Помоги проекту - поделись книгой:
А ведь ни за что – просто удобно, хороший способ давить на женщин. И неохота связываться, все ж надо организовать, да еще пойдут слезы-мольбы, зачем это. Обыскивать ребенка, опять же, непонятно как. Проще запретить – и все. Пусть забудет поскорей, ему же лучше.
И если дети в больницах, лишенные возможности быть с мамой, вызывают сочувствие у всех (кроме медработников, ага), то эти – нет. Они ж дети «преступниц». Они ж «своим матерям не нужны, а то бы они думали головой, что делают». Это не та, не настоящая привязанность, не как у «порядочных граждан». Это не дети, это не тоска, это не любовь.
В какой же жестокой дикости мы до сих пор живем! И не знаем, пока не коснется нас самих или тех, кого мы выделили из общей массы, «своих». Я вот не знала, что все так. Вернее, знала, что есть вроде такие правила, встречались же по работе дети заключенных, но как-то не впускала в сознание, что происходит на самом деле. Например, что это действует и для женщин в СИЗО, вообще пока не признанных виновными. А для детей они уже казнены. Это в норму возведенное жестокое обращение с детьми, гораздо более жестокое, чем физические наказания или «плохой уход».
Ребенка, чья мать попала в эти жернова, искусственно делают сиротой, обрекают на все муки тоски и потери. Даже если он не сирота по закону, в эмоциональном, душевном плане он мать теряет. Особенно если маленький.
Большая очередь
Имела сегодня любопытный диалог с чиновницей из московского департамента соцзащиты, мы на записи телепередачи «Право голоса» были. Обсуждали, нужно ли создавать Министерство сирот.
У нас, говорит, очередь из желающих усыновить.
Я говорю: нет у вас никакой очереди, не дезинформируйте народ.
– Есть, есть, вот люди ждут полтора года.
– Тогда почему у вас до сих пор не то что детские дома – дома ребенка не опустели?
– Так им те дети, которые есть, не подходят по тем или иным параметрам. Там же знаете, какие. Гастарбайтеры в основном оставляют.
– Это значит, что у вас нет очереди. У вас нет очереди на тех детей, которые у вас есть в учреждениях. Какое вам дело до очереди на кем-то придуманных себе виртуальных детей?
– Да как же нет, вот же у нас лежат списки, они и документы собрали, заключения получили. Ну, не готовы они национальных брать. Люди же имеют право брать такого ребенка, которого они хотят.
– В каком законе написано, что можно пойти и взять себе готовенького ребенка такого, как хочешь?
– (глубокая задумчивость)
– Почему вас вообще интересует, кто какого ребенка себе намечтал? Вам нужно устраивать тех, что есть. И у вас нет на них очереди. Ваша работа – ребенку семью искать, реально существующему ребенку, национальный он или какой.
– А, ну в этом смысле…
Да, именно в этом смысле. Они по-прежнему работают в парадигме «ребенок для семьи». И они сами уверены, что национального никто не возьмет. Как, скажите, можно устраивать детей, исходя заранее из того, что они никому даром не нужны? И какое Министерство тут может помочь, если такое в головах у всех, снизу доверху?
А в Смоленске было вообще нечто новое
Это был семинар с последующей стратегической сессией для двух учреждений: детдома и интерната. Учреждений неплохих, с «традициями» и заинтересованными педагогами, с хорошим отношением к детям, но в целом довольно традиционных.
Сначала я два дня им рассказывала и показывала, почему для детей плохо то, что есть, и почему им с детьми трудно. Это, конечно, разные чувства вызывало, участников накрывало то виной, то жалостью, то протестом. Но было важно, что люди все это были готовы чувствовать, осознавать, и самим себе не врали.
То есть я считаю очень хорошей исходной точкой, когда сотрудник интерната говорит: «Я понимаю, что детям нужны семьи, и что нам нужна служба по семейному устройству, и по работе с кровной семьей, но если всех разберут, мы же останемся без работы». Это нормально, это честно и это на сто порядков лучше, чем лицемерное и слащавое: «да мы же любим их как родных, да им у нас лучше, да у нас же специалисты, и вообще, кто ж их возьмет – это ж такие дети».
От осознания исходного противоречия интересов детей и сотрудников уже можно отталкиваться. Потому что жизнь – игра с ненулевой суммой, и в ней вовсе не обязательно если одни выиграют, то другие должны проиграть. Если найти действительно правильное решение, выигрывают обычно все.
Собственно, именно это мы и попытались сделать на последующей стратегической сессии: вывести людей из состояния «ах, мы бедные-несчастные, детдом закроют и нас выгонят, но выступать против нельзя, мы ж не сволочи какие» и предложить подумать о своем учреждении в режиме стратегического планирования и целеполагания. То есть: как нам преобразовать наше учреждение из «детохранилища», которое детей травмирует и делает нежизнеспособными, в современный центр по профилактике и преодолению сиротства, в котором бы у детей: а) не рвались и по возможности восстанавливались связи с кровной семьей; б) во время пребывания в учреждении дети бы жили в максимально человеческих, приближенных к обычной жизни условиях; в) повышались бы их шансы на успешное устройство в принимающие семьи, если в свои вернуться нереально.
Два педколлектива работали параллельно, а мы между ними бегали и помогали (мы – это я и муж мой, которого я поставила под ружье, ибо он умеет эти все стратегические сессии гораздо лучше меня, и вообще его сложнее смести бурной групповой динамикой).
Надо сказать, процесс получился впечатляющим. Особенно азарт участников. Мы не могли их выгнать ни на обед, ни на кофе-паузу.
Группа детдома – там и так много всего уже изменено, а директор как именно лидер команды – просто супер, – исписали три огромных флипчартовых листа мелким почерком – цели, риски, ресурсы, дорожная карта перемен. Группа интерната листы исписать не успела, но на защите проекта выпалила столько всего с такой скоростью и плотностью, что мы только рты пооткрывали. Кое-где их занесло, но на то и обратная связь группы – риски сразу обсудили.
Конечно, за один день они могли успеть только общие наметки сделать, впереди много обсуждений, попыток, разочарований и всякого разного. Это только начало, даже еще не первый шаг, а нулевой. Дай им Бог сил, здравого смысла и немного везения. И умного начальства. И толковых спонсоров (кстати, для них очень много делают их бывшие воспитанники, которые от них были усыновлены в США и сейчас уже выросли). И здоровья побольше. А единороссы пусть к ним не едут, не путаются под ногами.
Но я что хочу сказать.
Поразительно, как меняются люди, когда хоть на время стряхивают с себя виктимность. Те же самые люди, которые в первый день привычно жаловались на судьбу, начальство, зарплату, очернение в СМИ и то, что «нас не уважают». На третий день прозвучало: «Надо заставить с нами считаться». Как только в ответ на какую-то идею кто-то привычно заводил: «да мы не можем, да нам не дадут, да не положено», – тут же два или три человека отвечали вполне конкретными идеями, как сделать, чтобы смочь, чтобы дали, чтобы стало положено. Я не знаю, насколько это прочно, но оно есть.
И еще. Чем больше общаюсь с самыми разными коллегами (в широком смысле, людьми из сферы) в разных регионах, тем больше видно: на уровне глубинных, базовых ценностей мы совпадаем. Есть исключения, но с большинством, с тремя четвертями примерно – совпадаем.
Даже если они по конкретным вопросам думали всегда иначе. Или вообще о чем-то не задумывались, действовали по инерции. Правильный образ, небольшой сдвиг взгляда – и возникает вольтова дуга взаимопонимания. С внутренне чужими так не бывает.
Когда-то мне казалось, что миссия ИРСУ (Института развития семейного устройства) – менять систему ценностей у специалистов. Ни фига. Ее не поменяешь извне никакими тренингами. Можно только дать синхронизирующий импульс. Можно только быть с ними открытым, честным и уязвимым, и тогда получишь в ответ их подлинные, а не привычно-защитные мысли и чувства.
Миссия – обращаться к тому, что в людях уже есть, но они дали себе заморочить голову, что это стыдно, невозможно, «не принято», дали себя убедить, что норма – это черствость, цинизм, барыжничество и лицемерие. И когда они просто слышат от кого-то: ребята, это мы с вами нормальные, а не они, вот, смотрите, я тоже так думаю и чувствую, как вы, я ПОЗВОЛЯЮ СЕБЕ так думать и чувствовать, они становятся – не другими, нет, а как раз теми самыми, какие они и есть на самом деле. Хотя бы на один день, а хочется надеяться, что и на дольше. И они себе такими – нравятся, хоть и страшновато порой.
Когда уезжали из Смоленска, к нам не пришло такси. Что-то втуляли сначала, что машина застряла, потом, что придет другая, потом, что другой нету, потом, что ту, что уже не застряла, задержали гибддшники. И так минут 40. А до поезда уже полчаса. А мы в пригородном санатории, где был семинар, и там такая дорога в колдобинах и во льду идет к трассе, и темень, и никого, а у девушки Саши, организатора, еще огромный чемодан на колесиках. Мы поплелись, скользя и чертыхаясь, – а что делать? Единственный шанс – поймать попутку. Утром меня в Питере группа ждет, если не успею на этот поезд, не успею перепрыгнуть в «Сапсан», а люди со всей Ленобласти приехали.
Тут нас обгоняет черный шикарный джип, муж голосует, но я говорю: «Да не, эти не остановятся, зачем им извозом-то баловаться». Джип и правда проезжает мимо. А потом вдруг тормозит и сдает задом. В нем молодая пара, заднее сидение завалено сумками. На лету вникнув в ситуацию, они очень быстро разгребают сидение, мы впихиваемся, и нас со свистом доставляют к поезду. На вопрос: «Сколько мы… вам должны», – ответили: «Не все в жизни сводится к деньгам», – то ли со смехом, то ли всерьез.
25 мая
Вчера в Петрозаводске на втором дне семинара для специалистов про подростков с травмами привязанности вдруг пошел разговор о том, каково подросткам в детдомах. В Карелии службы семейного устройства в основном при учреждениях, но не по инициативе учреждений. Это такой особый экстремальный жанр существования.
Говорили о том, почему так сложно с подростками воспитателям и почему так плохо самим подросткам. Ну, и пошли примеры и ситуации.
Как любыми способами не отдают в семью детей «удобных»: контактных, послушных, помогающих. При этом любыми же способами готовы сбагрить детей неудобных, протестующих, убегающих, нарушающих правила. Хоть куда сбагрить: хоть в коррекционку, хоть в спецшколу для правонарушителей – представитель детдома в суде сам выступает за то, чтобы воспитанника посадить в эту тюрьму для детей.
Как не дают встретиться с родными ребенку помладше: «а то будет к ним стремиться, пусть лучше скорее забудет и у нас привыкает», – но при этом готовы отдать пятнадцатилетнюю «неудобную» девочку под опеку стоюродной бабке, у которой живет не просыхающий отчим.
Как отправляют в психушки за крики и грубость, за побеги.
Как отдают охране приказ не пускать в детдом бывших воспитанников, которым иногда пойти некуда и обратиться не к кому, кроме своих прежних воспитателей, а им запрещено «приваживать» – кабы чего не натворили.
А было как раз 25 мая, и мы поздравляли всей группой одну участницу, маму выпускницы, которая убегала к дочке на последний звонок.
И так вдруг ярко я себе представила, что во всех этих самых детдомах и интернатах прямо сейчас, в эти минуты, стоят на сценах нарядные директора и завы по воспитательной работе. Те самые, которые в судах требуют посадить детей в тюрьму и которые запрещают детей на порог пускать. Те самые, которые отправляют детей под аминазин или подкладывают девчонку пьяному отчиму, лишь бы с себя снять ответственность. Стоят и говорят проникновенным голосом текст, который я знаю дословно.
Про «этот дом всегда будет вашим родным домом».
Про «вы все – наши родные дети, в вас вложена частица нашей души».
Про «здесь дали вам старт, дали крылья».
И у них слезы на глазах. И руки растроганно сжимают букет от благодарных воспитанников. И в эти минуты они верят абсолютно в каждое свое слово.
А если они не справятся?
Эти слова часто приходится слышать.
Иногда они звучат пафосно-манипулятивно, чтобы оправдать нежелание отдавать детей в семьи (их очень любят некоторые директора ДД, хотя сами, отправляя трудного ребенка из учреждения куда подальше, вовсе не считают, что «не справились»).
Иногда с искренним ужасом – а вдруг не справятся, вернут, ребенку-то каково?
Иногда от самих будущих и действующих приемных родителей: а если все будет (было) зря, если не сможем помочь, если все равно ребенок пойдет по наклонной дорожке?
Я их много видела, несправившихся, работа такая.
Иногда удается в последний момент подхватить и помочь. Иногда нет.
Иногда сам ребенок уходит из семьи, иногда отдают, иногда забирает опека.
Иногда люди честно говорят: мы не смогли. Иногда на ребенка валят: не такой, не сякой, больной, ненормальный.
Это всегда все очень невесело и непросто. И порой кажется, что все напрасно, и лучше вообще никого никуда не устраивать, и хочется все бросить к чертям. Это мне, со стороны. А «несправившимся» еще тяжелее. Не говоря уже о ребенке.
В такие моменты я всегда вспоминаю одну историю. Историю мальчика, с которым не справились. Который пошел по наклонной. Который, как в любимых желтой прессой ужастиках «про пригретых на груди генетически порочных детей», ограбил с дружками семью, вложившую в него столько сил. Который убегал, врал, воровал, и не желал никаких отношений с приемными родителями и с родными сестрами. Который сел, а потом снова сел, и его приемная мама много лет жила с этой болью в душе – не смогла помочь, подвела, не спасла, не справилась.
Так получилось, что с этим бывшим мальчиком, тогда уже зрелым человеком, я познакомилась до того, как узнала его историю.
Кого я увидела? Молодого сильного мужчину. Веселого, доброго, уверенного, готового помочь.
С нежной иронией он общался с женой, с сестрами, с приемной мамой.
Было видно, как в доме рады его приходу, и видно, как он рад приходить сюда.
Было видно, что это очень хороший человек, внутренне, до глубины души хороший, все для себя в жизни решивший – правильно.
И видно, что он любит, любим, и счастлив. Они с женой обсуждали усыновление ребенка.
Но не успели.
Год назад Саши не стало. Скоротечный рак мозга.
Я вспоминаю его в тот день, когда он показывал нам свое любимое место: родник в глубине леса, с хрустальной ледяной водой. Каким юным вдруг стало его обветренное лицо, как у мальчишки, который показывает новым друзьям свое сокровище и ревниво смотрит: понравилось ли? Словно проживал свое непрожитое детство в эти минуты.
Саша не знал, наверное, но я часто на семинарах рассказываю его историю, и привожу его слова, сказанные приемной маме: «Я бы и сам тогда с собой не справился… Если бы я в семье не пожил, точно бы не выбрался… Меня спасло, что я всегда помнил, что есть еще другая, нормальная жизнь».
И приемные родители, иногда уже совсем приунывшие и отчаявшиеся, светлеют лицом, всхлипывают и говорят: а и правда, может, еще все наладится. Мо-жет, он позже поймет. Может, не пропадет все, что между нами есть.
Не пропадет. Любовь и забота никогда не пропадают. Даже если какому-то ребенку их не хватит, чтобы преодолеть боль внутри. Даже если внешне все не станет благополучно. Но это выбор, это шанс, это возможность узнать, что «есть еще другая нормальная жизнь».
Поэтому я готова работать и в тех случаях, когда вовсе нет гарантий, что «справятся». В жизни вообще нет гарантий. Мы можем только любить, страдать, помогать и верить, что все не зря.
Эта история, рассказ о Сашиной жизни – его подарок нам всем.
Он и не представлял, как многим людям помог и еще поможет – просто историей своей жизни.
Спасибо ему за эту историю и вечная память.
Про тайну
Просто посыпались тяжелые ситуации с подростками с тайной усыновления.
И, конечно, там всегда не только в тайне дело. Но со всем остальным можно работать. А с проблемами, вызванными тайной, – ничего не сделаешь. Открывать ее в этом возрасте, да еще на фоне конфликтов и кризиса в отношениях – рискованный ход с непредсказуемыми последствиями.
Как же всем начинающим приемным родителям хочется сказать: «пожалуйста, я вас очень прошу: не обрекайте себя и своего ребенка на этот кошмар, когда его корежит изнутри от того, что вы даже не можете назвать ему словами, не можете его про это пожалеть, не можете отправить его про это поработать с психологом, потому что этого как будто нет. Тайна».
И когда ваш любимый ребенок в отчаянии повторяет – по глупому поводу, из-за задачки или ссоры с компанией приятелей: «У меня нет шансов, со мной все всегда будет плохо, мне нет места в жизни», – вы вынуждены говорить в ответ ничего не дающие благоглупости. Когда он злится на вас, сам не зная почему, а вы объяснить не можете. Когда он делает словно назло все, чтобы показать: он не ваш, он чужой, чтобы наконец вы произнесли это вслух, а вам так хочется, если честно…
Очень часто говорят о том, что тайна – это ложь ребенку, которую он не простит, что это бомба, которая может взорваться в самый неподходящий момент.
Все это так.
Но для меня самое ужасное в тайне то, что это чулан, в который ребенка запирают с его болью – одного. Отдают ей на растерзание. А сами родители стоят за дверью и повторяют про «мы тебя любим» и «надо просто постараться».
Это, конечно, касается не только усыновленных детей.
Любая пережитая ребенком боль, травма, потеря не должна быть запрещена к обсуждению, явно или неявно. Все эти «не надо его расстраивать, пусть скорее забудет, мы его бережем от этих разговоров» есть просто оставление без помощи, по малодушию ли, по незнанию, по традиции, по собственной неспособности выдерживать чувства.
Пожалуйста, не делайте так.
Он не забудет, ваша любовь и забота сами по себе не отменят того, что уже было. Травма может накрывать через годы, особенно если имела место в самые ранние, досознательные, дословесные месяцы жизни. Спусковым крючком могут стать разлука, ссора с близкими, чье-то отвержение, какая-то неудача. И накрывшие депрессия, отчаяние, ярость или бессилие будут совсем вроде бы неадекватны поводу.
Вы же не стали бы скрывать от ребенка, что у него диабет или астма, рискуя его жизнью? С ними можно жить и быть счастливым, нужно просто уметь позаботиться о себе в некоторых ситуациях.
Поделиться книгой: