почему-либо заходил в комнату Н.К., я сразу терялась и глупела. Всегда удивлялась и завидовала смелости других, которые прямо заходили к тебе, говорили с тобой. Только в Лонжюмо и затем следующую осень в связи с переводами и пр. я немного попривыкла к тебе. Я так любила не только слушать, но и смотреть на тебя, когда ты говорил…»[101]
По прочтении этого письма становится совершенно очевидно: Инесса Арманд Ленина очень сильно любила. Он к влюбленной поклоннице тоже был неравнодушен. Но любил ли Ленин Инессу? Думаю, тогда, в 1913-м, ещё нет. Иначе почему настоял на расставании, не отвечал на письма? Ведь Инесса готова была оставаться если не в Кракове, то хотя бы на галицийском курорте Ароза отнюдь не для революционной работы, а лишь затем, чтобы быть поблизости от предмета своей любви. Но Ильич был непреклонен и настоял на отъезде Инессы в Париж, – туда, где произошла их первая встреча.
Осенью 1914 года Ленин, Крупская и Арманд вместе жили в Берне. Надежда Константиновна вспоминала об этом совершенно спокойно, в идиллическом описании швейцарской природы никак не обнажая внутренний драматизм ситуации: «Жили на Дистельвег – маленькой, чистенькой, тихой улочке, примыкавшей к бернскому лесу, тянувшемуся на несколько километров. Наискосок от нас жила Инесса, в пяти минутах ходьбы – Зиновьевы, в десяти минутах – Шкловские. Мы часами бродили по лесным дорогам, усеянным осыпавшимися жёлтыми листьями. Большею частью ходили втроём – Владимир Ильич и мы с Инессой. Владимир Ильич развивал свои планы борьбы по международной линии. Инесса всё это горячо принимала к сердцу. В этой развёртывавшейся борьбе она стала принимать самое непосредственное участие: вела переписку, переводила на французский и английский языки разные наши документы, подбирала материалы, говорила с людьми и пр. Иногда мы часами сидели на солнечном откосе горы, покрытой кустарниками. Ильич набрасывал конспекты своих речей и статей, оттачивал формулировки, я изучала по Туссену итальянский язык. Инесса шила какую-то юбку и грелась с наслаждением на осеннем солнышке…»[102]
24 января 1915 года Ильич писал Инессе по поводу задуманной ей брошюры о свободе любви: «„Даже мимолётная страсть и связь” “поэтичнее и чище”, чем “поцелуи без любви” (пошлых и пошленьких) супругов. Так Вы пишете. И так собираетесь писать в брошюре. Прекрасно. Логичное ли противопоставление? Поцелуи без любви у пошлых супругов
Бедный Ильич! Даже в столь деликатной сфере как любовь он не мог отрешиться от вопросов классовой борьбы. Разбирая то, что собиралась писать на эту тему любящая его и любимая им женщина, Ленин не в последнюю очередь был озабочен тем, чтобы не лить воду на мельницу классовому врагу. Вдруг слова Инессы супостат перетолкует как-нибудь в свою пользу, да ещё дезориентирует рабочих в столь жизненно важном вопросе. Пролетарский брак вождь большевиков представлял себе чем-то идеальным, неземным, в реальной жизни почти не встречающимся. Да и то сказать, с пролетариатом Ильич никогда не сталкивался, его жизнь знал в лучшем случае по литературе, художественной и публицистической. Инесса же с заоблачных высей, судя по приводимым в ленинском письме цитатам из её послания, спустилась на грешную землю. Она-то ведь хорошо знала быт рабочих на пушкинской фабрике Армандов, знала, что их отношения друг с другом совсем не идеальные и по сравнению с отношениями в среде крестьян или интеллигенции ничем не отличаются в лучшую сторону. Потому и писала о пролетарской проституции, о зависимости пролетарок от хозяев и управляющих, невозможности противостоять сексуальным домогательствам тех, кто на фабрике власть имеет.
Ленин, похоже, никогда не испытывал «мимолётной страсти» и плохо понимал, что же это такое. Идеалом он, наверное, считал любовь в браке. Но сам это прекрасное чувство, если и переживал, то, думается, не с Надей, а только с Лизой и Инессой. Для Ильича «мимолётная страсть» – скорее нечто «грязное», а не «чистое». У Инессы любовного опыта и опыта полноценной семейной жизни, с воспитанием детей, было гораздо больше. Она знала, что настоящая любовь может быть и на всю жизнь, и на краткие мгновения. Ленин писал о «свободной любви» казённо-юридическим языком (сказывалось полученное им юридическое образование). Составленный Инессой план брошюры и её письма к Ленину до нас не дошли. Но даже по немногим цитатам можно судить, что писала она на эту тему страстно, стараясь дойти до сердца будущих читательниц – работниц.
В марте 1915 года Крупскую постигло горе. У неё умерла мать. Надежда Константиновна со светлой грустью вспоминала о Елизавете Васильевне: «Была она близким товарищем, помогавшим во всей работе… Вела хозяйство, охаживала приезжавших и приходящих к нам товарищей… Товарищи её любили. Последняя зима была для неё очень тяжёлой. Все силы ушли. Тянуло её в Россию, но там не было у нас никого, кто бы о ней заботился. Они часто спорили с Владимиром Ильичом, но мама всегда заботилась о нём, Владимир был к ней тоже внимателен. Раз как-то сидит мать унылая. Была она отчаянной курильщицей, а тут забыла купить папирос, а был праздник, нигде нельзя было достать табаку. Увидал это Ильич: “Эка беда, сейчас я достану”, и пошёл разыскивать папиросы по кафе, отыскал, принёс матери. Как-то незадолго уже до смерти говорит мне мать: “Нет, уж что, одна я в Россию не поеду, вместе с вами уж поеду”. Другой раз заговорила о религии. Она считала себя верующей, но в церковь не ходила годами, не постилась, не молилась, и вообще никакой роли религия в её жизни не играла; но не любила она разговоров на эту тему, а тут говорит: “Верила я в молодости, а как пожила, узнала жизнь, увидела: такие это всё пустяки”. Не раз заказывала она, чтобы, когда она умрёт, её сожгли. Домишко, где мы жили, был около самого бернского леса. И когда стало греть весеннее солнце, потянуло мать в лес. Пошли мы с ней, посидели на лавочке с полчаса, а потом еле дошла она домой, и на другой день началась у неё агония. Мы так и сделали, как она хотела, сожгли её в бернском крематории. Сидели мы с Владимиром Ильичом на кладбище, часа через два принёс нам сторож жестяную кружку с пеплом и указал, где зарыть пепел в землю».[104] Мать Крупской умерла 11/24 марта 1915 года. Может быть, потому и просила сжечь её после смерти, что надеялась: когда-нибудь перенесут её останки на родину. Урну-то перевозить за тридевять земель всё же легче, чем гроб. И, действительно, в 1969 году по постановлению ЦК КПСС её прах был перенесён из Берна в Ленинград.
Из рассказа Крупской может создаться впечатление, будто Елизавета Васильевна умерла чуть ли не атеисткой. Но вряд ли так было на самом деле. Сама Надежда Константиновна, как и Владимир Ильич, в Бога не верила и к религии относилась весьма негативно. И потому старалась приуменьшить религиозность Елизаветы Васильевны.
После смерти матери у Надежды Константиновны от нервного потрясения обострилась базедова болезнь. Владимир Ильич отправился с женой в санаторий, расположенный в местечке Зёренберг у отрогов Альп. Крупской здесь понравилось. Она писала одному из друзей: «…У нас тут очень недурно, такие же горки, как в Поронине, есть и более далёкие прогулки. Довольно красиво и достаточно пустынно, так как Soerenberg – 16 километров от железной дороги. Мы живём в пансионе, тут человек 30 швейцарцев ещё живёт, но мы имеем особую столовую и живём, как дома».[105]
Вот как рисует взаимоотношения в треугольнике Ленин – Арманд – Крупская Марсель Боди, бывший сотрудник советского посла в Норвегии Александры Коллонтай (она была подругой Инессы Арманд). Он опубликовал свой рассказ о встречах с Коллонтай в 1952 году во французском журнале Preuves. Боди служил в посольстве первым секретарём, и они часто вместе с Коллонтай гуляли в окрестностях Осло. Однажды речь зашла о ранней смерти Ленина. «Он не мог пережить Инессу Арманд», – заявила Александра Михайловна. И добавила: «Смерть Инессы ускорила его болезнь, ставшую роковой». «Инессы?» – удивился Боди, никогда прежде не слышавший этого имени. «Да, – подтвердила Коллонтай. – Когда в 1921 году (в действительности – в 1920-м. –
Сообщение Боди прокомментировал английский историк Луис Фишер: «Крупская осталась бы с Лениным по тем же причинам, что и многие другие жены в подобных обстоятельствах, но, кроме того, он был не только ее мужем, может быть и не в первую очередь мужем, а политическим руководителем, и она жертвовала собой ради его потребностей, даже если одной из потребностей была Инесса. Остаться с Лениным значило служить коммунистическому движению, её сильнейшей страсти. Жены часто подчиняют свою личную жизнь карьерам даже менее значительных людей. В конце концов, Ленин попросил ее не уходить. Но если бы он попросил ее уйти, она ушла бы, не вымолвив ни слова в его присутствии, не проронив ни слезы – партийная дисциплина».[107]
Историю о том, как Крупская предлагала Ленину уйти, Александра Михайловна наверняка слышала от самой Инессы. Той же о несостоявшемся разводе рассказала, конечно же, не Крупская, а Ленин. И уже одно то, что он ей рассказал
А уже знакомый нам Николай Валентинов роман Ленина с Инессой охарактеризовал так: «Ленин был глубоко увлечён, скажем, влюблён в Инессу Арманд – его компаньонку по большевистской партии. Влюблён, разумеется, по-своему, т. е., вероятно, поцелуй между разговором о предательстве меньшевиков и резолюцией, клеймящей капиталистических акул и империализм… Наружность Инессы, её интеллектуальное развитие, характер делали из неё фигуру, бесспорно, более яркую и интересную, чем довольно-таки бесцветная Крупская. Ленин ценил в Инессе пламенность, энергию, очень твёрдый характер, упорность…
Знала ли Крупская об отношениях между Лениным и Инессой? Не могла не знать, трудно было не заметить. Со слов… Коллонтай… Марсель Боди сообщает, что Крупская хотела “отстраниться”, но Ленин не шёл, не мог идти на такой разрыв. “Оставайся”, – просил он… Ленин не хотел расстаться с прошлым, он любил Крупскую и вместе с тем Инессу – налицо два параллельных чувства. Жизнь оказалась не влезающей ни в так называемые “революционные” декларации Колосова (имеется в виду главный герой понравившегося Ленину одноимённого рассказа Тургенева, который уходит от девушки, которую разлюбил, и его декларация о необходимости вовремя порвать с прошлой любовью: “О, господа, человек, который расстаётся с женщиной, некогда любимой, в тот горький и великий миг, когда он невольно сознаёт, что его сердце не всё, не вполне проникнуто ею, этот человек, поверьте мне, лучше и глубже понимает святость любви, чем те малодушные люди, которые от скуки, от слабости продолжают играть на полупорванных струнах своих вялых и чувствительных сердец”. –
Проблема развода, которую Ленин обсуждал с Арманд и Крупской, волновала его не только в личном, но и политическом плане. Накануне Первой мировой войны он опубликовал работу «О праве наций на самоопределение». Там он от вопроса о праве на расторжение брака плавно перешел к праву на политический развод – право на уход самоопределившихся наций из состава единого централизованного государства: «Роза Люксембург пишет в своей статье, что централизованное демократическое государство, вполне мирясь с автономией отдельных частей, должно оставить в ведении центрального парламента все важнейшие отрасли законодательства и, между прочим, законодательство о разводе. Эта заботливость об обеспечении центральной властью демократического государства свободы развода вполне понятна. Реакционеры против свободы развода, призывая к «осторожному обращению» с ней и крича, что она означает «распад семьи». Демократия же полагает, что реакционеры лицемерят, защищая на деле всевластие полиции и бюрократии, привилегии одного пола и худшее угнетение женщины; – что на деле свобода развода означает не «распад» семейных связей, а, напротив, укрепление их на единственно возможных и устойчивых в цивилизованном обществе демократических основаниях.
Обвинять сторонников свободы самоопределения, т. е. свободы отделения, в поощрении сепаратизма – такая же глупость и такое же лицемерие, как обвинять сторонников свободы развода в поощрении разрушения семейных связей. Подобно тому, как в буржуазном обществе против свободы развода выступают защитники привилегий и продажности, на которых строится буржуазный брак, так в капиталистическом государстве отрицание свободы самоопределения, т. е. отделения наций, означает лишь защиту привилегий господствующей нации и полицейских приёмов управления в ущерб демократическим».[109]
Поделиться книгой: