Помоги проекту - поделись книгой:
Шуршал под ногами безнадёжно перепутанный пазл. Март хмурился и поглядывал на святого отца, не решаясь потревожить своими попытками сложить хоть что-то, похожее на ответы, а тот шагал ссутулившись, и взгляд блуждал по опавшим листьям… но вот, зацепившись за луч – отблеск невидимого солнца, скользнул по деревьям, оттуда – на серые стены храма, потом дальше – вверх, на голубой глаз неба, что сиял высоко-высоко и над деревьями, и над храмом, и, наверное, над всеми головоломками мира… В конце концов святой отец улыбнулся, но улыбка его выглядела печальной.
– М-м-да-а… – вздохнул Март. – Всё оказалось значительно сложнее, чем я себе представлял.
– Сложность в предмете, о котором мы с вами сейчас рассуждаем, находит только ваш разум, Март, – сказал священник. – И то, лишь потому, что постижение истинной сути души, а тем более Духа, выше его компетенции. С позиции веры, к примеру, открывается совершенно иной взгляд на мир.
– Всё дело лишь в точке, с которой рассматривать данный вопрос… – нахмурился Март. – Но если другие точки недоступны… пока? Как быть? Как прояснить для себя духовную часть любви?
– Ну-у… Пожалуй, выход есть – это практика. Чтобы обойти барьеры разума, который существует исключительно за счёт объяснений, такой подход наиболее эффективен. Практика просто поставит тебя перед фактом. И, если не лениться и не терять терпения, она, как посеянное зерно…
– Так что делать-то? В чём практиковаться? – перебил Март настоятеля.
– Я же говорю: терпение! – усмехнулся священник. – Ну, например… Посади дерево. Заботься о нём, удобряй, защищай от непогоды и вредителей, а когда оно вырастет достаточно большим, а ты ощутишь привязанность к своему подопечному, оставь его, позволив расти самому по себе.
– Дать свободу?
– В какой-то мере. Ведь ваша связь, невидимая нить любви, она останется навсегда. И вот, сделав это, возможно, ты поймёшь, что такое бескорыстная любовь. И это приблизит тебя к постижению любви духовной.
– Всего лишь приблизит?! – не удержался от восклицания Март.
– Любовь требует постоянства и самоотречения. Любить – значит отдавать, как Создатель отдаёт своё дыхание человеку.
– Я понимаю, святой отец, прекрасно понимаю, но всё же – так долго! Это займёт так много времени! А вдруг на постижение духовной любви уйдёт вся жизнь?
– Поверьте, Март, душа стоит того, чтобы посвятить её освобождению всю свою жизнь целиком, без остатка. А время… Время не имеет значения в преддверии вечности.
– Освобождению? От чего?
– Освобождению от того, о чём мы с вами говорили: от диктата инстинктов, эмоций, разума – всего, чем является человек в материальном плане. По-настоящему любить способна лишь свободная от пут материального мира, чистая душа.
– Чем глубже вникаешь, тем сложнее видится задача… – помрачнел Март.
– Не расстраивайтесь преждевременно, молодой человек, это всего лишь разум ваш сопротивляется, не желая сдавать позиции.
– Но я не могу отключить его! Я не могу просто поверить – я должен знать! Может быть, это глупо, и я только раздражаю вас своими вопросами…
– Отнюдь! Это замечательно, что вы проявляете интерес к подобным вещам, и я рад, что имею возможность прояснить их для вас в меру сил! Мы – люди. Мы задаём вопросы. И каждое поколение задаёт их – одни и те же: «кто мы?», «куда идём?», «каково наше и лично моё место в этом мире?» Кажется, все ответы найдены давным-давно, однако церкви и служителям её необходимо давать ответ каждый раз: не ответят они – ответит кто-то другой! И этот «другой» может иметь планы вовсе не радужные для человека и его духовного совершенствования!
Март кивнул, соглашаясь. Вид же его при этом был озабоченный.
– И не отчаивайтесь, мой друг. «Растите в себе любовь, делитесь ею – и вы измените мир» – так говорят мудрецы. Ведь даже если найдётся всего один такой человек, который будет любить самоотверженно, бескорыстно…
– Я очень сомневаюсь, что один единственный человек способен что-то принципиально изменить в такой махине, как мир, – покачал головой Март.
– Не сомневайтесь! Но для этого, конечно, он, этот «единственный», должен быть особенным. Прежде всего, он должен иметь особенную душу, способную воспринимать человечество единым целым, единой душой. Не абстрактной, не сторонней и отдельной – своей собственной душой! То есть – самим собой! Душа всего человечества – в нём одном! И тогда каждый из людей увидит в нём себя и доверится ему! Но одновременно он должен иметь высшую цель, чёткую и ясную, иначе не он поведёт человечество, но человечество превратит его в своего раба. Да, он, так же как все, будет сомневаться и будет страдать, однако его любовь и его ответственность помогут преодолеть все преграды. Стать светочем – вот предназначение этого «единственного»! Стать символом – вот его судьба!
– Но… таким может быть только мессия! Вы говорите о Спасителе? – догадался Март.
– Верно.
– Однако перечисленные вами характеристики несколько… э-э… расплывчаты, абстрактны. Как же его можно будет узнать, не спутать с кем-то другим? Ведь эта задача посложнее, чем распознать в человеческом облике ангела!
– Всё просто: мессия – это тот, кого ждут не только верующие в его пришествие, его ждут все без исключения, хотя и не отдают себе в этом отчёта. И когда Спаситель придёт – его узнает каждый, не сомневайся!
Настоятель продолжал говорить, но Март уже не вслушивался в слова: поток мыслей нёс его параллельным курсом.
«Религия учит любить других, – рассуждал Март. – Но можно ли, к примеру, сделать так, чтобы полюбили тебя? Не мифическая… ну или пусть даже реальная, однако принципиально не поддающаяся постижению «Высшая сущность», но – конкретный человек? Или даже… ангел?»
Он не решился задать этот вопрос святому отцу, понимая, каков будет ответ.
Пребывая в надеждах, поисках и размышлениях, Март не заметил, как у его жизни образовалась новая грань – принципиально иная, не имеющая точек соприкосновения с обычной, суетной, заполненной бытовыми проблемами стороной. Он всё так же приходил в затерянный храм, однако, как ни надеялся на новую встречу, больше не видел там девушку-ангела.
Часть вторая. Ловушка для ангела
1
Бразилия, Индия, Камбоджа, острова Индонезии… Каракас, Варанаси, Рабат, Калькутта… Ради чего он внезапно сорвался с места? Что он искал? Чего хотел и зачем? Март и сам не ведал того. Он просто не в состоянии был остаться: некое беспокоящее чувство жгло изнутри, давило, выпихивало настойчиво прочь от друзей и знакомых, прочь из обычной размеренной жизни. И он ехал, летел, шёл… А неведомая сила всё не давала покоя, тормошила, гнала, не позволяя задерживаться подолгу на одном месте. Но где бы Март ни оказался, везде ему мерещился образ солнцеволосого ангела.
Скульптуры крылатых римских богинь вдруг приковывали взгляд Марта мимолётным сходством с его таинственной незнакомкой – которое пропадало тут же, стоило лишь внимательно приглядеться. И в надменных лицах изваяний египетских цариц Март находил знакомые черты – слишком трудноопределимые, чтобы назвать их наверняка. Но чаще всего Март видел Её в живописных шедеврах эпохи Возрождения. Он стоял подолгу возле полотен и фресок, с замершим сердцем наблюдая, как воспоминания и чувства его накладываются на творения мастеров прошлого, как сплавляются в единое целое, и вот – лёгкое свечение начинает исходить от очередной – Её! – фигуры и лика… Но видение внезапно обрывалось, будто терялась неустойчивая связь между элементами, и Март снова не мог понять, в чём же распознал он сходство.
Кто, кроме него, способен был наблюдать это чудо преображения неживого в живое? С кем он мог разделить свои бездыханную очарованность и немое благоговение перед этим волшебством? Март вглядывался в лица находившихся рядом людей – туристов, посетителей музеев… Нет, только мёртвые копии, слепки – жалкие карикатуры отражались в их глазах, только любопытство и досужий интерес читались в их мимике. Март был единственным свидетелем чуда.
Он жалел их – тех, кто лишён света, он желал донести до топтавшихся вокруг слепцов сияние истинных черт его Ангела! А ведь кто, в конечном счёте, кроме него самого, единственного зрячего, действительно имел возможность поймать этот неуловимый фантом? И, вдохновлённый и раззадоренный, Март брался за карандаш: глаза… профиль… линия шеи, плавно переходящая в изящный жест руки… Но и тут его ждала неудача: никак не получалось собрать воедино все, по-отдельности верно вроде бы схваченные, фрагменты. Разочарованный собственной бездарностью, в порыве отчаяния Март рвал рисунки. Однако, остыв, расправлял измятые листы, подклеивал и собирал обратно в альбом.
Март устал гадать, каким неведомым путём настолько разные, принадлежащие отдалённым друг от друга эпохам и цивилизациям персонажи сводятся в его глазах к одному – единственному, важному лично для него. Каждый из рукотворных объектов поклонения содержал в себе частицу будто разбросанного по миру и времени образа – это открытие стало неоспоримым фактом, и складывалось впечатление, что художники и скульпторы, что бы ни создавали, вдохновлялись совершенством одной и той же модели – навсегда покорившего их творческое воображение эталона. Но какой же силой обладала – и обладает – эта мистическая муза, если малый намёк на неё настолько одухотворил лики давно позабытых цариц и богинь, что те до сих пор притягивают к себе восхищённые взгляды смертных? И почему, как ни старается Март поймать и зафиксировать знакомый, буквально стоящий перед глазами облик, ему никак этого не удаётся? Может, причина кроется в том, что истинной основой ускользающего образа как раз и является его неполнота, недосказанность? Он, подобно айсбергу, даёт знать о себе, являя лишь видимую, физически воспринимаемую вершину, однако большая часть его остаётся погружена в глубины неясных и невыразимых ощущений – настолько невыразимых, что даже рука гения не в силах отобразить сей идеал в полной мере? Да возможно ли в таком случае в принципе передать столь нематериальные характеристики художественными средствами материального мира?!
Март не видел ответов на возникшие вопросы. Может быть, именно это вынуждало его продолжать бег, и он упрямо бежал – уже ни капли не сомневаясь, что в любом уголке мира найдёт Её. И – действительно не переставал находить!
Инфернальная картина огненных церемоний на Ганге и поражающий невиданной роскошью золотой колокол Мьянмы, величественная тройка «небесных старцев» Гизы и их щедро политые кровью безымянные братья с другого края света… Известные всему миру храмы и монастыри, омываемые полноводной рекой паломников, и изолированные от мира и постороннего взгляда поселения адептов эзотерических культов… Грандиозные празднества, впечатляющие своим масштабом (когда-то имевшие сакральный, истинно мистический смысл, но теперь – всего лишь подобия карнавалов, которые больше привлекают туристов, чем действительно верующих), и тайные мистерии, испокон веков доступные лишь избранным… Глубокий экстатический транс в многотысячной толпе – настолько слаженной, словно та управляется единой незримой рукой, и сугубо индивидуальные, контролируемые собственной волей эксперименты с изменёнными состояниями сознания… Странный и непредсказуемый путь выходил у любознательного искателя проблесков незримого мира в его колебаниях от безликого участника массовых действ до единственного свидетеля того, к чему не допускают случайных людей.
Люди… Удивительные, неординарные, странные: недостижимые лидеры харизматических сект, бродячие мудрецы, случайные наставники и просто безымянные попутчики… Видные и безвестные учителя, признанные и самопровозглашённые, что замечали они в глазах не усидевшего в гнезде птенца, кроме одержимости своим то ли полётом, то ли падением? Чем, каким таким знанием, не владели они, маститые знатоки человеческих душ и гении манипуляций, что не в силах были всерьёз заинтересовать и остановить хаос метаний неопытной птички?
Чудеса и загадки переполняют мир – Март прочувствовал это на себе. Однако никакие чудеса, никакие загадки внешнего мира – древние и современные, равно как и ошеломляющие эффекты практик познания внутренней вселенной – всего их спектра, вплоть до самых экзотичных и экстремальных, – не могли затмить той исключительной, единственной в своём роде энигмы, которую выслеживал Март и которая сама преследовала своего охотника неотступно!
Поворот головы, фигура, особенный жест… Время от времени Март улавливал самой периферией зрения что-то невероятно знакомое, и его будто током пронзало: Она! Она сама, собственной персоной – прямо здесь и сейчас! Где-то среди стаек любопытных туристов… или в хаосе праздничного шествия… или в потоке погружённых в собственные мысли прохожих… Март вскидывался, бросался в толпу, расталкивал недоумевающих людей… Снова ошибся. Или – не успел?..
Иногда, если путь его проходил через вовсе глухие места, где и собаку-то редко встретишь, Март ловил себя на том, что стоит неподвижно, без мыслей, созерцая в абсолютной тишине заходящее солнце. Круг расплавленного золота – идеальная форма, затмевающая все остальные формы и смыслы в этом мире, – захватывал дух и сознание! Этот вполне физический, но абсолютно недостижимый объект ещё сильнее, нежели скульптуры и картины, – до острой боли в груди! – напоминал, кричал о Ней! И Март впитывал, принимал в себя горячий золотой свет, словно тот являлся бесценным даром его Ангела, пока не утолял свою боль. И – снова двигался вперёд.
Города, пустыни, горные тропы… Далеко не сразу, но Март пришёл к пониманию, что, сам того не осознавая, продолжает начатую им однажды – ещё тогда, на студенческой вечеринке, – погоню за ангелом. Это открытие порядком озадачило Марта, закономерно приведя к раздумьям о том, следует ли ему остановиться, или…
2
…Март недовольно повертел в руках ботинки и снова надел, потуже завязал шнурки. Вздохнул: «Если так пойдёт и дальше, скоро буду топать босиком… Где же эта треклятая дорога?» Затем взобрался на валун, в тени которого сидел, и повернулся вокруг своей оси, осматриваясь: ни дороги, ни тропинки…
– Заблудился? – произнёс он вслух, и звук собственного голоса придал немного уверенности. – Да нет, вряд ли… По-моему, посёлок должен находиться где-то… там!
Март спрыгнул с валуна и направился к проходу между двумя скалами, торчавшими бессменными часовыми этих земель, быть может, с самого сотворения мира…
Шаг за шагом, шаг за шагом… Март брёл, уставившись себе под ноги. Даже мысли куда-то исчезли – будто отстали нечаянно да так и потерялись, заблудившись где-то среди разбросанных по земле одинаковых серых камней.
Камень за камнем, камень за камнем… Будто нарочно выложенные с равным интервалом – как раз, чтобы сделать шаг и увидеть ещё один, точно такой же, похожий на пропылившийся череп обломок. И ещё один. И ещё… Бессчётные в своей нескончаемой, подобно муравьиной тропе, веренице, невзрачные и ничем не примечательные, они мало выделялись на фоне нищей бесцветной земли, но сознание, раз зацепившись за их однообразный и точный, как отсчитываемый метрономом, ритм, уже не отпускало этот бесконечный пунктир.
Март напрочь потерял счёт и времени, и расстоянию. Сколько он уже прошагал так, бездумно переставляя ноги? Несколько минут? А может, время заклинило, и Март идёт уже целую вечность, повторяя и повторяя один и тот же шаг… Один и тот же… Один и тот же…
«Стоп!» – тревожное чувство кольнуло внутри, однако увязшее в переборе каменных чёток сознание Марта не в силах было расстаться с усвоенным ритмом – навязчиво-размеренным, но оттого предсказуемым и уютным, ведущим без рассуждений всё дальше и дальше, до самого конца существования… и ноги продолжали идти сами по себе, словно жили своей, независимой от воли человека, жизнью.
Нечто похожее бывало с Мартом, когда он, просыпаясь вдруг среди ночи от дурного сна, разлеплял глаза, видел свою комнату, но не способен был двинуть и пальцем. Однако сейчас выходило несколько иначе: тело Марта, наоборот, двигалось, но сознание, вялое и будто отсаженное в мутную стеклянную банку, точно так же не владело им, вопреки всё возраставшему пониманию ненормальности происходящего.
Март вдруг испугался не на шутку, и приступ паники, родившись где-то в районе живота, сжимающим нутро холодом в мгновенье ока взобрался к горлу. Дыхание прехватило. Перед глазами суматошной звенящей толпой забегали искры.
«Стоп!» – в отчаянии скомандовал Март взбунтовавшейся оболочке.
Одна нога чуть помедлила… другая, однако, не прекратила движения. В результате непослушные ходули заплелись и Март повалился на землю.
Удар! Что-то острое впилось в плечо и щёку. Резкая боль обожгла, и жаркая волна, растекаясь от эпицентра, омыла поверженного строптивого беглеца, заполнила руки и ноги колючими пузырьками. И сознание прояснилось, словно от удара разбилась его мутная стеклянная тюрьма.
Март, ощутив, наконец, с облегчением, что тело снова подчиняется ему, уселся, очумелый, прямо здесь же, на россыпи щебня. Отдышался, на разные лады пошевелил пальцами, всё меньше веря в произошедшее, растёр ладонями горящее лицо.
«Наваждение…»
Очень захотелось пить. Март проверил флягу – пуста. Ах, да! Он выпил последний глоток ещё до того, как прошёл меж двух скал! А вскоре вслед за этим – уснул на ходу…
Март поднял голову, соображая, куда же его занесло. Скал-близнецов нигде не наблюдалось, однако он обнаружил, что сидит у подножья высокого холма. Поодаль лохматющая коза флегматично общипывала кустарник. Узкая неровная полоса будто специально очищенной от камней и щебня земли, появляляясь из ниоткуда, шла наискосок… Тропа?! Незаметная, если не приглядываться специально, пересекая всю видимую ширину холма и исчезая временами за его краем (по всей видимости, огибая его по восходящей спирали), полоса каждый раз снова появлялась несколькими метрами выше, и складывалось впечатление, что по не крутому в общем-то склону проволокла своё тело гигантская змея, намотав на коническую возвышенность свой след-серпантин. Опасаясь спугнуть удачу, Март проследил эту дорожку – изгиб за изгибом, виток за витком – до самой вершины, где взгляд его упёрся в небольшую кособокую постройку, похожую на сарай.
«Жильё! Люди!»
Март вскочил и прямо поперёк петель до невозможности медлительной тропы поспешил наверх, к постройке. Только сейчас он ощутил, как гудят и дрожат от усталости ноги…
При ближайшем рассмотрении сарай оказался небольшой хижиной с плоской крышей. Построенное кое-как из сплетённых в щиты веток и когда-то обмазанное глиной (теперь значительно осыпавшейся), утлое жилище было окружено такой же утлой невысокой стеночкой, а по сути – валом камней, сложенных без связующего раствора, «наживую». Своей очевидной хлипкостью хижина напомнила Марту домик одного из трёх поросят, героев известной сказки. Однако ни поросят, ни какой иной живой души, помимо пасшейся под холмом козы, поблизости не наблюдалось.
«Возможно, внутри кто-нибудь есть? – предположил Март. – Та-а-к… – замешкался. – А где же вход?»
Обрывок истёртого ковра, что он принял поначалу за сохнувший на стене постройки половик, вдруг зашевелился, наружу высунулась рука и отвела обрывок в сторону. Из открывшегося проёма, пригнувшись, вышел старик.
Он был похож на засохшее дерево, обряженное в ветхое тряпьё, как иногда делают на фермах, чтобы отпугивать ворон или хищных птиц: три или четыре халата, наброшенных на тщедушное тело, перехватывал кушак с какими-то болтавшимися на нём мешочками и сплетёнными в неровные косицы шнурами, длинные тощие руки торчали из слишком коротких рукавов, и такие же ноги-палки, обутые в сандалии, виднелись из-под халатов. На голове старика было намотано подобие высокого тюрбана из тряпки когда-то оранжевого цвета (а может, и красного) – чудная конструкция напоминала накренившуюся от ветхости башню. Очень смуглое морщинистое лицо походило на засохшую прямо на ветке большую темноплодную смокву, которая лопнула поперёк косой трещиной рта, – а под трещиной прилип комок пожелтевшей пакли – пародия на бороду.
Старик смачно зевнул и потянулся со скрипом. Взгляд крупных, немного навыкате глаз-черносливин упал на Марта – и обитатель хижины застыл, раскорячившись. Теперь он совершенно точно походил на дерево-пугало. Охнув, старик проворчал что-то удивлённо и опустил руки. Выражение лица и подогнувшиеся в коленях ноги аборигена навели Марта на мысль, что тот готов задать стрекача, и он как мог постарался успокоить беднягу, заодно попытавшись расспросить о дороге к посёлку. Но либо Март слишком плохо владел местным наречием, либо сам старожил был чрезмерно ошарашен неожиданным появлением незнакомца, однако диалога не получалось – дедок лишь пялился на Марта и по-козьи жевал губами. Правда, и ретироваться не спешил.
Поняв тщетность своих языковых усилий, Март замолчал. Тогда старик хлопнул себя по лбу, залопотал что-то и, вцепившись в рукав куртки, потянул Марта ко входу в своё жилище. Март упёрся и предпринял было ещё одну попытку прояснить ситуацию, но вскоре плюнул и покорно последовал за хозяином хижины.
Внутри оказалось темновато, но старик убрал плетёный щит, прикрывавший окно, и Март смог, не напрягая зрения, разглядеть внутреннюю обстановку. Собственно, разглядывать-то было особо нечего: земляной пол с открытым очагом в центре, пара-тройка расползающихся от ветхости циновок возле, ларь в углу, изготовленный тем же способом, что и ставня (и явно той же рукой), да несколько поперечных жердей под низким потолком, на которых были развешены мешочки, какие-то веники и вообще не пойми что.
Старика будто прорвало – он балаболил не умолкая, и Март с облегчением понял, что всё-таки разбирает некоторые слова его речи. Слово за слово, и разговор пошёл. Диалект, на котором изъяснялся престарелый абориген, отличался от того, каким худо-бедно владел Март, но разница была не критична, и если разговаривать не очень быстро, то вполне можно было общаться. И в конце концов до Марта дошло, отчего так суетится хозяин: тот решил, что путник просит ночлега, и теперь, искренне опечаленный, сетовал на скудость обстановки и пищи.
Не переставая говорить, старик сунулся в ларь, и на циновке поновее, которой, видимо, не в первой было исполнять роль обеденного стола, появилась стопка лепёшек, кувшин, пара глиняных плошек и дурно пахнущий свёрток. Хозяин развернул тряпицу, и Март отшатнулся от специфически-резкого запаха, который источал большой сероватый комок. Из слов гостеприимного хозяина Март узнал, что это – сыр, по всей видимости козий.
Покончив с сервировкой стола, старик поглядел на Марта и задумчиво поскрёб в куцем пучке волос на подбородке.
– Хэм-м… – произнёс он. – Ночи в наших краях холодные… К тому же ты странно выглядишь. И пахнешь, – старик сморщил нос. – М-м-да-а… Но это поправимо!
Он снова полез в ларь – на этот раз глубоко, перегнувшись по пояс, – и вытянул отвратного вида шкуру. По знакомому амбре Март догадался – козью. Опасаясь обидеть хозяина, Март переборол брезгливость и натянул предложенное одеяние прямо поверх куртки, продев руки в широкие отверстия и неловко обхватив в талии снятым с потолочной жерди кушаком.
Старик снова поскрёб в бородёнке, но на этот раз от комментариев воздержался, – должно быть, вид чужеземца его устроил.
– Да ты садись, дорогой, садись! И кушай, кушай! – засияв приветливостью, он царским жестом простёр руки над циновкой с угощением. – Лепёшки не самые свежие, зато сыр – лучшего не сыщешь во всей округе!
Март не сомневался ни в том, ни в другом, если учесть вид лепёшек и то, что в «ближайшей округе» за целый день так и не встретил никаких признаков жилья. Он покивал благодарно и с натужной улыбкой уселся подле дастархана, лихорадочно соображая, как избежать некоторых сомнительных аспектов трапезы и при этом не обидеть наивного добряка-аборигена. В животе предательски заурчало.
– Кушай сколько сможешь: ты – гость! – торжественно, словно объявлял начало царского пира, провозгласил старик, и Марта поневоле передёрнуло. – А я присоединюсь позже, после заката. Сейчас я должен оставить тебя, чтобы вознести хвалу Создателю и Господину!
От сердца отлегло, и Март ещё раз – с неподдельнейшей искренностью! – поблагодарил щедрого хозяина за гостеприимство.
Старик вышел, а вскоре стихло и шарканье его сандалий по усыпавшей вершину холма щебёнке. Март окинул взглядом предложенный ему ужин, прикидывая возможные последствия трапезы. Хочешь не хочешь, а поесть придётся: он уже в полной мере ощутил, как свело от голода желудок…
Март грыз обломок картонной лепёшки, предварительно сдув с него пыль, прихлёбывал застоявшуюся воду из кувшина и думал о том, как давно уже он находится в пути. Минул целый год с начала его странствий, и, оглядываясь назад, можно было со всей уверенностью сказать, что это не время прошло, пронеся его, Марта, в своей стремнине через ограниченный рамками календаря отрезок, а сам Март прошёл, прошагал его лично, прожил день за днём от начала до конца, как не проходил, не проживал ещё ни одного года до того: самостоятельно, без помощи родных и поддержки друзей, сам по себе – наедине с собой, – ощущая и переживая каждый проносящийся сквозь него момент насыщенного как никогда – живого! – времени… Да, Март прошёл этот год – но к чему он пришёл? В чём итог? В том ли, что всего год промелькнул, а прежняя жизнь уже казалась полузабытым сном – скучным, линейным, муторным, состоящим из череды исключительно внешних событий и пронизанным сложной паутиной отношений – клейкими нитями вроде бы само собой разумеющихся условностей и ритуалов, за которыми, однако, Март совсем перестал угадывать хоть какой-нибудь смысл? Сколько же, оказывается, пустячного, ненужного и просто глупого оставил он в том сне! Единственные редкие пробуждения его от временами однообразного, временами суматошного, но всегда пустого бытия – встречи с ангелом…
На улице послышалось знакомое шарканье.
«Хозяин вернулся», – решил Март.
Однако войти тот не торопился. Он пошатался вокруг (Март слышал его тяжкие придыхания, как будто старый чудак тащил за собой кого-то, а тот, другой, упирался и кряхтел недовольно), затем раздалось поскрипывание и, вторя сварливому нытью рассохшейся древесины, стали подрагивать плетёные стены лачуги, а в них загремели глухо в неуверенном сбивчивом ритме разболтавшиеся кусочки глиняной обмазки, превращая хижину в подобие странной большой погремушки. Видимо, с противоположной от входа стороны к жилищу была приставлена лестница, и старик сейчас забирался по ней на крышу. Он сопел, отдувался, мычал временами натужно и вроде бубнил что-то – ругался? С потолка посыпалась труха.
«Он что, молиться там будет?»
И действительно, сверху негромко заныл, забормотал, заблеял вибрирующий по-стариковски голос. Марту стало любопытно, однако он постеснялся выйти наружу и посмотреть, чтобы ненароком не помешать старику.
3
Март любовался, как небо в окне хижины из розово-красного неуловимо превращается в фиолетовое, но темнота опустилась как-то сразу, будто задули, наконец, отгоравшую масляную лампу. Март невольно охнул: звёзды! Их было такое неимоверное количество, что казалось, Землю накрыли частым ситом, сквозь которое пробивается, мерцая, запредельный, наднебесный свет!
Явился хозяин – молча, будто не замечая в своём жилище никого постороннего. Он деловито поклацал чем-то, высекая искры, и фитиль в глиняной плошке загорелся оранжевым чадящим огоньком. Этим огоньком был подожжён брошенный в очаг пучок веток. Затем старик водрузил на окно плетёную ставню и уселся напротив Марта.
– Покушал? Ай, молодец! – наконец обратил он внимание на гостя и улыбнулся от уха до уха, блеснув неполным рядом жёлтых кривых зубов. – Теперь-то я могу узнать твоё имя?
– Моё имя – Март.
– Странное имя для человека… – старик перестал улыбаться. – Ты ведь человек? – и настороженно блеснул глазами.
– А-а-э-э… Ну конечно! – растерялся, сбитый с толку странным вопросом, Март. – А как же может быть по-другому?
– Ты уверен? – не отставал старик.
– Абсолютно!
– Ты как-то тянул с тем, чтобы назваться, когда явился прямо передо мной из ниоткуда. И сейчас вот тоже… – старик глядел с подозрением. – Потому мне показалось…
– Прости, что не представился сразу, это было невежливо, – поспешил успокоить хозяина Март: поди угадай, что там за мысли крутятся в голове тёмного дикаря, а Марту вовсе не улыбалось ночевать в каменной пустыне под открытым небом – здесь и днём-то не слишком уютно.
Поделиться книгой: